home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава девятая

— Не могу сказать, что я удивлен, — заявил Макс. — Я ожидал твоего повторного визита, просто я не думал, что ты придешь так быстро.

— Ты смотрел те файлы, которые мне переслал?

— Только чтобы убедиться, что это те самые файлы. Разве я ошибся?

— Нет, — сказал Гусев. — Это те самые файлы. Но теперь мне нужно больше.

— Больше чего?

— Информации.

Макс зевнул, прикрыв лицо рукой, а потом почесал подбородок.

— А ты уверен, что тебе это на самом деле нужно?

— Меня убили, — сказал Гусев.

— Отчасти это верно, — согласился Макс.

— Отчасти?

— Ну, ты же вот он, передо мной сидишь.

— У меня украли мою жизнь.

— Дав тебе новую взамен.

— Я сам должен был это решать, — сказал Гусев. — Но у меня отняли право выбора.

— Это было тридцать семь лет назад, — сказал Макс. — К чему ворошить прошлое? Если даже ты узнаешь, кто тебя застрелил, что это для тебя изменит?

— Я буду знать.

— Ты ж понимаешь, что тот тип, кем бы он ни был, вполне мог и не дожить до наших времен?

— Понимаю.

— И даже если он до них дожил, что ты будешь с ним делать? Полицаям сдашь?

— Срок давности давно вышел.

— Это я и пытаюсь тебе втолковать, — сказал Макс. — Знание о том, кто тебя застрелил, не изменит в твоей жизни ровным счетом ничего. Здоровье не станет лучше, денег не станет больше, Солнце не начнет ярче светить. Зачем ты смотришь в прошлое? Не пора ли задуматься о будущем?

— Я хочу узнать, — сказал Гусев. — И я готов платить. Тебе этого мало?

— Ты просто занимаешься не тем.

— Это мое дело.

— Твое, — согласился Макс. — Ты подумал над моим предложением?

— Я в процессе, — соврал Гусев.

— Ладно, думай дальше. И что я должен добыть для тебя на этот раз?

— Мое дело из полицейских архивов, — сказал Гусев. — Протоколы, все такое. Это реально?

— Я даже не уверен, что это закрытая информация, — сказал Макс. — Мои люди постараются все раздобыть. Но подумай вот о чем. Полиция, конечно, в ваши времена совсем мышей не ловила, но они расследовали это дело по горячим следам, и ничего не нашли. При том, что это их работа, и у них есть целый штат профессионалов и ресурсы, которые тебе и не снились. Почему ж ты думаешь, что сейчас, спустя тридцать семь лет, ты достигнешь успеха в том, в чем они тогда облажались?

— Потому что это моя жизнь, — сказал Гусев. — Кому с ней разбираться, как не мне?

— Да будет так. Каждый сходит с ума по-своему, — кивнул Макс. — Еще что-нибудь?

— Ты не посоветуешь мне адвоката?

Макс в изумлении задрал бровь.

— Чего успел натворить?

— Ничего. Мне не по уголовному праву. Банк, в котором у меня был счет, не хочет отдавать мне деньги.

— Хороший, значит, банк, — ухмыльнулся Макс. — Хорошие банки просто так с деньгами не расстаются.

— Можешь кого-нибудь посоветовать?

— А много там денег?

— Средне.

— Тогда я могу посоветовать тебе забыть о них, — сказал Макс. — Но что-то мне подсказывает, что ты этому совету не последуешь.

— Не знаю, что именно тебе подсказывает, но оно право.

— Сейчас мало кто из адвокатов связывается с банками, — сказал Макс.

— Я заметил.

— Но есть у меня один парень, Федором зовут. Он не то, чтобы очень крутой, скорее, безбашенный, но другой за твое дело и не возьмется. Адрес и телефон я тебе в почту скину.

— Спасибо. А файлов когда ждать?

— День — два, — сказал Макс. — Это не очень интересная информация, поэтому я даже не знаю, к кому из специалистов мне обращаться. Ты, наверное, и сам мог бы ее нарыть, доступ к архивам у нас открыт.

— Пусть лучше специалисты займутся.

