home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГЛАВА ШЕСТАЯ

Когда я, наконец, в этот вечер добрался до своей квартиры, звонил телефон. Я так устал, что едва мог дойти до него. Потирая болезненные мышцы шеи, я тяжело опустился в кресло и взял трубку.

— Да.

— Скотт?

Это была Вики. Я смутно вспомнил, что обещал позвонить ей. Я пытался представить ее, но она, по-видимому, была слишком далеко от меня, и я не мог видеть ее отчетливо. Я закрыл глаза, чтобы заставить ее появиться более отчетливо.

— Ты сердишься на меня за то, что сегодня утром я была так расстроена? — спросила она нервно.

— Нет.

— Ох. Я подумала, что, может быть, из-за этого ты и не позвонил.

— Откровенно говоря, я даже и не думал об этом. У меня был тяжелый день в офисе.

— Ох, понимаю. Но у меня дома тоже был тяжелый день. Не могли ли мы сегодня вечером встретиться?

При мысли о той ночи, которую мы провели вместе, туман в моей голове рассеялся.

— Прекрасно, — сказал я. — Я бы больше всего хотел отключиться, лечь в постель и заняться любовью. Однако сначала мне хочется побыть некоторое время одному. Надень свой лучший пеньюар, разбери постель, а я постараюсь быть у тебя около десяти.

Она бросила трубку, и это вывело меня из оцепенения и заставило громко и раздраженно выругаться. Именно такая манера поведения и заставляет женщин чувствовать себя уязвленными. На секунду я пожелал, чтобы мы снова оказались на борту парохода, где стремление к физической близости считалось естественным и не требовало каких-либо ухищрений для маскировки наших намерений.

Я позвонил ей опять. Телефон звонил восемнадцать раз, прежде чем она взяла трубку.

— Да? — ответила она холодно, как бы поменявшись со мной ролями.

— Послушай, я сожалею, что предположил, что ты что-то вроде спальной принадлежности, некое усовершенствованное электрическое одеяло. Почему бы нам спокойно не поужинать где-нибудь? Я могу заехать за тобой в течение получаса. Если, конечно, ты не ужинаешь с Себастьяном!

— Он отказался.

— Ты не знаешь, почему?

— Я полагаю, ему просто не понравилась, сама идея. Меня не было дома, когда он позвонил, мне передала моя домоправительница.

— Угу. — Был неподходящий момент объяснить, что случилось с Себастьяном. — Ну, тогда...

— Скотт, я бы с удовольствием поужинала с тобой, но есть кое-какие трудности. Я достала билеты на новую пьесу Кевина Дейли — я купила их сегодня в качестве сюрприза Себастьяну, однако, поскольку я не увижу его... — Она замолчала, и когда я ничего не сказал, добавила поспешно: — Что случилось? Разве у тебя нет настроения пойти в театр?

Мне хотелось сказать ей, что у меня есть настроение для одной и только одной вещи, но всего лишь произнес:

— Мне не нравятся пьесы Кевина Дейли.

— Разве? — спросила она удивленно.

Наступило неловкое молчание. Я понял, что опять сделал неверный шаг, и был снова недоволен собой. С большим усилием я попытался еще раз угодить ей.

— Но, может быть, мне понравится эта последняя пьеса, — сказал я быстро. — Это комедия, да? Великолепно! Мне хочется посмотреть что-то такое, что не требует интеллектуальных усилий. Я заеду к тебе как можно быстрее, скажем, через двадцать минут. Мы же не хотим пропустить большую часть первого действия?

Когда я приехал через полчаса, она ожидала меня в вестибюле своего дома. На ней было белое норковое пальто, слишком короткое голубое платье, туфли на высоком тонком каблуке, целый набор бриллиантов, весьма небрежно подобранный.

— Я уж думала, ты не приедешь! — сказала она беспечно. Она так крепко сжала свою сумочку, что кожа вокруг ярко накрашенных ногтей стала белой, как полотно. — Я просто чуть не сошла с ума.

— Я сожалею. Я с трудом поймал такси. — Я поцеловал ее и, зная, что должен сделать комплимент ее внешнему виду, взглянув снова на мех и бриллианты, которые я ненавидел.

— Ты выглядишь сегодня как звезда Голливуда! — сказал я, улыбаясь.

Она сразу напряглась от беспокойства.

— Что-нибудь не так в моей одежде?

— Ну, шикарная линия шеи, — сказал я, все еще улыбаясь ей, а что еще нужно?

Она неожиданно покраснела и соединила полы своего норкового пальто, чтобы спрятать грудь. — Пойдем.

— Ой, я сожалею... я не думал...

— Нет, все хорошо! — Она улыбнулась в отчаянной попытке рассеять неловкость, возникшую между нами, и пока я безуспешно подыскивал слова, которые помогли бы нам расслабиться, я думал, как было странно, что мы должны были заставить себя приспособиться к программе вечера, так сильно не соответствующей интимности, которой мы так ждали. Однако я решил не вызывать в ней отчуждения, отказываясь играть по правилам, поскольку она, по-видимому, понимала, что следует играть. Было лучше сидеть на пьесе Дейли и за поздним ужином в каком-нибудь дорогом ресторане, чем отважиться провести ночь в постели одному, когда вечер закончится.

Трудность в отношении пьесы Кевина Дейли состояла в том, что ему нечего было сказать. Обычно он скрывал пустоту мыслей за строчками своих пьес, написанных старомодным размером, что импонировало интеллектуалам, верившим в то, что любую пьесу в стихах критики должны обязательно встречать «на ура», но эта его пьеса была в прозе. Насколько я мог судить, в ней не было смысла, и я хорошо понимал, почему ее хвалили интеллектуалы, которые, в конце концов, смогли увидеть, как сильно они были обмануты. Я обращал мало внимания на сюжет пьесы о богатом преуспевающем бизнесмене, который так влюбился в свою секретаршу, что отказался от славы и состояния, чтобы жить, хотя и в бедности, но счастливо, но зрители вокруг меня жадно слушали и много смеялись. Мне пришло на ум, что такого рода комедия, возможно, является пределом драматургического таланта Кевина. Ему нельзя отказать в определенной гибкости ума и мастерстве написания блестящих диалогов, хотя он и был неспособен достигнуть творческой глубины на сцене.

Я сдерживал зевоту, крепко прижался бедром к Вики и, наконец, позволил себе задуматься о будущем. Хотя мы оба напугали друг друга до смерти, мне снова придется перехитрить Корнелиуса, прежде чем я смогу взять инициативу в свои руки, и правда была в том, что если только я послушно уеду в Лондон и последующие четыре года буду вести себя безупречно и буду демонстрировать лишь полную лояльность, то смогу уберечь свою голову. Корнелиусу было нужно только подтвердить это. Он не хотел также верить, что я причиню ему вред, как и не хотел увольнять меня. Я для него представлял очень большую ценность, как с профессиональной, так и с личной точки зрения.

Я украдкой взглянул на Вики и спросил себя, был бы Корнелиус доволен, если бы у него была возможность расстроить нашу любовную связь. Ответ, наверняка, был положительным. Если бы он доверял мне, он, вероятно, мог бы согласиться на любые мои отношения с его дочерью, но теперь, когда его доверие было временно подорвано, он, без сомнения, решил, что будет лучше, если мы с Вики будем держаться друг от друга подальше.

