home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГЛАВА ПЕРВАЯ

— Доброе утро, — произнес отчужденный голос. — Офис мистера Ван Зейла. Могу я вам чем-нибудь помочь?

— Это миссис Фоксуорс, — ответила я, — соедините меня с ним.

Последовала обескураживающая тишина; Даже особа легкого поведения должна знать, как следует обращаться к столь ответственному секретарю.

— Извините миссис Фоксуорс, но мистер Ван Зейл на совещании.

— Вызовите его, пожалуйста.

— Но...

— Вызовите!

Она онемела. Затем все замерло. Закурив другую сигарету, я нашла еще один десятицентовик на случай, если понадобится вторая монета, но тут раздался взволнованный голос моего отца.

— Вики? Дорогая, что случилось? Откуда ты звонишь? Ты до сих пор в Бостоне в «Ритц Карлтон»?

— Я в аэропорту Кеннеди.

— Но что случилось? Самолет Скотта разбился? Он...

— Скотт на пути в Лондон, — сказала я, — и полагаю, настало время разобраться в той путанице, в которую ты превратил мою и его жизнь. Пожалуйста, приезжай сейчас же. Я буду ждать тебя в зале прилетов.

— Но дорогая, милая моя, разумеется, я понимаю, ты, должно быть, очень огорчена. Конечно же, я приеду, как только смогу, но у меня идет важное совещание.

— Перенеси совещание. Мы говорим о моей жизни. Ты приедешь сейчас же — или я улечу в Лондон ближайшим рейсом.

Три четверти часа спустя «кадиллак» моего отца остановился у тротуара, и он появился в сопровождении двух помощников, телохранителя и шофера, помогавшего ему выйти из машины. Я ждала, небрежно держа в руках норковое манто. После разговора с ним я выпила чашечку кофе, и привела себя в порядок, чтобы скрыть следы слез. Один из помощников подошел ко мне.

— Может быть, пройдем в зал для особо важных персон, миссис Фоксуорс?

— Совершенно ни к чему, мы посидим в баре.

— Его астма...

— О, оставьте разговоры о его астме. Пошли, отец, я куплю тебе бренди, и тебе станет лучше.

Отец посмотрел на меня с бешенством и что-то засвистел астматическим шепотом, но я прервала его.

— Пожалуйста, подождите оба в машине, — сказала я помощникам, а телохранителю добавила: — Ты можешь пойти с нами, но будешь сидеть в другом конце.

Трое мужчин смотрели на меня так, словно у меня выросли рога и хвост. Они взглянули на отца. Он с болезненной гримасой кивнул головой. Он начал седеть, а дыхание его было неприятно громким.

— Пойдем, отец, — сказала я, взяв его под руку, — сюда.

Мы прошли в бар, и перед тем, как взять мартини и двойной бренди, я посадила его в угол. Телохранитель со стаканом пива удалился за дальний столик. Мы остались одни.

— Я не буду пить, — прошептал отец, — но все-таки отпил немного, потом отхлебнул еще и, сдерживая глухой кашель, прочистил горло и, постукивая пальцами по столу, наконец-то подобрал нужные слова и, взглянув мне в глаза, мягко сказал:

— Мне жаль, что ты так огорчилась из-за Скотта. Конечно же я не одобряю эти истерические звонки, срыв совещания и гонку в аэропорт, но я понимаю, что женщины часто нервно реагируют на сложности в любви. Я готов оказать тебе денежную поддержку. Сейчас для тебя важно успокоиться, хорошенько все взвесить и вести себя разумно. Наверное, ты думаешь, что я послал Скотта в Лондон, чтобы прервать ваши с ним отношения, но это не так. Я исходил только из деловых соображений. С некоторых пор я не вмешиваюсь в твою личную жизнь. Я прекрасно понимаю, что ты взрослая женщина и имеешь право жить так, как тебе хочется.

Он остановился и посмотрел прямо на меня. Его глаза были чисты, взгляд искренен. Мне стало тошно. Я спросила:

— Ты хочешь сказать что-нибудь еще?