— Пусть, — согласился Макс. — Хотя и даль специалистов по такой фигне гонять. Копеечное ж дело.

— В наше время говорили, что информация — это самый дорогой товар, — заметил Гусев. — Но я смотрю, у вас оно не так.

— Врали потому что в ваше время, — сказал Макс. — Или добросовестно заблуждались, что, в принципе, не так уж важно. С чего б ей быть самым дорогим товаром, если ее вокруг столько, что хоть тачками вывози? Вон в гугле, хочешь, рецепт блинчиков добудь, хочешь, чертеж атомной бомбы и список сайтов, где для нее материалы прикупить можно. Но что-то никто ничего вокруг не взрывает, да и блинчиков приличных днем с огнем не найдешь. Информация, мой древний друг, это товар очень неудобный. Во-первых, потому что ее полно и она в основном бесплатна. А во-вторых, та информация, которую кому-то за деньги продать можно, добывается тоже не бесплатно, и не только деньгами за нее порою платить приходится. А самое главное, что список покупателей для той инфы крайне ограничен. Вот знаешь ты, например, страшную военную тайну стратегического значения. Кому ты ее продавать будешь? Много ты людей знаешь, которые такие тайны купить могут?

— Любой товар можно продать, — сказал Гусев. — Все зависит только от приложенных усилий.

— И заплатят тебе пулей в башку, — сказал Макс. — Но в общем случае, в наше время инфой торговать, это все равно, что рыбе стакан воды пытаться впарить.

— А я думал, ты только ей и торгуешь.

— Не, — отмахнулся Макс. — Это капля в море. Я б тебя, честно говоря, вообще на фиг бы послал с такими заказами, если б не Стас и не те парни, которые интерес к тебе проявили.

— Ценю такую откровенность, — сказал Гусев. Интересно, кто же эти парни? Крышу они, судя по смелости Макса, предоставляют совсем нехилую.

Макс отмахнулся от него пухлой рукой.


Контора адвоката Федора Краюхина находилась на третьем этаже второсортного бизнес-центра. Справа от нее торговали пластиковыми окнами, слева — железными дверями. В офисе, обставленном в стиле «бедненько, но чистенько», кроме самого Федора сотрудников не было. Даже секретарши.

Сам Федор принадлежал к юристам уже знакомого Гусеву типа, и тот начал думать, что другого типа тут уже просто не водится.

Федору было под сорок, он был широкоплеч, кряжист и коротко стрижен. На правой щеке красовался шрам от ножевого ранения, свидетельствующий в пользу бурной адвокатской молодости.

Если бы Гусева спросили о роде занятий человека с такой внешностью, о юриспруденции он подумал бы в последнюю очередь. Федор был похож на братка откуда-то из середины девяностых, причем, не на реального, а на такого, какими их было принято изображать в криминальных сериалах. Немного облагороженный вариант гопника с окраин.

Гусев поздоровался, представился, отказался от предложенного кофе, опустил тело на стул и изложил суть дела. Федор слушал его внимательно, не перебивая, изредка делая какие-то пометки в своем планшете.

— Возьметесь? — поинтересовался Гусев, закончив свой печальный рассказ.

— Сколько, вы говорите, там денег?

Гусев повторил.

— Немного, — сказал Федор.

— Это даже не вопрос денег, — сказал Гусев. — Это больше вопрос принципа.

— Понимаю, — сказал Федор. — Банки совсем обнаглели. Последнее время никто на них в суд не подает.

— Почему?

— А, вы же у нас гость из прошлого, — сказал Федор. — С нашей судебной системой еще не сталкивались, да?

— Пока не доводилось.

— Я ведь наверняка не первый, к кому вы пришли, — сказал Федор. — Сколько человек вас уже послали?

— Четверо.

— И вас в этом ничего не удивило?

— Удивило, — сказал Гусев. — Но они просто отшивали меня, едва услышав об иске к банку. После этого разговор у нас как-то не складывался, и спрашивать о причинах такого странного для юристов нежелания идти в суд мне спросить не довелось.