Однако, к счастью для нас с Вики, Корнелиус неправильно рассчитал расстояние через Атлантический океан в эту новую эпоху реактивных самолетов. Он, возможно, гордился, что не был консервативным, но если он думал, что, отправив меня в Лондон, он тем самым положит конец моим отношениям с Вики, он, очевидно, не учитывал реалий современной жизни. Что значит в наши дни несколько тысяч миль между двумя влюбленными, имеющими деньги, чтобы их прожигать? Я смогу регулярно возвращаться в Нью-Йорк по делам, и нет причины, почему она также не сможет регулярно ездить в Лондон. А затем, возможно, ее визиты станут все дольше и дольше... Корнелиус и Алисия всегда окажутся под руками, чтобы позаботиться о детях... Несмотря на мои прежние опасения, что у нас, возможно, будут трудности, я теперь понял, что, напротив, будущее выглядело многообещающим.

Я взял руку Вики в свою и под покровом темноты позволил ей слегка коснуться меня. Удовольствие было острым. Когда через секунду в конце первого действия зажегся свет, я почувствовал, будто меня прервали в критической точке полового акта.

— Ты хочешь уйти? — спросила Вики тихим голосом.

— Да, почему бы нет? — спросил я, перед тем, как отодвинуться от нее, но, к счастью, она неправильно поняла причину моего беспокойства.

— Мне тоже не очень нравится пьеса, — сказала она, когда мы проходили между рядами к вестибюлю. — Я не думала, что эта пустая комедия достойна Кевина.

— По крайней мере, она не претенциозна. Все другие пьесы претендуют на глубину, но их мысли так же пусты, как и стихи.

Она остановилась и уставилась на меня.

— Но ты ничего не понял! — сказала она. — Часто кажется, что персонажам нечего друг другу сказать, но Кевин как раз и пишет о пустоте, когда люди не могут общаться друг с другом!

— Это то, что говорят критики, да? Но я этого сам не понимаю. — Мы вышли на улицу. Воздух был холодный, и слева от нас бесплодная неоновая пустыня Бродвея освещала резким светом кричащий ландшафт. Я чувствовал себя окруженным пустыней, пустыней, через которую Роланд, герой Браунинга, путешествовал многие годы во время своего бесконечного поиска, и внезапно меня охватило одиночество, которое я не мог больше выносить. Взяв ее снова за руку, я крепко сжал ее в своей.

— Пойдем обратно к тебе.

— Разве мы не поедим чего-нибудь?

— Конечно! Извини. Я часто забываю о еде. — Я посмотрел на ее норку и бриллианты и прикинул, куда бы ее можно было повести поесть. Я был не прочь остановиться у Недикса съесть бутерброд с горячей сосиской и выпить апельсинового сока.

Я остановил такси.

— Пожалуйста, «Времена года», — сказал я, когда открыл дверцу для Вики.

— Прекрасно! — воскликнула Вики. — Я очень люблю «Времена года».

Наконец-то, по-видимому, я сделал что-то правильное.

В ресторане Вики выпила большой бокал мартини; это ее подготовило к тому, чтобы сначала есть устрицы, а затем палтус по-дуврски. Она выпила также полбутылки шампанского. Я выпил немного лаймовой газировки, съел половину грейпфрута и порцию филе-миньон с зеленым салатом. Мне было трудно есть.

Только я успел подумать, сможем ли мы уйти, не дожидаясь десерта, как почувствовал, что кто-то приближается к нашему столику, и тут же Вики воскликнула с восхищением:

— Кевин, какой прекрасный сюрприз!

— Вики, дорогая, ты выглядишь очаровательно! — он взглянул на меня и отвесил мне краткий поклон.

Я поклонился тоже. Нам с Кевином нечего было сказать друг другу. Он давно чувствовал, что его произведения не производят на меня никакого впечатления, и, естественно, его тщеславие было задето. Иногда он делал Корнелиусу злобные замечания относительно меня. Я знал об этом, потому что Корнелиус всегда передавал их мне, будучи уверен, что они скорее меня позабавят, чем расстроят. В каком-то смысле мне было жаль Кевина. Не так уж приятно быть пожилым гомосексуалистом, и теперь он выглядел и действовал в соответствии со своими наклонностями.

— Как поживаешь, Кевин? — спросила Вики нежно. — Что у тебя нового?

— Дорогая, я так рад, что ты задаешь этот вопрос. Я настолько счастлив, что все смотрят на меня и отворачиваются от зависти. Жизнь начинается в пятьдесят пять, моя дорогая, и пусть никто не говорит тебе, что в двадцать один год все кончено! Пройдемте к моему столу, я вас познакомлю с Чарлзом. Он мой английский друг и приехал по делам из Лондона на пару недель. Совершенно случайно я встретился с ним благодаря Себастьяну, когда был в Лондоне прошлым летом, и, черт возьми, я опять вспомнил... послушай, я просто сражен новостью о Себастьяне. Я думаю, Нейл совсем сошел с ума.

Я сразу же поднялся.

— Вики, нам пора идти. Извини нас, пожалуйста, Кевин.

— Но, Скотт, подожди минуту! — Вики была озадачена. Она повернулась к Кевину. — Что все это значит?

Кевин выглядел удивленным.

— Разве Скотт не рассказал тебе? Я думал, что, поскольку он был одним из главных актеров утренней драмы в банке на Уиллоу- и Уолл-стрит...

— Что за драма?

Я шагнул вперед.

— Я предполагал рассказать тебе позже, — сказал я, обращаясь к Вики. Я пытался скрыть свой гнев, но это было трудно. — Я не хотел испортить нам вечер.

— Расскажи мне, что произошло? Что такое? Ради Бога, что случилось? — Вики была встревожена и расстроена.

— Расскажи ей ты. Я вижу, тебе не терпится. Я не знаю, почему такие парни, как ты, всегда любят сплетничать.

— Парни, как я? — спросил Кевин. — Ты имеешь в виду парней, которые искренне беспокоятся о людях, в противоположность парням, подобным тебе, которые тесно связаны с миром, из которого люди умышленно исключаются?

Я не выдержал. У меня был тяжелый день, мое терпение иссякло, пока я ждал, когда мы с Вики останемся одни, а злостное вмешательство Кевина совсем выбило меня из колеи.

— Нет, — сказал я, — я имею в виду парней, подобных тебе, которые не могут трахаться должным образом, и их охватывает нервная дрожь, когда они слушают рассказы о парнях, которые могут это делать.

— Скотт! — изумленно сказала Вики.

— Боже, как смешно! — воскликнул Кевин. — Как я могу устоять перед подобным вызовом? Разреши мне купить тебе немного содовой или чего-нибудь еще, Скотт, — содовая в ресторане «Времена года»! Какой шик! — а теперь ты должен объяснить мне, что ты вкладываешь в выражение «должным образом», когда используешь его в связи с выражением «трахаться»?

— Как-нибудь в другой раз. — Я был уже взбешен, что играл ему на руку. Бросив несколько купюр на стол, я подошел ближе к Вики. — Пойдем, дорогая, — сказал я, легко взяв ее за руку. — Я отвезу тебя домой.

Вики отдернула руку.

— Я хочу знать, что случилось с Себастьяном.

Я старался сохранить самообладание и сказал беспристрастно:

— Он сегодня уволен из банка Ван Зейла. Он сам в этом виноват. Он пытался объяснить твоему отцу, как управлять фирмой.

— Ох, извини меня, — сказал Кевин как ни в чем не бывало, — но я думаю, что Вики должна знать правду, вместо твоей сильно искаженной версии событий!

Я повернулся к нему.

— Это не твое дело! Что, черт возьми, ты знаешь об этой истории?