— Дорогая...

— Я тебе не дорогая, — закричала я. — Ты хочешь сказать, что разрушив жизнь Скотта, доведя его до состояния, когда действовать рационально он не мог, ты хочешь подобно Понтию Пилату умыть руки и благочестиво сказать «Я ни в чем не виновен, все это не имеет ко мне ровно никакого отношения».

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Ах, ты не понимаешь, что мы все страдаем из-за того, что ты сделал.

— Но я ничего плохого не делал. Я всегда желал вам со Скоттом добра.

— Тогда зачем ты убедил Скотта возненавидеть своего любящего отца?

— Но...

— Ты собираешься это отрицать?

— Ты не понимаешь, все было совсем не так.

— Но в действительности все было так, папа. Этого не должно было произойти, но это произошло.

— Я поступил правильно. Стив не стоил Скотта, его лишили родительских прав.

— Я не верю этому. Этому хотел верить ты, но...

— Стива это не беспокоило. Да и почему же это должно было его беспокоить? Он плодил детей повсюду, для него одним сыном больше, одним меньше! В любом случае о Скотте следовало позаботиться. Я верю, что это правда. Я думаю, Бог хотел этого...

— Ты и твой Бог, — закричала она. — Не говори мне о своих взглядах на Бога и на мораль. Ты совершил отвратительный эгоистичный поступок, и пришло время, когда кто-то должен сказать тебе об этом. Неужели ты не понимаешь, что ты наделал? Ты изуродовал душу Скотта так, что он стал не способен жить нормально! Ты искалечил его!

— Чисто женская чепуха. Пожалуйста, возьми себя в руки и прекрати эту истерику. Скотт чрезвычайно удачлив.

— Удача! Ты называешь это удачей?

— Конечно.

— Да, но какой ценой.

— Послушай, Вики...

— Ты разрушил его, отец. Это правда. Это правда, которой ты не хочешь смотреть в глаза, но от этого она не перестает быть правдой. Ты испортил ему жизнь.

— Как я мог испортить ему жизнь? — закричал отец, — все, что я хотел...

— Не повторяй небылицу о том, что ты хотел ему добра, ты всегда хотел добра только себе. Но скажи мне, если ты хотел иметь сына, то почему же ты не завел своего собственного. Почему же ты из года в год продолжал жить с этой бессердечной сукой-женой, которая не сделала тебя счастливым?

Мой отец замер. Он ничего не пытался объяснить, но на лице было такое страдание и отчаяние, что я с ужасом отпрянула.

— Ах, Вики, — сказал он, — если бы ты знала, если бы ты только знала...

Но ведь я знала, я видела все, начиная со дня свадьбы, как будто это происходило со мной.

Весь мой гнев исчез и осталась только любовь.

— Тебе этого не понять, — сказал он, — я чувствовал себя таким виноватым, таким бесполезным, таким неудачником. Я был плохим супругом в хорошем браке. Я видел, как все рушится у меня на глазах, и знал, что в этом только моя вина. Ты не знаешь, что это такое, тебе этого не понять...

— Мне этого не понять? Папа, неужели ты даже не подозреваешь, что мне пришлось пережить за время двух моих замужеств?

Мы пристально посмотрела друг на друга. Мы смотрели так довольно долго. Потом он промолвил, заикаясь:

— Тогда ты понимаешь, что происходило в действительности.

— Ты хочешь сказать, чем больше неудач постигло тебя, тем важнее было иметь в своей жизни людей, лучше даже детей, которые любили бы тебя и продолжали думать о тебе, как о герое?

— Да.

— Поэтому ты остановился на полпути, когда хотел оторвать Скотта от Стива?

— Да.

— Ты знал, что это неправильно, но ничего не мог с собой поделать?

— Да.

— Ты думал, что раз ты был лучшим отцом для Скотта, все образуется и никто не будет обижен.

— Да, именно так. Я сделал все, чтобы это было так, и я не понимаю, что произошло... Я старался изо всех сил.

