home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГЛАВА 21

Король Филипп Французский покидал Святую землю с такой торжественностью, словно за спиной у него оставались только ратные подвиги и славные свершения. Гудели трубы, монахи распевали псалмы, воины строем поднимались на борт кораблей, звучали команды капитанов, указывавших рыцарям, где и кому надлежит расположиться.

Многие из отплывающих казались веселыми и счастливыми, лишь некоторые выглядели потерянными и удрученными, но все они поглядывали на собратьев, которые оставались на берегу, чтобы продолжить жестокую борьбу. Отныне ими командует герцог Гуго Бургундский, но идти в бой с неверными они будут под знаменами с французскими лилиями, исполняя обет вместо своего короля.

Сам Филипп уже стоял на высокой корме большой галеры, беседуя с Конрадом Монферратским и его супругой Изабеллой.

У Конрада не было ни малейшего желания оставаться в Акре, где он окажется в подчинении у короля Ричарда, покровительствующего Гвидо де Лузиньяну. К тому же он решил, что его беременной супруге предпочтительнее обосноваться в хорошо защищенном и гораздо более спокойном Тире. Маркиз намеревался сопровождать Филиппа Французского до Тира, где король должен сделать остановку перед выходом в открытое море, а заодно окончательно урегулировать вопрос о находящихся в его руках пленных эмирах акрского гарнизона. В целом было решено, что когда выкуп за них будет выплачен, эти деньги пойдут на содержание французских рыцарей, оставшихся в Святой земле. В остальном Капетинг считал свою миссию в Палестине завершенной.

Сейчас он был так занят беседой, что даже не поднимал глаз на причал. В этом и не было особой нужды: проводить короля Франции прибыло не так уж много предводителей крестоносцев и вельмож. Даже Гуго Бургундский, его верный соратник, не пожелал воздать своему сюзерену прощальные почести. Зато тамплиеры и госпитальеры были здесь — долг предписывал им салютовать на прощание монарху, участвовавшему во взятии Акры. Главы орденов восседали на конях, следя за тем, как медленно ширится полоска воды между бортом флагманского корабля Филиппа Французского и причалом.

— Я доволен, что он уезжает, — вполголоса заметил магистр Робер де Сабле. — Меньше будет раздоров в воинстве Христовом, а за королем Англии люди пойдут как один. Ричард Львиное Сердце — меч и щит христианства на Востоке. И он не отречется от клятвы отвоевать Иерусалим с такой легкостью, как это сделал Филипп.

Магистр говорил довольно громко, и Уильям де Шампер сделал предостерегающий жест: неподалеку возвышался в седле епископ Бове, верный человек короля Франции. Всем известно, что он остался здесь, чтобы блюсти в Святой земле интересы своего господина.

Бове, однако, кое-что расслышал и сердито оглянулся. Его лиловая камилавка была покрыта пятнами пота, крупные капли стекали по сухому лбу и худощавому лисьему лицу.

— Вы несправедливы к моему королю, магистр! Филипп болен, а здешняя адская жара его окончательно погубит. Монарх же обязан в первую очередь заботиться о королевстве и своем наследнике. Принцу Людовику всего четыре года. Что будет с ним и с Францией, если хворь погубит государя в Палестине? Порой мне кажется, что Господь по-особому испытывает нас, устраивая такое пекло.

Маршал склонился к де Сабле:

— Мессир, будьте осторожнее. Этот человек здесь затем, чтобы продолжать плести интриги, в коих он великий мастер.

— Долго он не выдержит, — заметил, усмехаясь в бороду, магистр. Он тоже был изнурен жарой, из-под алой шапочки магистра выбивались коротко подрезанные, но совершенно мокрые от пота пряди. Щурясь на ослепительно-белое светило, лучи которого, казалось, прожигают насквозь, он проговорил: — Хотел бы я знать, отчего Капетинг отбывает в полдень, в самый зной? Разве нельзя было отчалить поутру, когда духота не так гнетет?