— Почти все, что там произошло. Себастьян и Нейл были у меня сегодня по очереди, и каждый выпил со мной виски «Уайлд Тюрки».

— В таком случае ты слишком пьян, чтобы вступать в разговоры!

— Я никогда не бываю слишком пьян, чтобы вступать в разговоры, но полагаю, что ты всегда слишком скрытен, чтобы разговаривать. А жаль. В некотором смысле мне очень жаль тебя. Вики, дорогая, ты представляешь ясно, какие проблемы встанут перед тобой вместе с этим парнем?

— Ну, ты проклятый ублюдок...

— Скотт, пожалуйста! Кевин...

— Это его проблемы, дорогая. Он слишком запутался, чтобы общаться с кем-нибудь подобающим образом. Он может иметь дело лишь со своим честолюбием. Если бы он не был так опасен, он был бы просто жалок.

— Ты ублюдок, ты сукин сын, ты жалкий затраханный педераст...

— Не будем затрагивать вопросы секса, хорошо? Это так скучно и неуместно...

— ...что дает тебе право быть мне судьей? Что заставляет тебя думать, что у тебя есть некоторый данный Богом талант, чтобы обсуждать людей и ставить безапелляционный диагноз, когда тебе не известны даже все факты? Ты ничего не знаешь обо мне и ничего о моей ситуации! А теперь, черт возьми, убирайся с моей дороги и оставь нас одних, или, клянусь, я вобью тебе зубы в твою глотку и превращу твое лицо в месиво!

Я говорил тихо, но постепенно мой голос звучал все громче и громче; и наконец я заметил, что наша ссора привлекла внимание к нашему столу, и все обернулись с удивлением в нашу сторону. Метрдотель, чувствуя беду, наблюдал за нами с ужасом.

Наступило молчание. Боковым зрением, я видел выражение серых глаз Вики, потемневших на светлом лице, но отчетливо я видел только Кевина. Он был далеко не трезв, но держал свой бокал с вином так, что не было очевидных признаков опьянения. Он не двигался и твердо стоял на ногах. Его речь была ясна и язвительна; согласные звуки произносились внятно. Только манеры выдавали его; его характерная галантная непосредственность исчезла, и проявилась грубая ворчливая суть его личности; с его лица спала его обычная маска. Ямочка на подбородке углубилась, его подернутые влагой коричневые глаза с длинными ресницами блестели, квадратный подбородок был твердым. Казалось, что он вот-вот прыгнет на меня, но я знал, что он этого никогда не сделает. Такие люди никогда этого не делают.

— Однако как ожесточенно! — сказал, наконец, Кевин приятным голосом, снова надевая свою привычную маску. — Я ненавижу ожесточение. Но, возможно, благодаря именно такому поведению ты чувствуешь себя более мужественно. Спокойной ночи, Вики. Я уйду до того, как Скотт превратит это происшествие в ссору в закусочной. Мне жаль, что я расстроил тебя. Он ушел. Я резко сел.

— Может быть, подать десерт, сэр? — пробормотал метрдотель, стараясь скорее восстановить прежний порядок. — Кофе? Коньяк?

Коньяк. Коньяк. Реми Мартини. Хеннеси. Темный коричневый коньяк, теплый коричневый коньяк, пряный горький коньяк — я мог нюхать его, пробовать на язык, и внезапно я снова оказался в средиземноморском порту, и в бухте стоял мрачный военный корабль, на котором надо было возвращаться из увольнения на берегу. Я увидел разбитые бутылки и сломанную мебель; я слышал, как капитан корабля говорил: «Парни, подобные тебе, всегда причиняют беспокойство»; я чувствовал боль, когда корабельный врач перевязывал рану на моей голове, и самое худшее из всего, что я мог вспомнить, — это был стыд, когда я проснулся на следующее утро и сказал себе, что непригоден для жизни.

— Не надо коньяка, — сказал я громко в шикарном нью-йоркском ресторане через двадцать лет. — Не надо ничего.

— Не надо пива, — сказал я хозяину пивной в Мэллингеме после посещения могилы своего отца в 1946 году. — Только имбирный эль.

Вики встала.

— Пожалуйста, я хочу уйти сейчас, — сказала она в ресторане «Времена года» в 1963 году.

«Даю тебе сколько угодно времени», — сказала смерть бергмановскому рыцарю из мира моих фантазий, — «но если ты сделаешь хоть один фальшивый шаг, я тебя подстерегу».

Таким жизненным был этот образ Смерти, что я понял, что ищу его, но, когда мы вышли на Парковую авеню, я увидел ярко светящийся небоскреб «Панам», и в следующий момент я остановил машину, открыл дверцу, не решаясь назвать адрес.

— Ты хочешь поехать ко мне? — услышал я свой голос, обращенный к Вики.

— К тебе? — спросила она твердо и грубо. — Боже, я думала, что ты никого никогда туда не приглашаешь!

— Я хочу, чтобы ты увидела мою квартиру.

Ее глаза были полны слез, но все, что она сказала, было:

— Благодарю. Да, мне хочется посмотреть ее, — и когда я снова взял ее за руку, она ее не отдернула.

Автомобиль двигался по жилым кварталам города. Некоторое время мы молчали, но, наконец, я сказал:

— Я сожалею. Прости меня. Я не понимаю, как это случилось. Был такой ужасный день.

— Это все, что ты хочешь сказать?

— Я...

— Кевин не врал? Ты собираешься быть таким же неразговорчивым, как всегда?

— Ну, я... Вики, ты не должна слушать его...

— Нет, ты единственный, кого я должна выслушать. Я слушаю прямо сейчас. Но я ничего не слышу.

— Я... Послушай...

— Да?

— Я хочу говорить, — сказал я, — я действительно хочу. Вот почему я пригласил тебя к себе. Я... не хочу быть больше здесь один... отрезанный ломоть...

— Да, я понимаю это. Это верно. Я действительно понимаю. Подождем, пока мы не приедем туда.

Я поцеловал ее, и затем через минуту меня охватила паника, которая была тем более ужасна, что это было так неожиданно, — я подумал, повезет ли мне, когда мы окажемся в постели. Мне казалось, что Кевин разлучил меня с Вики, и вот она теперь спокойно плыла по течению вне пределов моей досягаемости. Я был в отчаянии, я знал, что должен был что-то сделать, чтобы вернуть ее. Мысль о том, что я буду вынужден возвратиться в мое прежнее одинокое существование, которое и жизнью-то можно назвать лишь наполовину, была для меня невыносима.

В царившем в такси молчании произошла какая-то перемена, и я с ужасом понял, что водитель выключил мотор. Я обнаружил, что некоторое время мы стояли на месте около моего дома.

— Друзья, не желаете ли выйти? — спросил он. — Или я должен достать вам одеяла и подушки, чтобы вам было удобнее?

Я заплатил ему и, не говоря ни слова, повел Вики в мою квартиру.

Однако в конечном счете это Вики, а не я, вернула все на прежние места и соединила нас снова.

Она начала говорить, как только мы вошли в квартиру.

— Кевин не прав, так? — сказала она. — Он был неправ в том, что считал, будто тобой движет честолюбие, будто ты только и думаешь о деньгах, власти и успехе. Тебе ведь на все это наплевать, правда?

— Да.

— И Себастьян был тоже не прав, когда решил, что тобой движет жажда отмщения. Ты не герой из пьесы Мидлтона или Торнера.

— Правильно.

Мы стояли у окна гостиной, и перед нами простирались огни Куинса. Я держал ее руку очень крепко и хотел еще говорить, но у меня сильно болело горло, а голова разламывалась от боли.