Я допила мартини и встала.

— Куда ты идешь? — испуганно спросил отец.

— Еще налить.

Когда я вернулась, он сидел тихо. Тонкая, немного сутулая фигура в черном пальто, совсем не монстр, которых сам всегда открыто презирал, скорее неудачник, ощущавший себя жалким, несчастным и сбитым с толку. Я не осуждала и не презирала его, я сама была неудачницей, даже со Скоттом у меня ничего не получилось. Я оказалась не в состоянии не только удержать, но и достаточно любить его. Мои глаза наполнились слезами, но я вспомнила слова Себастьяна: «Будь злой, рассердись», и я сказала себе «Нет, не я оставила Скотта, это сделал он».

Я посмотрела на отца и удивилась тому, как много он знает.

— Как же ты хорошо знаешь Скотта, папа, — воскликнула я внезапно.

— Слишком хорошо, — ответил он.

— Ты уверен? — спросила я, глотнув мартини. — Я не могу понять одного, почему ты позволил ему манипулировать собой так долго?

— Он мной не манипулировал.

— Но...

— Ты, также как и все, неправильно все поняла. Не Скотт манипулировал мной, а я им. На протяжении всего времени я обманывал всех, даже самого Скотта.

Я была поражена и уставилась на него.

— О чем ты говоришь?

— Ты до сих пор не можешь понять, что произошло?

— Мы либо говорим о разных вещах, либо не понимаем друг друга.

— Я в этом сомневаюсь, но давай посмотрим на ситуацию глазами Скотта, чтобы ничего не пропустить. Ведь Скотт думал, что, если он поступит работать в банк, станет работать как раб и сделается мне совершенно необходимым, что он и сделал, то он в конце концов будет держать банк в своих руках. У него была великолепная теория, которую он внушал мне во время наших бесчисленных ночных шахматных партий, так что при некоторых обстоятельствах я был вынужден передать банк ему в руки из чувства вины; мне полагалось сделать широкий жест, когда придет время уходить на отдых... Почему ты так смотришь на меня, ты не согласна?

Я только и могла сказать:

— Итак, ты знал, ты все знал.

— Конечно! Своими намеками Скотт дал мне это понять. Какие глупые мысли иногда приходят этим интеллектуалам, когда они начинают вовсю работать мозгами. У них слабость к высоким теориям, которые существуют только в их воображении. И конечно же Скотт любил такого рода вещи — мистику, аллегорию и прочий средневековый хлам, всякие там фокусы. Я никогда не считал себя слишком большим провидцем, но если он надвинул на глаза средневековый колпак, то как я мог остановить его?

Меня оставляли силы. Я просто сказала:

— Продолжай.

— Я не хочу сказать, что не чувствую своей вины за прошлое. Это было бы неправдой. У нас со Стивом случались очень грязные передряги, и я не вышел бы победителем, если бы был твердолобым рыцарем. Но есть два момента, о которых не стоит забывать, прежде чем называть меня злодеем, или прежде чем я воздвигну крест для своего распятия из-за угрызений совести. Во-первых, если бы я не перерезал Стиву глотку, он бы это сделал со мной. И во-вторых, поскольку Пол дал ясно понять, что я стану его преемником, у меня было больше прав на банк, нежели у Стива Салливена. Я не понимаю, почему, но эти два момента всегда забываются. Они очень важны. Они объясняют, почему, хотя прошлое и вызывает у меня ощущение вины, я не могу заставить себя сожалеть о том, что я сделал. Я не виноват в том, что случившийся со мной нервный срыв мог уничтожить дело всей моей жизни. Ты слушаешь? Теперь ты можешь посмотреть на эту ситуацию моими глазами, а не глазами Скотта?

Я ничего не могла сказать, но я кивнула головой.

— Хорошо, — сказал отец, — теперь мы подошли к сути проблемы, которая состоит в том, что я никогда не передал бы банк человеку, в котором не уверен абсолютно. Я никогда не был уверен в Скотте. Но мне не нужны никакие иррациональные мотивации, которые Скотт пытался внушить мне.