— Все очень просто, — сказал Федор. — Это административное дело класса А, и значит, что любая из сторон в любой момент может воззвать к суду последней инстанции, что адвокаты банка сразу же и сделают.

— Сразу в Гаагу? — удивился Гусев.

— Причем тут Гаага?

— Вот и я думаю, причем тут Гаага и с чего бы адвокаты банка стали переводить дело в суд по правам человека.

— Суд последней инстанции — это вовсе не Гаага, — сказал Федор. — Суд последней инстанции это вот то самое, что раньше называли «судом Божьим». Но у нас вроде как светское государство, поэтому название слегка изменено.

— Ордалии? — слегка опешил Гусев.[6]

— Бог с вами, какие ордалии, — замахал руками Федор. — Мы ж не варвары какие-нибудь. Честный и благородный судебный поединок, плоть против плоти, сталь против стали.

Гусева снова посетило чувство, что над ним издеваются. Но он уже понимал, что если оно и так, то издевается над ним не вот этот конкретный человек.

Издевается над ним весь этот мир.

Судебные поединки, надо же. Впрочем, после дуэли, в которой Гусев участвовал самолично, это не казалось такой уж дикостью. То есть, конечно, казалось, и еще какой, но мозг Гусева уже практически адаптировался к новым обстоятельствам, и потому удивление было не чрезмерным.

— И какова вероятность, что мой иск перейдет в эту плоскость?

— Стопроцентная, — сказал адвокат. — В обычном порядке им это дело не выиграть. У вас пары документов не хватает, и все, что от нас требуется, это доказать, что вы — это вы, а сие элементарно в два хода доказывается. Показать бумаги из клиники, вызвать пару свидетелей… Но банки не любят платить, поэтому на первом же заседании они потребуют суда последней инстанции, и судья по закону не имеет права им отказать. Собственно говоря, поэтому с банками никто и не связывается — больно уж бойцы у них крутые.

— Я смотрю, реформа судебной системы, о необходимости которой говорили в мое время, оказалась слишком радикальной.

— Какое-то время реформа работала на обычных людей, — сказал Федор. — Очень недолгое, если судить по историческим меркам. А потом все стало как обычно — у кого больше ресурсов, тот и побеждает.

— А как эта фигня в уголовном праве работает?

— Лучше б вам никогда этого не узнавать.

— Ага, — сказал Гусев. Адвокат явно не горел желанием распространяться на эту тему. Ладно, завтра будет новый день, и он подумает об этом позже. — Возьметесь за моей дело?

— Возьмусь, — сказал Краюхин. — В случае успеха мой гонорар будет составлять половину той суммы, что вы получите.

— Справедливо. А в случае провала?

— Ничего, — сказал Краюхин. — Вознаграждение проигравшей стороны законом не предусмотрено.

— Сурово, — сказал Гусев.

— Как есть, — сказал Краюхин. — Давайте подпишем документы и обсудим общую стратегию…


Гусев шел по улице и думал о мрачном.

Обычная улицы обычного города. Все вроде бы знакомо и узнаваемо, и в это заключается самая большая опасность. Как только ты начинаешь думать, что мир этот не слишком отличается от того, который ты знаешь, тут же вылезает какой-нибудь нюанс.

Чуть ли не поголовное владение холодным оружием.

Дуэли.

Судебные поединки.

Несмотря на кажущееся благополучие, новый мир оказался очень опасным местом. И самым поганым было то, что опасности эти лезли из самых непредсказуемых мест, и любая, даже самая безобидная на первый взгляд ситуация могла завести тебя куда угодно. С другой стороны, а когда здесь было иначе? Может, когда-то и было, только времен тех уже никто не помнит.

Изменились только правила, а сама игра, по сути, осталась прежней. Разве что в ней добавилось демонстративной жестокости. Можно даже сказать, брутальности.

Гусев свернул в скверик, уселся на скамейку, вытащил из одного кармана пачку сигарет, из другого — смартфон. Закурил, вставил в устройство паспорт, вошел в сеть.

По запросу «судебные поединки» первыми в выдаче шли короткие видеоролики, тысячи их. Гусев ткнул пальцем в один из роликов, и мгновение спустя двое полуголых мужчин уже пытались нанести друг другу увечья на экране его смартфона.