Де Шампер промолчал. Он знал, что августовская жара в Акре бывает просто адской. Даже легкое белое одеяние не спасает от зноя. Солнце раскалило плиты порта, воздух обжигал, дышать становилось все труднее, и даже кони под рыцарями стояли мокрые от пота, уныло свесив морды. Скорее бы покинуть гавань и укрыться под каменными сводами, где сквозняки и журчание фонтанов позволят хоть немного перевести дух.

— Надеюсь, граф Неверский учтет эту ошибку и отдаст приказ назавтра отчаливать пораньше, — заметил маршал, поглядывая туда, где стояли корабли, которым предстояло выйти в море на следующий день.

Он видел, как таможенники и орденские рыцари обходят эти суда, переговариваются со шкиперами и заносят пометки в свои свитки. Все верно: несмотря на столь массовый исход из Акры, необходимо бдительно следить, чтобы на борт не проникли те, кому там быть никак не надлежит. Несмотря на хорошо организованную охрану, вчера троим сарацинам удалось бежать. Тем не менее они скрываются где-то внутри города, ибо за его стены даже мышь не выскользнет незамеченной.

Над головой по-кошачьи прокричала чайка. С моря наплывал запах йода и разлагающихся под молом водорослей. Корабль короля Филиппа был уже у выхода из гавани. Скоро он обогнет скалу с Мушиной башней, и тогда они тоже наконец-то смогут покинуть раскаленную набережную.

Раздавшийся в неподвижном воздухе смех прозвучал неуместно. Из кого это обезумевшее солнце еще не вышибло желание веселиться? Смеялись англичане — граф Лестер и Обри де Ринель, представители короля Англии, явившиеся проводить Капетинга. Сам Ричард отказался прибыть, а вместо себя отправил в порт под английским стягом этих двоих. Сейчас они смеялись из-за того, что Обри окатил молодого графа водой из кадки. И напрасно — не пройдет и двух-трех минут, как влага испарится и Лестеру станет еще жарче…

Обри де Ринель на удивление легко сошелся с окружением английского короля. Когда ему это требовалось, он умел быть любезным и обаятельным, дамы находили его привлекательным, но шептались, что прибытие лорда Незерби в Акру не вызвало особой радости у его жены. Супруги жили раздельно, редко виделись, а в присутствии Джоанны Обри держался скованно, как бы даже смущенно, и старался избегать ее под различными предлогами. Но Джоанну это как будто устраивало, ее не видели огорченной, а со вчерашнего дня она вообще была весела, как птичка. На вечернем приеме у короля Ричарда она без устали пела, звонко смеялась и казалась такой счастливой, что окружающие только диву давались: давно ли дама Джоанна де Ринель была мрачнее тучи и никому не позволяла к себе приблизиться!

Вспоминая лучащуюся счастьем сестру, Уильям размышлял о том, что давным-давно не видел ее такой. Как не слышал и ее дивного пения. Вчера же Джоанна, взяв лютню, принялась петь, чтобы развеять печаль удрученного бегством союзника Ричарда. Это было поистине великолепно! Должно быть, музыкальный дар достался ей от отца — лорд Артур де Шампер также был превосходным исполнителем кансон и баллад. Лорд-трубадур — так прозвала его Элеонора Аквитанская. Вот и Джоанна такая же. Король даже расцеловал ее, когда она умолкла и затихли струны.

— Как сюзерен, я имею право целовать своих прелестных вассалок! — весело заявил он.

Джоанна не отстранилась. Значит, успокоилась и убедилась, что не заразна. Уильям мог бы развеять и последние сомнения сестры, сообщив, что ее любовник — вовсе не лазарит. Но на вопрос о том, кто он в действительности, по-прежнему не было ответа. Ассасин? Лазутчик Саладина или одного из эмиров? Во всяком случае он не был прокаженным, а личина лазарита понадобилась ему, чтобы оставаться неузнанным. Но зачем он скрывал лицо? Не потому ли, что он, Уильям, мог его опознать?.. И какова дерзость: негодяй угрожал покрыть позором доброе имя его сестры!