Я покачал головой.

— Это вина, да?

Огни Куинса стали блекнуть.

— Ты похож на меня, — сказала Вики. — Наконец-то я осознала это сходство. Движущая сила в твоей жизни — это вина. Ты чувствуешь себя ужасно, непреодолимо виновным. Но почему? Что ты сделал? Можешь ли ты мне сказать?

Я кивнул головой. Она ждала. Но я молчал.

— Что-то произошло тогда, в тридцатые годы.

Я снова кивнул.

— Между тобой и моим отцом?

Я покачал головой. Затем я сказал:

— Моим отцом. — Через секунду я не был уверен, сказал ли я эти слова вслух, и поэтому произнес их снова: — Моим отцом, — сказал я. — Моим.

— Что-то случилось между тобой и твоим отцом? Понимаю. Что же случилось?

— Я...

— Да?

— Я был подстрекателем...

— Подстрекателем?

— ...преступления...

— Преступления? Какого преступления?

— ...его убийства, — сказал я. — Конечно. А что еще? — И внезапно бросившись на тахту, я закрыл лицо руками.

— Но твой отец не был убит, — сказала Вики.

— Нет, он был убит. Он стал алкоголиком, и это привело его к смерти. А я стоял рядом и не противодействовал этому. Я отвернулся от своего отца. Я был предан человеку, который убил его.

— Но твой отец тебя бросил!

— Нет, он всегда хотел, чтобы мы с Тони жили с ним. Он ушел от Эмили, но не от нас.

— Да, но...

— Я был огорчен, так как очень сильно любил Эмили. Мне было только четырнадцать, и я ничего не понимал. Тогда вмешался Корнелиус и взял меня к себе. Я не должен был оставлять отца, но я это сделал. Это было ужасно. Я отвернулся от своего отца и решил, что не имею к нему больше никакого отношения.

Она была потрясена.

— Ты хочешь сказать, что мой отец...

— На самом деле здесь не стоит вопрос о твоем отце. Вопрос только обо мне и моем отце. Твой отец — просто фигура на шахматной доске, которую я должен передвигать, чтобы добраться до моего отца и загладить свою вину перед ним. Я должен загладить свою вину, ты понимаешь. Это мое единственное оправдание в этой жизни. В противном случае я не должен был бы жить. Я сделал такую ужасную вещь, когда стал на сторону его убийцы и смотрел сквозь пальцы на его вину... Как могут люди совершать такие ужасные поступки и жить? Мой отец умер, мой брат умер, моя мать умерла — и только я еще живу. Это кажется таким несправедливым, и вот почему я ищу себе оправдания, я не могу умереть сейчас, пока, я не нашел оправдания своему существованию. Если я смогу направить свое незаслуженное существование так, чтобы заново переписать несправедливое прошлое... Ты понимаешь, а? Ты понимаешь?

— Не может быть, чтобы ты так плохо поступил со своим отцом! Ты был так молод, ты был растерян, и все это ты преувеличил в своем воображении...

— Мой отец любил меня. Я ненавидел его и надеялся, что он умрет. Когда он и в самом деле умер, я был рад. Я сказал Корнелиусу: «Слава Богу, он больше не будет нам мешать». Можешь ли ты себе это представить? Я действительно сказал...

— Это все оплошность папы, я знаю, это так. Это очень несправедливо, что ты так себя винишь...

— Я должен был оградить себя от влияния Корнелиуса. На Тони он не влиял. Тони всегда видел его насквозь.

— Вероятно, у вас с Тони было разное положение. Он был моложе, в возрасте, менее ранимом. И папа никогда не любил Тони, правда? Тони, вероятно, не подвергался тому же самому влиянию. Ты не должен сравнивать свое поведение с поведением Тони.

— Я всегда отворачивался от Тони, и позже у меня никогда не было возможности помириться с ним. Они умерли, а я остался, и у меня была только одна возможность облегчить свою вину, и я должен был воспользоваться ей... Боже, можешь ли ты представить себе, что я пережил в прошлом, когда прочитал последнее письмо Тони, обращенное ко мне, и точно осознал, что я наделал. Разумеется, правда состояла в том, что я не мог спокойно жить, зная эту правду. Я сразу понял, что переделать все это можно лишь через Корнелиуса и его банк. Другой возможности не было. Для меня не было другого выхода. На самом деле я стал думать о самоубийстве, но...

— Скотт!

— Да, конечно, я думал! Конечно! И если мне не удастся переделать прошлое, я буду думать об этом опять, потому что тогда я не захочу больше жить.

— Ты не должен так говорить! Это безнравственно! Это несправедливо!

— Почему? Смерть и я — старые знакомые, я часто думаю о ней, я живу вместе с ней все время. Иногда я вижу, как она наблюдает за мной, когда я смотрю в зеркало и когда иду в ванную комнату и беру лезвие, а иногда даже наливаю воду в ванную... Римляне совершали самоубийства таким путем — горячая ванна, вскрытые вены, и тогда смерть наступает без боли, очень спокойно — ты просто теряешь сознание, но всегда я думал «нет», я не могу умереть, я не могу умереть, пока не завершу свой поиск и не узнаю, действительно ли у моего отца отказало...

— Скотт, Скотт, послушай, Скотт, пожалуйста...

— Ох, Вики, ты никогда не знала моего отца, но он был такой удивительный парень, такой жизнерадостный — да, это я помню больше всего, я помню, как он был полон жизни, и вот почему я продолжаю жить, Вики, вот почему я живу таким образом, вот почему нет ничего более важного для меня, чем доискаться до правды в прошлом, вернуть отца из мертвых и сделать его снова живым...

Я был на кухне в темноте. Мое тело содрогалось от приглушенных рыданий, а глаза опухли от слез. Мне было так непривычно плакать, но я не мог справиться со слезами. Я мог только дать им волю и ждать, когда это пройдет.

— Скотт, — Вики стояла в освещенной гостиной за дверью. Ее голос звучал нежно.

Я пытался сказать: «Все в порядке», но не мог.

— Ты хочешь остаться один? — спросила она. — Мне уйти?

Я был так уверен, что смогу сказать «нет». Это было самое простое слово, одно из первых слов, которое узнает ребенок. Но я не мог его выговорить.

— Не спеши отвечать, — сказала она. — Не торопись.

Она вернулась в гостиную, а я остался один бороться со своим унижением. Я пытался вспомнить, когда я плакал последний раз. Я подумал, что, может быть, это было после смерти матери, когда мне было десять, но тогда была Эмили, и она знала, что дети, лишенные матери, должны плакать, поэтому я плакал. В действительности я видел свою мать редко. Нас с Тони воспитывали несколько нянь, и самым сильным воспоминанием детства была не мать, которая всегда была занята своими общественными делами, а отец. Мой отец тяжело работал всю неделю в городе, но каждый уик-энд он приезжал домой в Лонг-Айленд играть с нами и брал нас с собой на прогулки.

Я открыл дверцу холодильника и посмотрел на стоящие там бутылки.

— Боже, я могу выпить, — сказал я и удивился тому, что голос мой звучал нормально. Возможно, путь к выздоровлению лежал через тривиальные наблюдения.

— Тогда почему бы тебе не выпить? — спросила Вики небрежно. — Ты ведь не алкоголик?

— Нет, я никогда не был алкоголиком. Но я не люблю спиртное, — сказал я, откупоривая бутылку кока-колы неуклюжими пальцами. — Я почувствовал себя лучше, когда отказался от алкоголя.

