home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава двадцатая

— Ну, офигеть теперь, — сказал Гусев. — Можно уже идти в циркачи записываться.

Березкин смотрел на него заинтересованно и несколько удивленно. И, может быть, с опаской. На самом деле, Гусев был плохим физиономистом и поручиться за то, что правильно счел эмоции лица собеседника, не мог. Пусть даже это было его собственное лицо.

— Надеюсь, эта ложка не была дорога тебе, как память, — сказал Гусев, выпрямляя столовый прибор руками

— Давно ты так умеешь?

— Вот только что научился.

— Может быть, это и есть ответ?

— Может быть, — согласился Гусев. — Но на какой вопрос?

— Повторить фокус сможешь?

— Черт его знает, — Гусев посмотрел на ложку, снова прямую. Слегка расфокусировал зрение, повел глазами… Ложка согнулась. — Могу.

— Круто.

— Вообще не круто, — сказал Гусев. — Телекинез какой-то. Только вот практического применения нет. Кроме, опять же, цирка.

— Добро пожаловать в реальный мир, Нео.

— Очень смешно, — сказал Гусев.

— А еще что-нибудь можешь? Пулю остановить, например?

— Даже пробовать не собираюсь, — сказал Гусев.

Березкин взял ложку, повертел ее в руках, бросил на стол.

— У меня не получается, — сказал он.

— Одной головной болью меньше, — прокомментировал Гусев.

— Ладно, черт с ним, — Березкин, было поднявшийся на ноги, сел обратно за стол, сложил руки домиком и посмотрел на Гусева поверх получившейся конструкции. — Курить хочешь?

— Хочу, — сказал Гусев. — А откуда ты знаешь…

— Кури, — сказал Березкин. — Нам с тобой действительно надо серьезно поговорить.

— О чем?

— О том, почему ты здесь, — сказал Березкин.

— А, ясно, — Гусев достал из кармана сигареты. — Пепел куда стряхивать?

— Да все равно. Хоть на пол.

— Воспользуюсь блюдцем, — решил Гусев. — Итак, в чем там дело?

— Дело в том, что ты пришел ко мне не случайно, — сказал Березкин.

— Это есть факт, в подтверждении не нуждающийся, — согласился Гусев. — Что еще?

— Но когда я говорил о том, почему ты здесь, я имел в виду не это «здесь», — Березкин нарисовал рукой маленький круг. — А здесь вообще.

Второй круг, видимо, должен был подразумевать всю вселенную.

— Занятно, — сказал Гусев. — Так ты философ, что ли?

— Не в большей степени, чем ты сам, — сказал Березкин.

— Жаль, — сказал Гусев. — Я-то думал, что ты мне сейчас о смысле жизни начнешь задвигать.

Березкин снова потер ухо.

— Особого смысла в жизни нет, — сказал он. — Но, как бы это помягче сказать… в данной ситуации это не имеет для тебя никакого значения.

— Любопытное заявление. Теперь я, видимо, должен спросить, почему так?

— Потому что ты не совсем жив, — сказал Березкин. — И я — не твой клон.

— А кто?

— Ты сам. Твое альтер-эго, если хочешь. Разве этот случай с ложкой не открыл тебе глаза?

— На что? — спросил Гусев.

— На то, что этот мир нереален, — сказал Березкин. — Я ведь не случайно напомнил тебе про Нео. Это — маркер, который должен сообщить тебе о искусственном происхождении всего вокруг.

— Типа, сейчас четыре тысячи черт знает, какой год, компьютеры поработили человечество и все мы в Матрице? — уточнил Гусев. — Учти, коды доступа к Зиону я тебе все равно не скажу.

— Все не так просто и я не агент Смит, — сказал Борис. — Ты не в Матрице, ты в виртуальном мире. И кроме тебя, здесь больше никого нет.

— Шизофрения косила наши ряды, — вздохнул Гусев. — А ты тогда кто?

— Порождение твоего разума, по большей части. Именно ты придал мне такую форму.

— Видимо, мой разум не так уж изобретателен, — сказал Гусев. — А по меньшей части ты кто?

— До этого мы еще дойдем, — сказал Борис. — Обещаю, ты получишь ответы на все твои вопросы.

— Весьма сомнительно, но ты все же начинай излагать, — Гусев воспользовался блюдцем.