Доспехами боевые адвокаты не пользовались. На обоих были свободные спортивные штаны и кроссовки. Высокий, стройный и очень гибкий молодчик орудовал двумя короткими мечами, ему противостоял коротокостриженный здоровяк с двуручным боевым топором. Противники выписывали круги на арене, обмениваясь осторожными выпадами. На стороне мечника была скорость, зато топор мог разить с вдвое большего расстояния.

Гусев глянул в описание видео. Квартирный спор между четой Коровиных и недобросовестным застройщиком, который на полтора года затянул со сдачей объекта.

Гусев вернулся к просмотру боя как раз тогда, когда представитель застройщика подцепил ноги своего противника топором, и адвокат истцов рухнул на пол, выпустив из левой руки меч. Не делая попыток сразу подняться на ноги, он перекатился по полу, вяло отмахиваясь оставшейся железякой.

Неудачно.

Топор с размаха воткнулся ему в руку чуть выше локтя. Адвокат выронил второй меч.

Гусев счел поединок законченным, но представитель ответчика придерживался другого мнения. Он занес топор над головой, крякнул, как человек, колющий дрова, и лезвие его боевого оружия, вычертив в воздухе дугу, снесло противнику половину черепа.

Оператор взял крупный план и камера показала лужу крови, быстро растущую вокруг расколотой надвое головы проигравшего.

Чета Коровиных только что была приговорена к жизни на улице.

— Ни хрена себе, — сказал Гусев.

Поход в суд начал казаться ему еще более неудачной идеей, чем раньше. Он посмотрел еще два ролика и позвонил адвокату.

— Я тут подумал немного, — сказал Гусев. — Может быть, а ну его к черту, а?

— Хотите отказаться от иска?

— Хочу.

— Могу я спросить, почему?

— Я недооценил кровожадность нынешней системы правосудия, — признался Гусев. — Поначалу мне, признаться, не приходило в голову, что исход этих поединков чаще всего фатальный.

— Так вы же моей жизнью рискуете, не вашей.

— Мне кажется, оно того не стоит, — сказал Гусев.

— Неправильно вам кажется, — сказал Краюхин. — Банкам пора получить щелчок по носу. И, если что, я в своих силах полностью уверен, иначе за ваш случай просто не взялся бы.

Голос адвоката звучал уверенно.

— Сколько дел в суде последней инстанции вы уже выиграли? — поинтересовался Гусев.

— Шесть.

— И что используете?

— Щит и меч. Кстати, я уже составил иск по вашему делу.

— Я не уверен, — сказал Гусев.

— Зато я уверен. Вы же сами сказали, это не вопрос денег, это вопрос принципа. Так у меня тоже есть свои принципы.

— Ладно, — сказал Гусев. — Давайте сделаем это. Держите меня в курсе, если что.

— Обязательно, — сказал адвокат и отключился.

Гусев не стал убирать телефон и погрузился в интернет.

Новая система правосудия была принята десять лет назад, как альтернатива телефонному праву и игре «кто больше занесет судье». Народ судебную реформу поддержал, очевидно, рассудив, что лучше уж так, чем вообще никак, и хуже от этого вряд ли станет. Молодые честолюбивые адвокаты, чья карьера застопорилась ввиду наличия старших коллег, расхватывающих самые выгодные дела, тоже оказались не против новой инициативы. Возражали только сами старшие коллеги, обладавшие богатым опытом, острым умом, энциклопедическими познаниями, но слишком немощные телом и дравшиеся последний раз около полувека назад.

На какое-то время ситуация действительно изменилась, деньги и административный ресурс перестали решать, и у обычного человека появились реальные шансы выиграть дело против огромной корпорации, но, как и следовало ожидать, долго такое положение дел просуществовать не могло. Как только наступила определенность и засияли звезды новой адвокатуры, корпорации тут же прибрали их к рукам, и все вернулось на круги своя.

С уголовным правом дела обстояли еще веселее.