О встрече с мнимым лазаритом и ночном поединке Уильям не стал рассказывать Джоанне. Однако велел своим людям обшарить окрестности Темпла и весь город. Впрочем, обнаружить незнакомца так и не удалось. И как искать того, чьи приметы неизвестны. Рослый голубоглазый воин? Да их тысячи в Акре! Шрамы от ожогов слева на груди? Да, в этом кое-что было — половина крестоносцев ходят полураздетыми от жары, и такая отметина может броситься кому-нибудь в глаза. Его люди тщательно осматривали многих воинов, в особенности тех, за кого не могли поручиться их командиры. Тамплиеры обходили частные дома и монастыри, где обосновались крестоносцы, проверка коснулась даже братьев-госпитальеров.

Тщетно. И столь же бесплодными оказались поиски недавно сбежавших сарацинских невольников. Горожане охотно отвечали на расспросы, не сообщая ничего дельного, позволяли обыскивать их дома и хозяйственные постройки, угодливо кланялись и улыбались, но кто мог поручиться, что эти улыбки — искренние? За годы жизни в Святой земле Уильям научился не доверять местным жителям. Точно так же он не верил и в благородство Саладина. Король Ричард рассчитывал, что пленники-сарацины будут своевременно выкуплены, а тем временем лазутчики маршала в стане Саладина доносили, что нет никаких признаков, что султан готовится выполнить условие заключенного между воюющими сторонами договора.

И снова смех с той стороны, где расположились англичане.

— Похоже, мы уже можем покинуть эту адову сковороду, — весело воскликнул граф Лестер, разворачивая коня. За ним тронулась свита, качнулось и поплыло древко со львами Плантагенетов на алом полотнище.

— Милорд, пока еще вам надлежит оставаться здесь! — звучно потребовал де Сабле. — Вы не должны выказывать неуважение к королю Франции!

— Тут уж моей вины нет, раз он сам себя поставил в такое положение. Чего только о нем не болтают в Акре и в лагере за стенами.

Продолжая посмеиваться, граф напел песенку, сложенную английскими крестоносцами:

Эх, да что там, пускай! Слава Богу, убрался!

И какою же скверною он оказался!

Нет других чтоб сдержать! Он и сам наутек,

Да еще и толпу за собою увлек!..

— Милорд Лестер! — возмущенно воскликнул епископ Бове, укоризненно тряся головой в пропотевшей камилавке. — Мне придется доложить королю Ричарду о вашем неподобающем поведении! Речь идет об августейшей особе!

Лестер с досадой поправил капюшон светлой накидки и, осадив коня, вернулся на место. Заняли прежние позиции и его спутники. На узкой полосе набережной из-за этого вышло некоторое замешательство, утомленный жарой конь под Обри де Ринелем заупрямился, и, успокаивая его, рыцарь оказался прямо перед своим родичем — маршалом де Шампером. Уильям холодно следил за его усилиями, а лицо Обри исказила гримаса неприязни и смущения. И все же, когда де Ринель уже отъезжал, маршал окликнул его:

— Милорд Обри!

За этим восклицанием последовал повелительный жест. Обри покорно приблизился. Он явно побаивался маршала, знавшего его позорную тайну.

— Мне надо переговорить с вами, милорд, — произнес по-английски де Шампер, отъезжая в сторону, где их разговор не могли слышать окружающие.

Не глядя на мужа сестры и машинально поглаживая гриву своей лошади, Уильям следил за кораблем короля Филиппа — тот уже разворачивался близ Мушиной башни.

Обри молча ждал с таким видом, словно вот-вот отдаст Богу душу от жары. Он ссутулился, свесил голову, а его длинные желтые волосы упали на лицо, скрыв его черты.

— Милорд Обри, я ничего не сообщил Джоанне, — начал маршал. — И никому другому. Что было — то прошло. Надеюсь, вы сумеете обуздать свои дурные наклонности и не дадите мне повода думать, что ваше заигрывание с молодым Лестером — нечто иное, нежели проявление дружбы, связывающей двух рыцарей.