— Знаешь, в чем главная проблема крионики?

— Она чертовски дорогая.

— Я имею в виду техническую сторону вопроса, — сказал Борис. — Главная проблема, с которой сталкиваются криоинженеры, это смерть мозга от кислородного голодания. Человека, умершего от, скажем, инфаркта, можно заморозить, вырастить ему новое сердце, разморозить, провести операцию по пересадке, но в результате получится все равно овощ с отключенным сознанием. Идеальные условия для криозаморозки — это если пациент умирает в крио-клинике, а рядом стоят врачи и техники с готовым оборудованием, но в жизни, как ты сам понимаешь, такие условия встречаются нечасто. Люди в основном умирают совсем не так.

— Угу, — сказал Гусев.

— Сейчас эту проблему научились решать, — сказал Березкин. — Мозг можно стимулировать извне, налаживая разрушенные связи и восстанавливая нейронные сети. Это долгий, кропотливый и очень болезненный для человека процесс.

— Было бы странно, если бы это получалось быстро и легко, — согласился Гусев. — И что дальше?

— Сознание человека, подвергающегося этому процессу, начинает оживать задолго до его окончания, — сказал Березкин. — И тогда его помещают в искусственный мир, своего рода виртуальность, созданную лишь для него одного.

— Для каких целей?

— По большей части, для медицинских. В виртуальном мире пациент не испытывает боли, которую терпит его организм в реальности. Кроме того, проживая новую жизнь, мысля, получая новые ощущения, принимая решения и делая выбор, пациент положительно влияет на процесс восстановления, ускоряя его в разы. Ведь механизмы действуют все те же самые, что и в реальной жизни.

— Выходит, ты пытаешься мне намекнуть, что вокруг меня совсем не будущее?

— Нет, только твои представления о нем, — сказал Березкин. — Та же ложка, которую ты только что согнул. Откуда она? Правильно, из Матрицы. Ее бы здесь не было, если бы в своей настоящей жизни ты не смотрел этого фильма. Искусственную реальность формируешь ты сам, она берет образы из твоей памяти и твоего подсознания. Фильмы, которые ты когда-то смотрел, книги, которые ты когда-то читал. Она построена на твоих желаниях и на твоих страхах.

— Страхов тут явно больше, чем желаний, — сказал Гусев.

— Причем, ты сам уже можешь не помнить, что смотрел те или иные фильмы, а подсознание все равно подсунет их в виртуальность, — сказал Березкин. — Потому что подсознание не забывает. Оно хранит весь твой жизненный опыт и использует его…

— Стоп, — сказал Гусев. — Если весь этот мир замкнут на меня и состоит из вывертов моего мозга, кто тогда ты и откуда взялся? Если ты тоже часть меня, как же ты можешь рассказывать мне вещи, о которых я не знаю?

— Я — голос извне, вестник большого мира, — сказал Борис. — Форму ты придал мне сам, а содержание идет от медицинского консультанта, который подключился к твоей системе жизнеобеспечения. И да, меня на самом еле зовут Борис, только на самом деле я абсолютно на тебя не похож.

— Тогда почему же ты меня сначала в квартиру не пускал, консультант? Почему сразу все не сказал?

— Потому что сначала следовало установить контакт, — сказал Борис. — Поговорить на отвлеченные темы, и лишь потом, когда подвернется случай, рассказать правду. А уж когда ты ложки начал гнуть, я и понял, вот он, тот самый момент.

— А если бы не начал?

— Тогда бы я все равно рассказал, — сказал Борис. — Может быть, чуть позже. На пятнадцать минут или полчаса, или твой разум придал мне какую-то другую форму, и правду ты бы узнал от кого-то другого. От того же Макса, например.

— Я должен был узнать правду именно сегодня? — уточнил Гусев. — Почему?

— Потому что процесс восстановления подходит к концу, и тебе скоро надо будет просыпаться, — сказал Борис. — И мы увидимся с тобой уже в реальном мире, и тогда я действительно поздравлю тебя с началом твоей новой жизни.

— Мне что-то нужно делать? Как-то подготовиться? — спросил Гусев.

— Нет, делать ничего не нужно. Важно лишь одно — ты должен знать, что мир, который окружает тебя сейчас, на самом деле не существует и скоро закончится.

Гусев затушил окурок в пепельнице и тут же прикурил новую сигарету.