Как стало известно Гусеву, до реформы судьи выносили меньше одного процента оправдательных приговоров, поэтому состязательность из процесса решили убрать совсем, как взяткоемкую и неэффективную. У обвиняемого теперь было два варианта: либо признать свою вину и положиться на приговор, который вынесет судья, либо воззвать к суду последней инстанции.

Поскольку государственных обвинителей, которым по новым законам юридическое образование не требовалось, набирали из бывших спецназовцев, уголовные адвокаты стоили слишком дорого, и обвиняемым чаще всего приходилось защищать себя самим. Кому-то везло, и процент оправдательных приговоров незначительно вырос. Но большинство либо сразу признавало свою вину, либо, если дело было слишком серьезным и срок грозил отнюдь не маленький, гибло на судейской арене.

В результате преступность снизилась примерно на треть, но Гусев все равно нашел эту ситуацию прелестной. Если раньше тебе могли «влепить двушечку», то теперь ты имел неплохие шансы огрести топором в лоб. На совершенно законных основаниях и в рамках судебного разбирательства.

При этом страна все еще поддерживала мораторий на смертную казнь.


Утром позвонил Макс.

— Слушай, тут такое дело, — сказал он. — У полицаев в результате хакерской атаки лет тридцать назад все электронные архивы гакнулись. Что-то они сумели восстановить, что-то нет. И тут выяснилось…

— Что мое дело они не восстановили? — угадал Гусев.

— Именно, — сказал Макс.

— Значит, полный облом?

— Не полный, — сказал Макс. — Я могу послать человечка сходить кое-куда ногами, но это будет сильно медленнее. И, что немаловажно, изрядно дороже.

— Понимаю, — сказал Гусев.

— Так я чего звоню-то… Мне продолжать копать или ну его уже к черту?

— Продолжай.

— Угу.

Едва Макс отключился, нарисовался Краюхин.

— Дело приняли к производству, — бодро отрапортовал он. — Первое слушание назначено на завтра, на десять утра. Оно же, я думаю, и последнее.

— Так быстро? — удивился Гусев.

— Правосудие не терпит промедления, — сказал адвокат.

— Мне надо как-то подготовиться или что-то вроде того?

— Нет, — сказал Краюхин. — Наденьте костюм, если есть. Если нет, не надевайте, перетопчутся.

— А адрес суда какой? — запоздало сообразил Гусев.

— Я вам в почту все скинул, — сказал Краюхин. — Ну, ударим могучим русским топором по произволу банковской системы?

— Вы ж говорили, мечом пользуетесь. Может, не стоит менять привычное оружие?

— Да я фигурально, — сказал Краюхин. — Не буду я ничего менять. Тем более, что у меча и топора баланс разный.

— Я уже не понимаю, что тут фигурально, а что на самом деле имеет место быть, — сказал Гусев. — Вы когда следующий раз пошутить захотите, предупредите меня заранее, хорошо?

— Все будет нормально, — сказал адвокат. — Прорвемся.

Гусев не любил это вечное русское «прорвемся».

Он не видел ничего хорошего в этом бесконечном героическом преодолении трудностей и хотел бы решать вопросы в рабочем порядке. Но все вокруг него постоянно куда-то прорывались, и ему поневоле приходилось прорываться вместе с ними.

Хуже вечного русского «прорвемся» было только вечное русское «авось». А уж когда кто-то употреблял при нем словосочетание «Авось прорвемся», Гусеву хотелось впасть в истерику, бегать по потолку и биться головой о стену. А еще лучше, бить об стену голову собеседника. Долго и с наслаждением.

И ведь многие зачастую не понимают, что кучи ситуаций, через которые надо «прорываться», возникают именно при попустительстве этого чертового «авось».

Авось и так прокатит, думает автослесарь, не дотягивая болты, и потом у машины отваливается рулевая тяга и она летит в кювет. Авось потом успею все выучить, думает студент за три недели до экзамена, а потом его отчисляют и он идет в армию. Авось обойдется, думает бухгалтер и опаздывает со сдачей отчета, а потом появляется «маски-шоу» и изымает из офиса все компьютеры, включая сервер.