— Я завидую твоей силе воли. Я знаю, что стала очень много пить.

— Я сильно сомневаюсь, что ты сама понимаешь, что означают эти слова.

— Конечно, я обычно не предаюсь разгулу! Однако каждый день я выпиваю два мартини, но, по моему мнению, даже одного было бы слишком много. Ты не возражаешь, если я выпью чашечку кофе? Если ты хочешь, я приготовлю его сама.

— Нет. Я приготовлю его сам. — Я зажег свет и наполнил водой чайник. Включил плиту, поставил на нее чайник и стоял, наблюдая за установившимся пламенем.

— Несколько лет тому назад я собиралась стать трезвенницей, — сказала Вики, наблюдая со мной за пламенем. — Но так или иначе, мне казалось, что я не смогу прожить хотя бы и день без мартини.

— Да еще и вдобавок без случайного плейбоя?

— Ох, они! Они никогда не имели для меня значения. Я просто пытаюсь доказать себе, что я не фригидна.

— Фригидна? — В первый раз я смог посмотреть на нее прямо. Я мысленно молился, чтобы мои глаза не были воспалены от слез. — Ты? Я в это не верю!

Она засмеялась.

— Если я расскажу тебе настоящую правду о моей так называемой роскошной личной жизни, твоя голова так распухнет, что ты не сможешь пройти через эту дверь!

Я пытался представить себе это. Я чувствовал себя лучше, но был все еще смущен. Мне стоило больших усилий сосредоточиться.

— А если бы я рассказал тебе настоящую правду о моей так называемой роскошной личной жизни, — сказал я, — твоя голова немедленно распухла бы, как моя. — Мне казалось, что именно это надо было сказать. Перед моим взором внезапно возникла эта мирная картина: мы наблюдаем за чайником и обмениваемся веселыми непринужденными репликами.

— Похоже, мы оба страдали от одной и той же проблемы, — сказала Вики удивленно. — Однако у мужчин нет проблем такого рода... или есть?

— Мужчинам свойственны все проблемы такого рода, поверь мне.

— Ты имеешь в виду, что ты не мог их преодолеть?

— Нет, это было легко.

— Понимаю. Итак, в таком случае ты должен предположить, что не мог...

— Да. Разумеется. Все это мелочи.

— Разумеется. Однако не думаешь ли ты, что очень часто именно мелочи жизни вызывают наибольшие страдания; когда они накапливаются, их невозможно вынести!

— Боже, повтори это еще раз. — Чайник начал закипать. Я нащупал ее руку и взял ее.

— Я часто думаю, что секс подобен деньгам, — сказала Вики. — Когда он есть, ты не думаешь о нем, но когда его нет, ты только о нем и думаешь.

Я крепко сжал ее руку и остановил свой взгляд на чайнике.

— Что могут такие, как ты, знать о том, что такое нет денег!

— Какое оскорбительное замечание! Ты думаешь, что я совсем безмозглая и начисто лишена воображения? Ты думаешь, я никогда не интересовалась тем, что значит жить в нищете, питаться рисом, иметь на иждивении кучу малолетних детей, рождаемость которых нельзя контролировать?

— Между прочим...

— Да, мне было интересно, когда ты об этом спросишь. Я приняла небольшую розовую пилюлю. Без суеты, без неприятностей, без ошибок. Себастьян, без сомнения, назвал бы это конечным продуктом нашего искусственного общества.

— А как ты это называешь?

— Освобождением.

Мы пили кофе в гостиной. Она выбрала тахту, а я сидел напротив нее в кресле, но через некоторое время, когда мы поняли, что так сидеть не очень удобно, мы сели рядом на полу спинами к стене и взялись за руки.

— Что делал я в постели такого, что никто другой не делал? — спросил я, наконец, с любопытством.

— Я не думаю, что ты делал что-то особенное. О, Боже, извини меня! Это не комплимент! Конечно, ты был великолепен. Это бесспорно, но что я по-настоящему ценила...

— Это анонимность, да? Секрет заключается в том, что я думал, что был с кем-то другим, но не с тобой. Я освободил тебя от тебя самой.

— Да. Точно. А позже...

— Ты утвердилась как новая личность и не чувствовала себя более узницей.

— ...позже, — поправила меня Вики твердо, — я поняла, что ты был самым сексуальным мужчиной, которого я когда-либо встречала.

— Я польщен! Но, пожалуйста, не думай, что ты должна меня успокаивать комплиментами.

— А я и не делаю этого. Однако поскольку мы так откровенны друг с другом...

— Боже, конечно. Это намного большее утешение, чем ты могла бы вообразить.

— Ты был бы удивлен тем, что я могу себе вообразить. Я знаю все о том, что такое быть сдержанной, не иметь возможности что-либо кому-либо рассказать!

Я поцеловал ее.

— Не хочешь ли ты пойти сейчас в постель? — спросила Вики.

— Да, очень хочу. Но я все еще так потрясен, что, вероятно, от меня не следует ожидать ничего хорошего.

— Ладно, мы не будем ничего делать, да? Мы не циркачи. Никто этого не увидит, поэтому нам не на кого производить впечатление.

— Боже мой, какая ты чудесная женщина! — сказал я и понес ее в спальню.

— Я не могу понять, о чем ты беспокоишься, — сказала она потом, когда я зажег ей сигарету.

— Я и сам не могу. — Я пошел в кухню и принес еще две бутылки кока-колы.

— Скотт.

— Угу!

— Если этот вопрос огорчит тебя, не отвечай на него, однако прилагал ли мой отец усилия, чтобы заставить тебя отвернуться от твоего отца? Я думаю, это не просто несколько небрежных замечаний, произнесенных иногда, не так ли? Это изнурительное обдуманное промывание мозгов, да?

— Конечно.

— Как ужасно. И как коварно. Ты не обманываешь себя, когда говоришь, что в настоящее время он тебе безразличен? Уверена, ты должен испытывать отвращение и ненависть к нему!

— Ты не можешь ежедневно испытывать сильные эмоции, Вики. Чтобы выжить, ты должна от них отгородиться. Кроме того, маловероятно, чтобы Корнелиус преднамеренно выставлял себя коварным. Зная это, я могу сказать, что более вероятно, что он обманывал себя, веря, что действует с самыми чистыми намерениями.

— Но это делает его еще более отталкивающим! Как ты мог работать в его банке день за днем и позволять ему обращаться с собой как с приемным сыном?

— Но я для этого ничего не делал, — сказал я. — Я просто оставался дома. А другой, по имени Скотт, шел в банк и имел дело с Корнелиусом.

Она зажгла свет. Мы лежали очень близко друг к другу на моей узкой односпальной кровати, и я почувствовал, как она задрожала и все ее тело стало твердым в моих руках.

— Извини, — сказал я. — Я ошибся. Теперь ты думаешь, что я сошел с ума.

— Нет. Я просто боюсь подумать, в каком напряжении ты, должно быть, живешь.

— Разве ты не видишь? Скотт давал мне возможность избегать стрессов, Скотт помогал мне отгородиться от всех сильных эмоций, с которыми я не мог жить постоянно!

— А ты мне вчера сказал, — сказала Вики, — что Скотт умер.

— Да, он должен был умереть. Иначе в жизни Скотта не было бы места для тебя. Я должен был выбрать между вами, и я выбрал тебя.

— Понимаю. Да. И могу я спросить, как ты собираешься управиться без него?

— Я проживу. В конце концов, у меня есть ты. И все будет хорошо.