— Выходит, я все это придумал себе сам?

— Придумал или вспомнил. Тебе нужны доказательства?

— Хотелось бы.

Березкин дернул головой.

— Самое очевидное — это Черная Лотерея, — сказал он. — Вспомни «Седьмую жертву» Шекли или его же «Цивилизацию статуса», там тоже был похожий эпизод. «Бегущего человека» Кинга или одноименный фильм со Шварценеггером. Этот мир — лоскутное одеяло, которое сшил ты сам. Из того, что видел, читал или о чем думал.

— Довольно слабый аргумент, должен сказать, — заявил Гусев. — Фантасты написали столько всего, что, порывшись в груде книг, можно выудить пару-другую удачных прогнозов практически к любому пути развития. Если вдуматься, даже вот этот самый наш с тобой разговор тоже глубоко вторичен. Помнится, в другом фильме Шварценеггера его героя как раз убеждали, что он заблудился в собственных воспоминаниях и уговаривали сдаться врагу.[11]

— Я тебе не враг.

— Но и не друг, — сказал Гусев.

— Я хочу только облегчить твою адаптацию к новой жизни, — сказал Борис. — И она пройдет куда проще и безболезненнее, если ты поверишь в то, что сейчас тебя окружают иллюзии. Иначе тебе будет очень тяжело с ними расставаться.

— С иллюзиями вообще тяжело расставаться, — философски заметил Гусев. — Но по этому миру я скучать точно не буду.

— Хотя получилось у тебя любопытно.

— Ага, — сказал Гусев. — Получается, что эта чертова охота была всего лишь салочками, и я, как какой-то глупый пес, гонялся за собственным хвостом?

— Скорее, убегал от него.

— Но что-то могло мне повредить?

— Физически — нет.

— Я вообще могу умереть в этом мире?

— Если сам того захочешь. Это же твой мир.

— И что будет, если я умру?

— С миром? Он исчезнет.

— Со мной.

— Я точно не знаю, — сказал Борис. — Может быть, ты начнешь все сначала, может быть, воскреснешь в каком-то другом мире.

— Но в реальности, данной вам в ощущениях, в себя так и не приду?

Березкин покачал головой.

— До окончания процедуры это невозможно.

— И сколько осталось до конца процедуры?

— В реальности — несколько суток. Но время в наших мирах течет неодинаково. Линейной зависимости тут нет. Может быть, пройдет пара недель, может быть, для этого потребуется год.

— Но не больше?

— Едва ли больше.

Гусев внимательно смотрел на лицо Березкина. Героя, убеждавшего Шварценеггера в нереальности происходящего, выдал тот факт, что он потел и вообще очень нервничал. Березкин не потел, а если и нервничал, то это можно было объяснить вывертами гусевского подсознания.

Гусев пожалел, что не обладает талантами доктора Лайтмена.[12] Тот по одному дрожанию левой икры мог бы сделать выводы о правдивости рассказа Березкина. Вот Борис головой трясет и ухо постоянно чешет, это что означает? Кто бы знал.

Конечно, теория о виртуальности объяснила бы все нелепости и дурацкие законы. Но если этот мир придуман самим Гусевым, почему же на него, демиурга и творца, постоянно сыплются всякие неприятности? Как из рога изобилия и прямо на голову.

— Ты мне все еще не веришь, — констатировал Борис.

— Я сомневаюсь, — сказал Гусев. — Имею право.

— Имеешь. Сомнения в очевидном — признак пытливого ума.

— Лучше бы ты оказался просто моим клоном, — вздохнул Гусев.

— А ложку ты как объяснишь?

— Бритвой Оккама.

— Телекинез? С чего бы вдруг у тебя паранормальные способности прорезались?

— На почве стресса.

— Это у тебя что, первый в жизни стресс?

— Нет.

И почему ложка? Пули взглядом останавливать было бы куда удобнее. Нео вон останавливал, но для него та история все равно плохо закончилась. Хотя сам Гусев предпочел бы, чтобы «Матрица» закончилась уже после первой серии.

— Ты — взрослый и разумный человек, — продолжал Борис. — Ты можешь придумать рациональное объяснения для происходящего, что бы ни происходило. Однако, если ты воспользуешься той же самой бритвой Оккама, то поймешь мою правоту. Телекинез, клонирование, которое, вообще-то, незаконно и на территории страны не проводится даже подпольно, дуэльный кодекс… Тебе придется объяснять все это по отдельности, а я могу объяснить все оптом.