Обри резко выпрямился, ударил себя кулаком в грудь и заговорил торопливым полушепотом: он-де уже принес покаяние, исполнил епитимью и теперь готов доблестью смыть свои грехи в бою. О нет, он не станет больше грешить и умоляет мессира Уильяма…

— Будет уместнее умолять святого Петра, когда вы окажетесь у врат рая, — прервал его речь тамплиер. — Я дал слово скрыть вашу постыдную тайну, и мне вполне достаточно, если муж моей сестры станет вести себя как благородный рыцарь, для которого честь так же свята, как и вера. Но я бы хотел просить вас быть внимательнее к вашей супруге. Ибо вы слишком явно избегаете ее…

— Ничего подобного! Это она держится со мной отчужденно. Я даже решил было, что ей стало известно от вас…

— Довольно! Не вынуждайте меня повторяться. Джоанна ничего не знает, и вы должны вести себя с ней как добрый супруг. Она ваша жена перед Богом и людьми, и ваш брак необходимо сохранить во что бы то ни стало. Будьте же с нею добры и приветливы. Ей здесь одиноко, и станет еще более одиноко после того, как ее покинут люди из Незерби. Ей будет не на кого опереться, кроме вас.

— С чего вы взяли, что ее саксы уезжают?

Маршал откинул капюшон, покрывавший его голову, и устремил пристальный взгляд на Обри де Ринеля. Тот отвел глаза.

— Разве супруга не говорила вам, что ее люди тоскуют по Англии и она намерена отправить их домой?

Обри пожал плечами и заметил: несмотря на то что они сейчас мало общаются с супругой, если бы речь действительно шла об отъезде саксов из Незерби, она бы непременно его уведомила. Еще сегодня утром он беседовал с одним из них, но тот не упоминал ни о чем подобном. Эти люди дерзки, вспыльчивы и безраздельно преданы Джоанне, но ни в грош не ставят самого лорда. Ни один из них не пожелает оставить свою госпожу, как бы ни томила их тоска по заливным лугам в окрестностях Незерби!

Далее Уильям уже не слушал. Он машинально провожал взглядом еще одну большую галеру под французским флагом, покидавшую порт вслед за флагманским судном. Ветер уже наполнил ее паруса, слаженно взлетали и опускались весла, а за кормой на синей поверхности моря пенился кильватерный след. За галерой, блестя свежеосмоленными бортами, выстраивались другие суда — поменьше.

Теперь те, кто по долгу явились проводить короля Франции и его флотилию, могли покинуть раскаленную пристань. Маршал развернул коня, продолжая напряженно размышлять, и присоединился к магистру ордена и прочим тамплиерам. Обри де Ринель его больше не интересовал — все, что он мог узнать от него, де Шампер уже знал.

Итак, Обри понятия не имел об отъезде саксов. Следовательно, Джоанна либо не поставила мужа в известность, что маловероятно, либо… солгала ему, Уильяму. И если это так…

Смутное предчувствие шевельнулось в душе маршала, а опыт научил его не пренебрегать предчувствиями.

Не далее как вчера Джоанна явилась к нему и сообщила, что отправляет своих саксов домой, в Англию. При ней была уже составленная подорожная грамота, но, по ее словам, она случайно узнала, что ее печати на пергаменте недостаточно, и поэтому она просит брата поставить под пропуском на корабль его печать — дабы портовая стража видела на документе знак ордена Храма и не чинила препятствий. Просьбу Уильям выполнил. Ему часто приходилось это делать, и он не видел причин отказать сестре. Он, правда, удивился: ему казалось, что Джоанна очень близка со своими саксами, они ей преданы, один из них постоянно находится при ней. Сестра на это ответила, что ее отношения с этими людьми стали несколько натянутыми после того, как она долго их чуждалась, полагая себя заразной больной, и ей будет проще, если они вернутся на родину. Уильям мог это понять и счел такое объяснение вполне достаточным.

Затем они немного побеседовали о всякой всячине, и когда Джоанна уходила, Уильям испытывал нечто вроде умиления — родственные чувства все еще были для него в новинку.

Значит, сестра лгала ему. Но что же изменилось? О, изменилась сама Джоанна. И он снова вспомнил, какой она была на вчерашнем вечернем приеме. Ослепительно красивая, полная радости, с мечтательным сиянием в глазах. И в то же время похожая на сытую, разнежившуюся кошку. Он наконец понял: Джоанна выглядела как женщина после счастливого любовного свидания. И пусть у него мало опыта в любви, но ему хватает наблюдательности и умения оценивать людей.