Конечно, в нынешней ситуации Гусев был не виноват. Законодательство изменилось уже после того, как он был заморожен, да и в целом он не особо рассчитывал на то, что его когда-нибудь разморозят, а потому при жизни такие вопросы его не заботили.

Но легче от этого не становилось.


Адвокатов, представляющих интересы банка, было трое. Два обычных для этого времени юриста и один японец с фигурой борца сумо. Не бурят или казах, только смахивающий на японца, а самый настоящий японец, с самым настоящим японским именем и ломаным русским языком. Гусеву стало интересно, как он получил адвокатскую лицензию.

Заседание прошло по предсказанному Краюхиным сценарию. Едва секретарь суда огласил дело, защита тут же потребовала суда последней инстанции, и судья моментально удовлетворил эту просьбу. Поединок был назначен на после обеда. Правосудие в новом времени было не только слепо, оно было еще и стремительно.

А еще у него были кулаки.

Краюхин заверил Гусева, что все идет так, как и должно идти, и отправился готовиться к грядущему поединку. Гусев вышел на крыльцо здания суда, уселся на верхнюю ступеньку и закурил.

— А вы не слышали, что курить не только вредно, но и асоциально?

— Мне говорили.

— Значит, не буду повторяться, — рядом с Гусевым уселся коротокостриженный тридцатилетний на вид мужчина в дорогом деловом костюме. — Я — Геннадий, но обычно все зовут меня Геной.

— Мне кажется, у меня нет необходимости представляться, — сказал Гусев.

— Верно, я знаю, кто вы, — согласился Гена. — И я знаю, какое у вас тут дело. Вы проиграете.

— Спасибо за поддержку.

— Нет, в самом деле, — сказал Гена. — Я тоже адвокат, знаете ли, и я понимаю в такого рода делах.

— На чем специализируетесь? — без особого интереса спросил Гусев.

— На всякой уголовщине, — сказал Гена.

— О.

— Ага, — сказал Гена. — Жутко прибыльное дело, знаете ли.

— Догадываюсь. И насколько вы успешны?

— Мое неофициальное прозвище — Гена-Геноцид, — сказал Гена. — Пошловато звучит, конечно, но я думаю, вы можете представить, как я его получил.

— И с высоты своего опыта вы хотите сказать мне, что я проиграю?

— Да, — сказал Гена. — Я видел вашего адвоката в деле. Он силен, он техничен, но ему не хватает скорости. А у его оппонента, несмотря на то, что выглядит он просто горой мяса, скорости хоть отбавляй.

— Зачем вы мне все это рассказываете?

— Вам следовало бы обратиться ко мне.

— Я узнал о вашем существовании минуту назад, — сказал Гусев. — Сейчас уже несколько поздновато все переигрывать?

— Увы, — сказал Гена. — Но когда у вас в следующий раз возникнет потребность в юридической защите, обратитесь ко мне.

— Думаете, возникнет?

— И снова увы, — сказал Гена. — Вы — первый из размороженных, и почти каждое ваше движение может породить юридический прецедент.

— Ладно, — сказал Гусев. — Если породит, я буду иметь вас в виду.

— Имейте. Я в своем деле лучший, — заверил Гена-Геноцид, вручая Гусеву свою визитную карточку.

— Вы быстрее японца?

— О да, — сказал Гена. — Я быстрее любого из них.

— А что вы будете делать, когда появится кто-то еще более быстрый?

— Убью его медленно.


Краюхин был в потертых джинсах и армейских ботинках, торс обнажен, грудь пересекает длинный уродливый шарм, наверняка память о каком-то выигранном деле. В правой руке адвокат держал меч, в левой — тяжелый, обитый железом щит. Японец, одетый в черное кимоно, вооружился изогнутым мечом. Гусев подозревал, что такие мечи называют катанами или как-то в этом роде. Поскольку японец был оргомен, катана смотрелась в его руке не как меч, а как длинный изогнутый кинжал.

Поединок должен был проходить в подвале здания суда, на небольшой огороженной арене, вокруг которой построили два ряда трибун. Гусев занял свое место среди зрителей, когда секретарь суда уже зачитал слушаемое дело и гладиаторы от юриспруденции сошлись лицом к лицу.