— Можешь, — согласился Гусев. — Это вообще очень известный литературный прием: «а на самом деле все это приснилось ему с похмелья». Обычно свидетельствует о патологической неспособности автора вменяемо объяснить, чего ж он тут раньше нагородил.

— Но автор в данном случае не я, — покачал головой Борис. — Автор ты.

— Видимо, я скрытый мазохист, — сказал Гусев. — Что-то мне в созданном мною мире не очень уютно. А вот, кстати, если я тут один живой человек, значит ли это, что я могу выйти на улицу с пистолетом и невозбранно отстреливать там прохожих?

— По логике этого мира, тебя посадят в тюрьму, — сказал Борис после небольшой паузы.

— Ненастоящую.

— Кроме того, это может вредно отразиться на твоей психике, — сказал Борис. — До тех пор, пока ты окончательно не убедишься в иллюзорности мира, твое подсознание будет считать, что ты стреляешь в живых людей, которые тебе ничего плохого не сделали.

— Уж не кармическим ли воздаянием ты мне грозишь? — поинтересовался Гусев.

— Я тебе вообще ничем не грожу, — сказал Борис. — Просто есть такая теория, что намерение определяет больше, чем действие. И стрелять в людей для психики очень вредно, поверь мне.

— Я верю. В этом вопросе я как раз верю тебе безоговорочно.

— В других, значит, нет?

— Ну, знаешь, очень трудно уложить такое в голове вот так сразу, — сказал Гусев.

Он тщательно затушил окурок, достал из кармана пистолет и направил его на Бориса. Борис заметно побледнел.

— Ты побледнел, — заметил Гусев.

— Наверное, потому что твое подсознание ожидало от меня именно такой реакции.

— А как отреагирует мое подсознание, если я всажу тебе пулю в лоб? — поинтересовался Гусев.

— Честно говоря, мне бы очень этого не хотелось, — сказал Борис. — Убив меня, ты можешь нанести травму своей психике. Ведь, по сути, ты будешь стрелять в самого себя.

— Всего лишь в отражение в зеркале, — сказал Гусев. — Кроме того, это же довольно очевидное решение. Герой должен сразиться с самим собой и одержать верх. Мне кажется, терапевтический эффект может оказаться весьма неплохим.

Борис покачал головой.

Гусев демонстративно сдвинул рычажок предохранителя, выбирая дуэльный режим.

По лбу Бориса стекла капелька пота.

Гусев встал, зашел к Борису за спину и приставил дуло вернувшейся в родные руки «беретты» к его затылку. По пути он выщелкнул из рукоятки обойму и бросил беглый взгляд на положение выбрасывателя, которое показывало, что патрона в стволе нет. Он, вроде бы, и так помнил, что его нет, но перестраховаться все же не мешало. Обойму он спрятал под одежду, надеясь, что для клона эти манипуляции останутся незамеченными.

Похоже, что остались. Когда холодная сталь коснулась его головы, Бориса начала бить крупная дрожь.

— Твое последнее слово, консультант? — спросил Гусев.

— Мы так не договаривались! — истерично выкрикнул Березкин, обращаясь непонятно к кому.

Гусев спустил курок.

Разряженный пистолет сухо щелкнул.

Доведенный до предынфарктного состояния клон хлопнулся в обморок, уронив голову на стол.

Гусев сунул руку в карман, достал обойму, зарядил пистолет и стал ждать.

Через десять минут Гусев решил, что ждать уже нечего. Березкин начал подавать слабые признаки жизни. Вырубать его ударом по голове Гусеву не хотелось, объясняться с ним — тем более.

Он убрал пистолет в карман, склонился над своим двойником и, преодолев природную брезгливость, обследовал то самое ухо, которое Березкин чесал все время разговора. В глубине ушной раковины оказался спрятан миниатюрный динамик.

Гусев хмыкнул, сгреб со стола ложку и сообщил тем, кто за ним сейчас наверняка наблюдал:

— Это была неплохая попытка. Но страсть к дешевым спецэффектам вас когда-нибудь погубит.

Никто ему не ответил, но Гусев на это и не рассчитывал.


Глава девятнадцатая | Цивилизация страуса | Глава двадцать первая