Даже шутливую кансону она пела томно и сладостно, и при этом светилась счастьем!

Мне любовь дарит отраду,

Чтобы звонче пела я.

Я заботу и досаду

Прочь гоню, мои друзья.

И от всех наветов злых

Ненавистников моих

Становлюсь еще смелее —

Вдесятеро веселее![149]

От досады Уильям стиснул зубы. Глупая влюбленная гусыня, ее снова обвели вокруг пальца! И сделал это тот человек, который уже однажды обманул ее, воспользовавшись доверчивостью и добротой ее нежного сердца!

Он неожиданно вспомнил, как смело и естественно сестра подставила губы для поцелуя Ричарду. Не отстранилась, не попыталась воспротивиться, как поступила бы, опасаясь заразить короля. А ведь до недавних пор Джоанна ходила к лекарям за укрепляющими снадобьями, хотя те считали это уже излишним. Но сама она продолжала сомневаться — а теперь все сомнения улетучились. Она, полная радости жизни, поет о любви, а потом принимает поцелуй короля! Это можно объяснить только тем, что прежний любовник окончательно убедил ее, что и сам не болен. А заодно и подтвердил свои чувства к ней всеми доступными способами, чтобы получить подорожную и вырваться из Акры вместе со своими людьми.

Но это всего лишь домыслы и подозрения, их надлежало проверить. Поэтому, когда храмовники прибыли в Темпл, де Шампер попросил у магистра дозволения отлучиться в Королевский замок.

Жара разогнала людей с улиц, и до королевской резиденции Уильям добрался быстро и без помех. Раскаленный воздух дрожал между домами, искажая их очертания и превращая город в подобие призрачного наваждения. Тем не менее под сводами замка царила относительная прохлада. Стража у ворот беспрекословно пропустила маршала тамплиеров, откуда-то сверху доносились переборы струн, кто-то отдавал распоряжения. Мимо торопливо просеменили сарацинские служанки с кувшинами, какой-то воин попытался ущипнуть одну из них, но девушки со смехом убежали.

Уильям уже поднимался наверх, когда заметил, что этот незадачливый ухажер, крепкий рыжеватый парень, — один из саксов его сестры. Подозвав сакса, маршал обратился к нему с вопросом об отъезде на родину — и увидел, как изумленно вытянулось его веснушчатое лицо.

Других подтверждений ему не потребовалось. Он стремительно взбежал по лестнице.

Джоанну Уильям застал в ее покоях. Устроившись на груде подушек, она беседовала со служанкой, слышались их смешки и восклицания. Горничная расчесывала длинные распущенные волосы госпожи.

— Уильям! — удивленно воскликнула Джоанна, приподнимаясь навстречу поспешно вошедшему маршалу.

Как же она была хороша в своем легком белом одеянии, окутанная массой рассыпавшихся черных волос! Даже в полусумраке — окна в покое были затенены занавесями — он прочел в ее глазах удивление и растерянность, которые сменились чем-то похожим на страх. Однако она быстро овладела собой и с невозмутимым видом уселась, обхватив колени. Длинные рукава ее одеяния свисали до пола.

— Не стоило бы рыцарю-монаху без предупреждения врываться в покои молодой дамы! — полушутливо заметила Джоанна, но Уильям и на расстоянии чувствовал, в каком напряжении она находится.

Де Шампер молча опустился на диван, стоявший у стены напротив. Неподалеку стоял смуглый мальчишка-эфиоп в чалме, приводивший в движение большое опахало под потолком. Разгоряченного чела тамплиера коснулось легкое дуновение.

— Сестра, я хотел бы взглянуть на подорожную, для которой вчера тебе понадобилась моя печать.

Горничная неожиданно уронила черепаховый гребень, тот со стуком упал на плиты пола, и Уильям догадался, что эта белокурая саксоночка отлично понимает, о чем идет речь. И тоже волнуется.

— Так где же эта подорожная?

Джоанна с независимым видом пожала плечами.