— Замечательно. А как насчет моего отца? Получил ли он известие о смерти Скотта?

— Ты смеешься надо мной!

— Уверяю тебя, не смеюсь. Тут не до смеха, правда?

Я успокоился.

— Да, твой отец знает.

— Он был неприятно удивлен?

— Да. Он только что освободился от Себастьяна и внезапно понял, что заперт в одной клетке с тигром.

— Расскажи мне, что случилось. Все, все. Я хочу знать.

Я начал говорить, Вики выкурила еще одну сигарету. В конце концов она сказала:

— Бедный Себастьян.

— С ним будет все хорошо. Он легко найдет другую лучшую работу.

— А он, кроме банка Ван Зейла, ни о чем и думать не хочет!

— Я ценю это. Мне его также жаль, однако он сам напрашивается на неприятности. Он ведет себя очень глупо.

— Итак, что случилось дальше?

— Мы оправились от взрыва и вернулись к нормальной жизни. Я думаю, если я буду очень осторожен, я выдержу этот шторм.

— Хорошо. Я хочу, чтобы ты получил этот банк. Я уверена, это единственное справедливое решение после того, что в прошлом сделал папа, а я за справедливость... Что ты будешь делать, когда, наконец, станешь им управлять? Поставишь имя Салливен рядом с Ван Зейлом в Названии банка? Это будет также справедливым, да?

— Да...

— Я не могу понять, почему папа не согласился с этим. Банк постепенно перейдет к семье Ван Зейлов, поскольку у тебя нет собственных сыновей, так почему же он не должен быть великодушным к тебе?

— Гм.

— Весьма забавно, что Эрик страстно желает стать банкиром. Я не могу представить себе, почему, но я рада из-за папы. Бедный папа. Я не могу удержаться, чтобы не пожалеть его, несмотря ни на что. Я спрашиваю себя, это тоже из-за чувства вины? Может быть, да. Я всегда осознавала, что его жизнь была бы совершенно другой, если бы вместо дочери у него был сын.

— Я очень в этом сомневаюсь. Корнелиус всегда носился со своей мечтой иметь сына. Мы всегда склонны преувеличивать значение того, чего у нас не было. Если бы у него был сын, он бы наверняка в нем разочаровался.

— Возможно... Мне бы хотелось тебя убедить не думать о том, что ты мог бы чем-то разочаровать Стива. Несомненно, Скотт, если бы он был прекрасным отцом, как ты его изобразил, он бы простил тебя за все те ошибки, которые ты совершил.

— Это лишь делает тяжесть моей вины еще более невыносимой. Если бы, несмотря ни на что, он простил меня, неужели ты не понимаешь, что я еще больше стыдился бы себя?

— Но ты должен пытаться взглянуть на это с другой точки зрения. В противном случае у тебя никогда не будет покоя. Ты просто попадешь в этот заколдованный круг.

— Как только я получу банк, я успокоюсь.

— Я сомневаюсь в этом. Очень сомневаюсь.

Я сел на кровати.

— Что ты имеешь в виду?

— Понимаешь, у меня есть неприятное подозрение: что бы ты ни сделал, чтобы загладить свою вину перед твоим отцом, ты будешь считать это недостаточным. Я подозреваю, что этот поиск, как ты называешь его, не имеет реального конца.

— Нет, нет, ты ошибаешься! Как только я переделаю прошлое...

— О, Скотт, это такие пустые слова — эта фраза не имеет содержания! Ты не можешь переделать прошлое. Прошлое ушло, прошлое совершилось, и говорить о вновь обретенном прошлом — это романтизм, не имеющий никакой связи с действительностью!

— У нас с тобой разные представления о времени, — сказал я. — Мое время отличается от твоего.

— Но это абсолютное... — Она остановилась. Затем воскликнула с жаром. — Скотт, имеешь ли ты реальное представление о своем положении? Ты зря тратишь свою жизнь, делая что-то, чего ты на самом деле делать не хочешь, чтобы освободиться от боли, которая есть в большой степени тобою же навеянная иллюзия! Ты вступил в какое-то кошмарное непрерывное кружение, но ты не должен продолжать его — ты не должен все время ходить по кругу — это все та же иллюзия! Если бы ты только простил себя, ты смог бы выйти из этого круга, освободиться от всех этих иллюзий, ты начал бы, наконец, такую жизнь, какую хочешь на самом деле...

— Я не хочу жить. Мне жаль, что ты видишь ситуацию в таком свете. Я сожалею, что ты не понимаешь. — Я стал подниматься с постели, но она схватила меня и удержала.

— Прости меня, — сказала она быстро. — Не сердись. Я люблю тебя. Не отгораживайся от меня. Я так сильно пытаюсь понять, я очень хочу понять. Пожалуйста, поверь мне.

Я потушил ее сигарету и начал ее целовать.

— Давай не будем больше говорить. Мы оба говорили более чем достаточно, а времени осталось так мало.

Я произнес эти слова и только после этого понял, что сказал. Я увидел ее широко открытые глаза, услышал ее резкий вдох и проклинал себя за то, что уже не в силах остановить сцену, которую решил отложить на самый последний момент.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она. — Почему у нас мало времени?

И тогда с величайшей неохотой я сказал ей, что ее отец переводит меня в Лондон.

— Прекрати это кружение, — сказала Вики. — Выходи из круга. Настало время умыть руки после этой неприятности и начать новую жизнь. Ты ведь не хочешь ехать в Лондон, да?

— Я полагаю, ты имеешь в виду наши отношения. Хорошо, я согласен, что это будет неудобно, но...

— Неудобно? Ты сказал «неудобно»?

— Но мы ведь будем видеться друг с другом! Я буду регулярно прилетать в Нью-Йорк по делам, и, разумеется, ты сможешь прилетать в Лондон так часто, как захочешь...

— Межконтинентальная любовная связь — да, понимаю, — сказала Вики. — Как прекрасно! Как очаровательно! Что мне еще надо? — Она начала плакать.

— Вики...

— Ох, замолчи! Ты вообще не живешь в реальном мире! — Она выбралась из постели и отыскала в темноте свою одежду.

Я также двигался ощупью и понимал, что творилось в ее голове. Я вспомнил ее слова о том, что ей хотелось бы, чтобы рядом с ней был больше чем любовник, — она нуждалась в моем ободрении. Предложить ей межконтинентальную любовную связь было недостаточно. Я должен был убедить ее, что хочу чего-то большего, чем видеть ее изредка, я должен сделать ей предложение, чтобы помочь ей почувствовать себя защищенной.

— Поедем со мной в Лондон, — сказал я резко. — Мы будем жить вместе. Так же как и ты, я не хочу, чтобы мы жили раздельно.

Она перестала плакать и посмотрела на меня.

— А как дети?

— Ну... — Внезапно я понял, что не знаю, что сказать. — Ну, я уверен, что ты любишь своих детей, Вики, но я, во всяком случае, думаю... если существует какой-то другой доступный для тебя способ... я уверен, Корнелиус будет счастлив помочь тебе...

— Давай поставим все точки над — сказала Вики. — Я не покину своих детей. Куда поеду я, туда поедут и они.

— Но мне казалось, что когда мы были на пароходе, ты дала мне понять, что ненавидишь свою жизнь здесь и останешься с детьми только потому, что чувствуешь свою вину!

— Это правда. Я чувствую себя виноватой. Я дала своим детям жизнь, хотя не хотела этого, а что может быть более неправильным, чем это? Чтобы попытаться искупить вину, я, по крайней Мере, должна быть с ними и постараться по мере своих сил показать им, что они для меня много значат.