— Пусть победит правый, — заявил секретарь суда и спешно покинул арену.

Гонг.

Краюхин сразу же бросился в атаку, рубанул японца мечом. Тот уклонился с невозможной для его комплекции грацией, сделал резкий выпад, катана проскрежетала по вовремя подставленному Краюхиным щиту.

Защитник Гусева отпрыгнул назад и принялся кружить по арене, выискивая слабое место или выбирая время для атаки. Или еще для чего-нибудь. В гладиаторских боях Гусев совершенно не разбирался.

— Мои соболезнования, — Гена-Геноцид присел рядом. Полы его пиджака распахнулись, и Гусев узрел автоматический пистолет в кобуре под мышкой и здоровенный охотничий нож на поясе.

— Я надеюсь на лучшее.

— Как и все мы, — сказал Гена. — Как и все мы.

Мечи скрестились, высекая искры. Краюхин напрыгнул на противника, толкая его щитом в необъятный живот. Японец снова сделал какое-то неуловимое глазу движение, уходя вбок, и Краюхин пролетел несколько метров по инерции, врезавшись в ограждение арены. Катана сверкнула в воздухе и прочертила красную линию на левом бицепсе Краюхина. На арену упали первые капли крови.

— Если бы речь шла об административном нарушении, уже можно было бы заканчивать, — прокомментировал Гена. — Дела с небольшими суммами исков решаются пролитием первой крови.

— Чем выше сумма иска, тем больше крови должно пролиться? — утонил Гусев.

— Прямой зависимости тут нет, — сказал Гена. — По крайней мере, после того, как исковая сумма перекатывает за сотню тысяч.

— Я эти тонкости не понимаю, — признался Гусев.

— Да нет здесь никаких тонкостей, — отмахнулся Гена. — Официально поединок считается закончившимся только после того, как прозвучит гонг. До этого противники могут делать друг с другом все, что угодно. Если сумма иска небольшая, то гонг звучит уже после первой крови, если нет, то оппонентам дают шанс уладить все окончательно.

— Э… то есть, поубивать друг друга?

— Да, — сказал Гена. — Это вовсе необязательно, но… Понимаете, если сумма иска весьма значительна, и оба адвоката остались в живых, то после поединка возможно всякое. Аппеляции, ссылки на прецеденты, прочая казуистика. Это все же юриспруденция, друг мой, хотя и весьма модернизированная. Но вот если ведущий адвокат другой стороны мертв, то подача аппеляции уже невозможна. Понимаете, о чем я?

— Можно не убивать, но убивать вернее? — уточнил Гусев.

— Да, как-то так.

— И часто убивают?

— Примерно в двадцати процентах случаев, — сказал Гена. — В уголовном праве, как вы понимаете, расклады другие.

Краюхин уже почти не атаковал.

Он ушел в глухую оборону, принимая удары своего противника на щит. Японец же, никуда особенно не торопясь, проводил одну атаку за другой и постепенно теснил гусевского адвоката в угол.

— И как вы полагаете, Федор…

— Его убьют, — бесстрастно сказал Гена-Геноцид. — Уж больно дело щекотливое.

— Даже если я попрошу отозвать иск?

Гена покачал головой.

— Во время поединка это уже невозможно, — сказал он. — От вас теперь ничего не зависит.


Гусев никогда не был ни фанатом холодного оружия, ни большим поклонником мордобоя.

Все эти ножи, мечи, топоры и прочие острые штуковины, предназначенные для кровопускания, не пробуждали в его душе никакой страсти. В его время существовал целый пласт людей, которым это было интересно, да что там, с парочкой таких индивидуумов он и сам был знаком. Офисные работники, в курилке обсуждающие очередную модель ножа из чего-то-там-легированной стали, с кровостоком и рукояткой, предназначенной для обратного хвата, не вызывали у него ничего, кроме недоумения. Тогда ему казалось, что время холодного оружия безвозвратно прошло, и если уж придется решать проблемы, связанные с насилием, то для этого существуют более прогрессивные методы. Тот же пистолет, например.