— Мне ничего не оставалось, как сжечь ее. Саксонцы отказались покинуть меня, и она мне не понадобилась.

— И это все?

Его серые глаза посветлели от ярости. Джоанна с трудом выдержала взгляд брата.

— Ты должна мне все рассказать! Пусть твои люди выйдут.

— О чем? Если ты хочешь о чем-то спросить — спрашивай. У меня нет секретов от Саннивы.

Уильям стремительно шагнул к сестре, схватил за плечи и с силой встряхнул.

— Ты расскажешь все! И о своем прокаженном любовнике, и о свидании с ним, и о подорожной, с помощью которой пыталась дать ему возможность скрыться! Да знаешь ли ты, кто он? Он пытался шантажировать меня, угрожая предать огласке тайну своей связи с тобой, он играл твоей честью — а ты, безумная, доверилась ему!

Джоанна уже не выглядела спокойной. Повинуясь брату, она дала знак слугам, и Саннива тут же шмыгнула прочь. Мальчишка-эфиоп, все еще не понимавший, что происходит, также выпустил шнур опахала и поспешил покинуть покой. Тяжелая дверь кедрового дерева захлопнулась за ним с такой силой, что он испуганно подпрыгнул и бросился наутек.

Саннива, полная любопытства и тревоги, все же задержалась. Застыв под дверью, она начала прислушиваться к тому, что происходило в покое.

— Подслушиваешь под дверью госпожи? — внезапно раздался совсем рядом с ней голос Дрого. Капитан как раз проходил по галерее.

— Дрого!.. О, Дрого! У миледи Джоанны — маршал де Шампер. И он в таком… Такой… Боюсь, как бы не было беды!

— Глупости! Разве мессир Уильям причинит вред своей сестре?

Дрого нахмурился и решительно шагнул к двери, однако войти не осмелился. Теперь оба стояли у резной кедровой створки, пытаясь уловить звуки, доносившиеся из покоя.

Там негромко и монотонно звучал голос маршала. Понять, о чем речь, было трудно, лишь время от времени до их ушей доносились обрывки фраз: «…использовал тебя…», «…явился ко мне в обличье лазарита…», «…я опасаюсь, что он выполнит свою угрозу, и тогда ты будешь навеки опозорена…» Затем было произнесено странное слово «ассасин», похожее на шипение змеи.

Голос Джоанны — напряженный, срывающийся на крик, — был гораздо отчетливее:

— Я не верю тебе! Мне ничто не угрожает. И на самом деле все обстоит не так, как ты думаешь.

— Тогда поведай мне — как?

И опять молчание чередовалось с негромким голосом Уильяма и всхлипываниями Джоанны. Она что-то пыталась пояснить. Из-за двери доносилось: «…рыцарь-госпитальер…», «…не раз спасал жизнь…», «…не могли противиться этой любви…»

— Ты просто ослепла от похоти! — яростно возвысил голос де Шампер. — Я стыжусь, что у меня такая сестра!

Джоанна рыдала.

— Может, все-таки стоит вмешаться? — озадаченно проговорил Дрого и тем не менее остался на месте.

Уильям и Джоанна были членами семьи, которой Дрого служил всю жизнь. И чтобы решиться на такую дерзость, нужны были более чем веские основания. К тому же в глубине души капитан побаивался сурового храмовника.

— Он лгал тебе! Без конца лгал! — гремел Уильям. — И пользовался твоей доверчивостью в своих целях. О, как же недалеки и неразумны женщины!..

Странно было слышать этот полный бессильной ярости голос всегда невозмутимого маршала.

По лестнице поднялась Годит со стопкой свежего белья.

— Вы что там делаете? Подслушиваете у покоев леди? Какой стыд!

Однако, едва узнав, как Уильям де Шампер жестоко распекает Джоанну, она ринулась в покой. Мыслимое ли дело — грубый храмовник обижает ее дитя! Но едва Годит попыталась войти, как ее выставили обратно, а дверь захлопнулась перед ее носом с такой силой, словно на нее налетел смерч.

— К дьяволу! Прочь! Убирайтесь все в преисподнюю!