— А если это не так, не является ли это просто лицемерием?

— Боже мой, легко говорить тебе, бездетному холостяку! Я действительно проявляю заботу о моих детях. Я люблю их очень сильно. Я люблю их всех и ненавижу за то, что они испортили мне мою жизнь и терзают меня эмоционально день за днем, день за днем. Но если ты не можешь отказаться от жизни, которую тебя заставляет вести твое чувство вины, так почему же ты должен ожидать, что я откажусь от своей?

Я поднялся с постели, пошел в ванную комнату и провел там три минуты, тяжело раздумывая. Потом я спустил воду в туалете для оправдания моего отсутствия и вернулся в спальню. Она была все еще в нижнем белье, но зажгла еще одну сигарету и напряженно стояла у окна. Я надел халат и завязал пояс.

— Выпьем еще немного кофе.

Мы сидели за кухонным столом и молча пили кофе. Наконец, я сказал:

— Должен же быть какой-нибудь выход из положения. Я уважаю твои чувства, но, пожалуйста, попытайся понять мои трудности. Я не привык к детям. Я никогда не жил вместе с ними. Мне хотелось бы сказать тебе, что я мог бы справиться со всеми вами с одной рукой, привязанной за спиной, но я был бы лжецом. Мне нужно решать эти проблемы не все сразу, а по очереди.

— Но у нас на это нет времени!

— Да, но если мы можем продолжать видеться... Я признаю, что ты не можешь разрушить свою жизнь, чтобы жить со мной все время в Лондоне, но...

— Трудность состоит в том, — прервала она, — что межконтинентальная любовная связь со всем элитарным великолепием должна тебя полностью устраивать. Ты привык к долгим периодам безбрачия, прерываемым взрывами высокой активности, и если я соглашусь принять предложенную тобой схему, зачем тебе беспокоиться о каком-нибудь другом образе жизни?

— Когда я вернусь в Нью-Йорк...

— Это ведь через четыре года! Я сожалею, ты, может быть, сможешь вести такой образ жизни целых четыре года, но я не смогу. Я сойду с ума. Я не смогу выдержать всего напряжения и ужасных разлук, и разочарования, если тебя не окажется поблизости, когда я больше всего тебя хочу, — Боже, понимаешь ли ты, как все это безнадежно? Во всяком случае, у меня было достаточно стресса в моей личной жизни, и я просто не готова выдержать его еще.

Наступило молчание. Мы выпили кофе. Она погасила сигарету.

— Хватит, — сказала она, — слишком много для неразрушимого будущего. У нас, несомненно, сегодня вечером было более чем достаточно невыносимого прошлого. Остается только настоящее. Это немного, однако, кажется, что это все, что у нас есть.

— Я не могу с этим согласиться.

— Ох, Скотт, я тоже не могу...

Она была в моих объятиях. Полы моего халата разошлись. Она сбросила свою одежду. Через десять секунд мы были вместе в постели, и тогда время стало несущественным, по крайней мере, когда ночь раскрылась перед нашими глазами в полном блеске.

Она позвонила мне в девять часов следующего вечера, когда я диктовал последний памятный листок машинистке. Голова моя болела, а глаза резало от света настольной лампы. Резкий звонок телефона был настолько громким, что я вздрогнул.

— Алло, — сказала она. — Как ты себя чувствуешь?

— Плохо. Извини, что я не позвонил.

— Не хочешь ли ты приехать ко мне, когда закончишь дела?

— Ты знаешь, что я приеду. Но я очень устал. Я тебе составлю плохую компанию.

— Ты что-нибудь ел сегодня?

— Нет. Да, подожди минуту, у меня на столе лежит полбулочки с сосиской, но у меня не было возможности доесть ее. Очень много дел перед отъездом...

— Уезжай из этого ужасного места и иди прямо ко мне.

Я уехал.

Когда я прибыл в ее квартиру, она была в белом стеганом халате, без макияжа, а ее светлые волосы были гладкими и мягкими под моими пальцами.

— Я достала немного жареного цыпленка и картофеля фри по-французски в закусочной «обеды на дом» по соседству, — сказала она, — и упаковку из шести бутылочек кока-колы. Я подумала, что нам нужен контраст по сравнению с рестораном «Времена года».

Мы съели всех цыплят и весь картофель фри и выпили всю кока-колу.

— Тебе лучше?

— Я как заново родился.

Мы пошли в постель.

— Есть у тебя еще что-нибудь выпить? — спросил я позже.

— Я достала немного хинной воды, англичане называют эту штуку «тоник» и пьют с джином. Если ты собираешься ехать в Лондон, тебе лучше научиться это пить.

Не говоря ни слова, я встал с постели и пошел на кухню. Хинная вода была на нижней полке в дверце холодильника.

— Я отрежу тебе кусочек лимона — он очень к этому подходит, — сказала она.

Я все еще ничего не говорил.

— Я сожалею, — сказала она. — Я не должна была упоминать слово «Лондон», но я не смогла удержаться. Я весь день думаю о будущем.

Я сделал глоток хинной воды и решил, что ее можно пить. Я сделал еще глоток.

— Есть хоть малейший шанс, чтобы папа изменил свое решение?

— Нет.

— Но ему так сильно будет не хватать тебя! С кем он будет по вечерам играть в шахматы?

Я молчал.

— Сейчас ему очень тяжело, — сказала она. — Алисия с ним не разговаривает из-за Себастьяна. Бедный папа очень несчастен.

— Это ужасно. — Я налил себе еще немного хинной воды и добавил еще кубик льда.

— Может быть, он отзовет тебя через несколько месяцев, как ты думаешь?

— Нет никакого шанса.

— Предположим... Предположим...

— Да?

— Предположим, ты просто категорически откажешься ехать. Он уволит тебя? Он не сможет, не правда ли, потому что, как ты сказал мне, он напуган тем, что может случиться, если ты станешь президентом фирмы Рейшманов.

— Нет, теперь он меня не уволит. Он уволит меня позже, как только у него будет возможность это сделать.

— Но, может быть, он простит тебя к тому времени!

— Нет. Ни за что! Никто, даже я, не может безнаказанно бросить подобный вызов Корнелиусу и унести после этого ноги.

— Но предположим... предположим... Скотт, предположим, мы поженимся...

Я отвернулся и стал следить за двумя розовыми рыбками, плавающими в аквариуме.

— Не понимаешь? — спросила Вики дрожащим голосом. — Если ты женишься на мне, ты получишь то, что ты хочешь. Как может папа обойти тебя по службе, если ты станешь его зятем?

Я пил хинную воду и продолжал наблюдать за розовыми рыбками.

— Я знаю, ты испытываешь неприязнь к детям, но...

— Я не испытываю неприязни к ним, — сказал я, сдерживая воспоминания о Розе и Лори, отнимавших в прошлом году слишком много времени у Эмили.

— ...но Эрик и Пол вскоре будут большую часть года проводить в школе, а девочки доставляют так мало беспокойства — воспитывать девочек намного легче, чем мальчиков, — и остается только Бенджамин, а он и правда очень добр, и я смогу с ним справиться — в любом случае я не разрешу ему беспокоить тебя...

Она замолчала. Затем она неловко засмеялась и сказала:

— Обычно я не делаю мужчинам таких предложений, поверь мне, но это единственное решение наших проблем, которое я могу придумать.

Я знал, что должен подобрать следующие слова с большой тщательностью.

— Это очень привлекательное решение, — сказал я тепло, целуя ее. — А в теории это очень хорошая идея.