Но ведь его увлеченные ножами коллеги никаких проблем, связанных с насилием, никогда не решали, если не считать за таковые пьяные драки на корпоративах и редкие стычки за парковочные места. Очевидно, считал он, тяга к холодному оружию была атавистической чертой, отличавшей настоящих мужчин от прочих бета-самцов. Так же, как и игра в виртуальные танки, например.

Или вот бокс.

Практически все знакомые Гусева разбирались в боксе. При анонсе очередной схватки за звание чемпиона в супертяжелом весе — наверное, в боксе были и какие-то другие веса, но они почему-то никого не интересовали — в кабинетах и курилках сразу же начиналось обсуждение шансов того или иного боксера, разрабатывались хитроумные стратегии и в ушах Гусева звенело от всех этих «джебов, крюков, клинчей и апперкотов». При этом, по факту, драться никто из этих специалистов и не умел. Когда Гусеву не удавалось отвертеться от очередного корпоратива, он частенько наблюдал стычки своих коллег, и ни одна из них хотя бы отдаленно не напоминала боксерские поединки профессионалов. Как правило, это были неуклюжие, смазанные двидения, когда удары наносились не кулаками, а всем подряд, ногами вообще никто из корифеев никогда не работал, а так называемый клинч сразу же переходил в беспомощное валяние на паркете.

Гусев никак не мог понять, откуда у этих тихих, мирных, и, в общем-то, довольно неплохих людей берется такая тяга к насилию, но, судя по результатам, кому-то из них удалось добраться до законодательной власти и захватить ее в свои потные, никогда не державшие ничего тяжелее компьютерной мышки, руки. И теперь адвокаты убивают друг друга на арене, а простые граждане на вполне законных основаниях постреливают в других простых граждан на улицах.

И ничего, страна не развалилась, хаоса нет, все довольны. Что же произошло с людьми за то время, что он проспал? Ведь по историческим меркам это был очень недолгий период.

Гусев дал себе слово, что попытается в этом разобраться.


Даже не будучи специалистом, Гусев понимал, что дело плохо.

Краюхин швырнул изрубленный в щепки щит в лицо японцу, а сам попытался провести атаку в ноги. С грацией танцора японец уклонился от обеих угроз, махнул в ответ мечом, и грудь Федора прочертила очередная кровавая полоса.

Однако, Краюхин был настоящим бойцом. Ему не хватало умения, совершенно очевидно, что ему не хватало скорости, но даже понимая, что шансов на победу у него нет, он не опускал руки и продолжал драться.

— Жаль, — прямо над ухом сказал Гена-Геноцид, о существовании которого Гусев успел позабыть. — Хороший парень, очень старательный. Но это просто не его уровень.

Удар, блок, удар, звон клинков. Японец дрался легко, словно в тренировочном зале, словно перед ним был не человек, стремящийся его убить, а бессловесная макивара, которая не может дать сдачи. Федор был залит кровью, сочащейся из многочисленных порезов, кровь капала на плотно утоптанный песок арены, и всем уже было ясно, чем кончится этот суд, но чертов гонг все не звучал и не звучал.

Гусев до боли сжал кулаки. Ему уже было наплевать на деньги, ему хотелось только, чтобы все поскорее закончилось. И он все еще надеялся, что Гена-Геноцид ошибается, и Краюхину удастся выбраться из боя живым.

Не сложилось.

Удары Краюхина становились все более вялыми, очевидно, сказывалась слабость от кровопотери. В какой-то миг он просто не успел вернуться в оборону, и катана японца отсекла ему кисть правой руки, вместе с зажатым в ней мечом.

Краюхин тяжело упал на колени, его взгляд нашарил отрубленную руку, да там и остановился.

Гонг, взмолился Гусев, гонг. Чего же они медлят, ведь очевидно же, что поединок закончен, что дальше уже ничего не будет, ничего просто не может быть. Это ведь уже не бой, это даже не избиение. Это казнь.

Коротким, без замаха, движением, японец вогнал меч в грудь Краюхина.

Гонг прозвучал только после того, как безжизненное тело адвоката рухнуло на песок.


Глава восьмая | Цивилизация страуса | Глава десятая