Годит выпучила глаза и судорожно осенила себя крестом.

Теперь они уже втроем толпились у двери. К счастью, ураган страстей в покое как будто унялся, наступило затишье. Голос маршала звучал ровно, Джоанна что-то негромко отвечала брату, потом наступило продолжительное молчание, и снова заговорил Уильям.

Их беседа продолжалась невыносимо долго. Отзвонили колокола девятого часа,[150] затем прозвучал крик муэдзина, созывающего правоверных на молитву. Дверь оставалась закрытой, голоса стали тише. Подслушивавшие могли разобрать лишь смутные обрывки речей Уильяма де Шампера: «…захват Тивериады…», «…мнимый гонец…», «…поражение нашего войска…», «…подал знак сарацинам и беспрепятственно вывел раненого графа Раймунда с поля боя…», «…графиня Тивериадская писала иное…», «…не признался, кто он, даже под пытками…», «…дерзкий побег…», «…шрамы, свидетельствующие, что он — тот самый лазутчик Саладина…», «…виновник гибели целого королевства…»

— О чем они толкуют? — недоумевала Годит.

— Тш-ш-ш!.. — замахал на нее Дрого.

Они стремительно отпрянули от двери, заслышав звон шпор приближающегося тамплиера.

— Теперь-то ты понимаешь, кому пыталась помочь? — произнес голос рядом с дверью. — Его настоящее… или еще одно мнимое имя — Арно де Бетсан, он был любовником графини Эшивы Тивериадской, но та не пощадила его, признав за ним вину. Ты же…

И вновь голос Джоанны, прерываемый рыданиями:

— Все не так, ты ошибаешься! Это совсем другой человек… И он действительно рыцарь-госпитальер из Намюра!..

Саннива слабо вскрикнула:

— Силы небесные! А как же мой Эйрик?

Дрого снова шикнул и приник к двери. И даже затряс головой, словно пес, в чье ухо впился клещ, услышав, что подлинный Мартин д'Анэ ныне проживает в лепрозории близ Константинополя.

— Нам лучше уйти, — тут же обратился он к женщинам. — Это такие тайны, за которые можно поплатиться головой!

Но эти глупые гусыни не желали уходить — одна опасалась за своего рыжего мужа-варанга, другая — за госпожу. В конце концов Дрого тоже остался, решив ворваться в покой лишь в том случае, если храмовник поднимет руку на леди.

Однако на это ничто не указывало. Доносилось только невнятное бормотание Джоанны и успокаивающий голос Уильяма. Затем он произнес, уже более звучно и решительно:

— Ты отправишься со мной, и когда мы его схватим, опознаешь негодяя.

— Нет, нет! — отчаянно вскрикнула она и снова разрыдалась. — Не принуждай меня к этому, Уильям. Мое сердце разорвется! Я и без того все тебе рассказала…

Она плакала, маршал хранил молчание. Потом снова заговорил Уильям — убеждая, увещевая, требуя, но ответом ему были только горестные взрывы плача. Наконец шаги де Шампера приблизились к двери, и троица саксов кинулась прочь.

Уже распахнув дверь, тамплиер произнес на пороге:

— Тебе все же придется прийти, если я удостоверюсь, что это тот человек, о котором я думаю. Вся эта история с евреями… Полная чепуха! За ней скрывается нечто более серьезное и опасное. Когда мы его схватим, тебе придется дать показания. Если, конечно, ты не желаешь, чтобы эта история дошла до короля Ричарда.

Он грохнул дверью, взвился белый плащ с крестом, затем шаги маршала удалились.

Дрого выглянул из ниши в стене и бросил короткий взгляд в сторону покоя, откуда доносился плач Джоанны.

— Ступайте к госпоже, — велел он служанкам. — Попробуйте ее успокоить.

Но где там! Джоанна лежала ничком на груде подушек и рыдала так, словно ее сердце готово было выскочить из груди.

— Оставьте меня! — отмахивалась она от хлопочущих вокруг нее женщин. — Ради Пречистой Девы, оставьте! Уходите прочь!

Она проплакала до глубокой ночи.


ГЛАВА 20 | Лазарит | ГЛАВА 22