— В теории? Не на практике? Ты думаешь, что она не сможет осуществиться?

— Нет, не сможет. Время для этого выбрано неудачно. — Я знал, что лучше всего попытаться поцеловать ее снова, но я взял ее руки в свои и сжал их крепко. — Слушай, Вики. Если я женюсь на тебе сейчас и не поеду в Лондон, Корнелиус будет очень расстроен. Он не поверит, что я женюсь на тебе из-за любви к тебе. Он сразу же убедит себя, что я женюсь на тебе только для того, чтобы обеспечить свое будущее, и кто будет упрекать его за то, что он пришел к такому выводу при таких обстоятельствах?

— Ох, противный папа! Я с ним все улажу!

— Я сомневаюсь в этом. У тебя, возможно, есть большое влияние на него, но не в сфере банковских дел.

— Понимаю. Итак, у тебя не хватает мужества жениться на мне, потому что ты боишься огорчить папу! — Она резко отдернула руку и встала.

— Это не так-то просто, как ты себе представляешь. Предположим, мы сейчас поженимся, но не сможем наладить нашу супружескую жизнь. Это возможно. Нас очень многое связывает, но супружеская жизнь часто не бывает устлана розами, и у нас могут быть размолвки. И тогда в каком положении я окажусь? Я согласен, что смогу сделать с Корнелиусом то, что хочу, если я буду его зятем, но в каком положении я окажусь, если стану его экс-зятем к тому времени, когда мы придем к заветной дате — первого января 1968 года? Меня используют и выбросят за дверь.

— Теперь я понимаю, что имел в виду Кевин, — сказала она. — Я начинаю думать, что в конечном итоге он был прав. Ты не можешь подобающим образом общаться с людьми. Ты можешь общаться только со своим честолюбием.

— Теперь постой — выслушай меня! Я не говорю, что мы не должны пожениться! Я очень сильно хочу, чтобы мы поженились. Я только сказал, что было бы ошибкой торопиться с женитьбой именно сейчас. Я думаю, мы должны подвергнуть наши отношения тщательной проверке в течение долгого периода времени, так чтобы мы смогли выдержать все трудности, которые, наверняка, неожиданно возникнут. Я думаю, мы должны пожениться, когда я вернусь в Нью-Йорк в 1968 году.

— Прекрасно, — сказала она. — Разумеется, это было бы идеальным моментом для закрепления твоего успеха в будущем раз и навсегда, при этом ты продолжал бы оставаться в хороших отношениях с папой. Он вряд ли сможет возражать против легализации любой любовной связи, которая будет продолжаться четыре года.

— Но, Вики, я чувствую искренне...

— Ты не чувствуешь ничего. Тебе все безразлично, кроме этого проклятого банка. Все, что здесь происходит, можно обобщить в четырех словах: ты меня не любишь.

— Но я на самом деле люблю тебя! — закричал я. — Я схожу с ума по тебе! Это ты меня не любишь — если бы ты меня любила, ты бы не отпустила меня в Лондон одного! Ты должна поехать со мной! Если женщина любит по-настоящему, самое главное для нее — быть со своим любимым! А что касается детей, вспомни, что случилось, когда Алисия встретила Корнелиуса!

— Не нужно даже вспоминать об этом, — сказала она. — Я жила с этим многие годы. Я была одной из жертв этого.

— Да, но...

— Хорошо, возможно, я не люблю тебя! Возможно, ты прав! Возможно, мне нравится способ, каким ты занимаешься любовью! Правда состоит в том, что я очень огорчена, смущена, испытываю боль и обиду, отвергнута и просто, черт возьми, несчастна настолько, что не знаю, что еще сказать. Пожалуйста, не можешь ли ты сейчас уйти? Я не хочу больше заниматься с тобой любовью. Я не могу вынести это.

— Вики... — Я был в отчаянии. — Послушай, мы что-нибудь придумаем...

— Ох, ради Бога, Скотт, смотри в лицо действительности! Это не волшебная сказка! Это была прекрасная любовная история, но сейчас она кончилась. Она должна была кончиться! Ей больше некуда продолжаться.

— Но, дорогая, любимая...

Она смотрела на меня злыми серыми глазами. Слезы текли по ее лицу, но она и не подозревала о них.

— Как бы мне хотелось остаться с Себастьяном, — сказала она грубо. — Он действительно любит меня! И он никогда не называл меня ни одним из этих глупых, не имеющих смысла, пустых слов!

Ревность охватила меня с такой силой, что я почувствовал себя обезумевшим. Спотыкаясь, я шагнул назад, так что задрожал кофейный столик; хинная вода бурно плескалась в стакане.

— Ладно, иди, возвращайся к нему, — сказал я. — Почему же ты не идешь?

Я пошел в спальню и Оделся.

— Если он решает все твои проблемы, — закричал я, — иди к нему. Прекрасно. Великолепно. Желаю тебе счастья.

Я слышал приглушенные рыдания. Я завязал галстук, трясущейся рукой отбросил назад волосы и снова оказался в гостиной. Она упала на кушетку, ее лицо было закрыто руками.

— Итак, в чем состоит твоя проблема? — спросил я. — Может быть, Себастьян не так искусен в постели, но почему же это должно волновать тебя сейчас? Если ты захочешь, чтобы тебя как следует трахнули, садись в самолет и лети в Лондон, и, если я не буду слишком занят, я уделю тебе пару часов. Во всяком случае, это все, что ты от меня хочешь, да? Ты просто использовала меня, чтобы доказать себе что-то, и теперь, когда ты получила нужное тебе доказательство, ты больше меня не хочешь!

Она подняла покрытое пятнами, заплаканное, опухшее от слез лицо. У меня возникло отвратительное воспоминание об Эмили, горюющей о моем отце.

— Вики, я сожалею, прости меня, я не знаю, что говорю...

— Заткнись! — закричала она. — Уходи! Ты уже достаточно испортил мою жизнь — оставь меня одну. Боже, и у тебя хватило наглости обвинить меня в том, что я использовала тебя! Ты использовал меня во всех отношениях! Ты не можешь обращаться с женщинами иначе! Ты ненормальный! Как бы ты ни был хорош в постели, ты всегда будешь терпеть неудачу с женщинами, потому что всегда будешь нравственным уродом!

Я схватил стакан с хинной водой и с силой швырнул его о стену, Вики закричала. Осколки стакана разлетелись по ковру. Я повернулся. Подошел к застекленному шкафчику для напитков. Схватил бутылку джина и бросил ее также вслед за стаканом. Раздался еще один звон, резкий звук, затем противный запах алкоголя.

— Нет! — закричала Вики. — Нет! Я вызову полицию! Нет!..

Я смотрел вниз. У меня в руке была бутылка виски. Я поставил ее медленно в шкафчик и потер глаза тыльной стороной руки.

— Я сожалею, — сказал я ошеломленный. — Я не знаю, что случилось со мной. Я никогда не делал такого прежде в трезвом состоянии.

Она попятилась от меня. Мне показалось, что она меня испугалась.

— Пожалуйста, теперь уходи, — сказала она высоким голосом.

— Мне очень жаль. Прости меня...

— Сейчас же уходи.

— ...я позвоню тебе.

Она не ответила и не оглянулась. Ощупью я добрался до входной двери, вышел из квартиры и как-то нашел дорогу из освещенных коридоров в темноту, которая ожидала меня снаружи.


ГЛАВА ПЯТАЯ | Грехи отцов. Том 2 | ГЛАВА СЕДЬМАЯ



Loading...