— Ты имеешь в виду, что хотел... ты всегда хотел...

— Да, — сказал отец, — всегда. Я всегда хотел передать банк Скотту.

Я уставилась на него. Во рту у меня пересохло.

— Папа, ты никогда, никогда не должен позволить ему узнать об этом. Ты никогда не должен говорить ему, что все эти годы он посвятил себя тому, что давал врагу своего отца то, что тот больше всего хотел. Если он узнает, что все его старания не более чем иллюзия, это разрушит его.

— Ты так думаешь? Я удивлен. Скотт очень крепкий, я всегда удивлялся, насколько он крепкий. Ты теперь, это понимаешь. Мною двигало не чувство вины, ничего похожего. Я хотел Скотту передать банк, потому что...

— Потому что он был как бы младшим братом, которого у тебя никогда не было, и сыном, которого ты всегда хотел, и ты думал, что он всецело принадлежит тебе. Ты рассматривал его связь со Стивом как биологическую случайность.

— Совершенно верно, — сказал отец. — Я хотел передать банк Скотту, потому что любил его. Странно, но это так просто звучит, когда скажешь вслух. Раньше я никогда не мог произнести это вслух. Я с трудом мог признаться себе в этом, поскольку боялся, что могу выдать свои чувства.

— Ты имеешь в виду, что тебе приходилось скрывать правду.

— Да, ведь я собирался получить то, что хотел, я не мог позволить правде выйти наружу. Ты же видишь, в какой трудной ситуации я оказался. Во-первых, мне приходилось думать об Алисии, которой очень хотелось, чтобы я сделал наследником Себастьяна. Я не мог позволить ей узнать, что хотел обойти Себастьяна и что меня мало заботят ее сыновья. Однако Алисия была не главной причиной. Основной проблемой, как я видел с самого начала, был сам Скотт.

— Мне кажется, — тихо сказала я, — ты боялся что он как бы ускользнет от тебя, если узнает, что все его амбиции привели к тому, что ты добился того, чего так хотел.

— Нет, ты заходишь слишком далеко и слишком спешишь. Ты не учитываешь того, что годами я не отдавал себе отчета во враждебном отношении Скотта ко мне. Мы были очень близки до войны, а после, когда он вернулся домой, он не дал мне почувствовать, что его отношение ко мне изменилось. Нет, проблема состояла не в том, что он прекратит поддерживать со мной отношения, если узнает правду, а в том, что если бы он узнал, что получит банк довольно просто, он бы потерял всякий интерес к этому делу и занялся еще чем-нибудь, чтобы доказать, что он лучше, мудрее, умнее своего отца.

— Думаю, я понимаю. Ты говоришь, Скотту нужна борьба. Ему необходимо подстегивать себя, ставя трудно осуществимые задачи.

— Ну, я не психолог и не анализировал его характер так глубоко, но инстинкт подсказывает мне, что ему хотелось верить, ему необходимо было верить, что мы вовлечены в некую мифическую битву. И если мне надо получить то, что я хочу, я должен играть один на один. Я должен был позволить Скотту перепрыгнуть через его воображаемые барьеры: Да и почему нет? Я не знал тогда, что они такие зловещие. Они хорошо сочетались с моей теорией о том, что он очень переживает за своего отца, и это был его путь познания себя. Позволь мне повторить, что он не проявил ко мне ни признака враждебности. Ему удавалось обманывать меня, так же как и мне удавалось обманывать его.

— Когда ты разгадал его?

— С пятьдесят пятого года. До того времени все было хорошо, хотя, оглядываясь сейчас назад, я с трудом представляю, как мне удалось убедить себя, что Скотт не может быть моим преемником. Было две причины, из-за которых все пошло кувырком. Во-первых, я взял Скотта в свою фирму. Эмили и многие другие считали, что с моей стороны это было благородством, но все это чепуха, я бы никогда не нанял Скотта, если бы не хотел этого. Во-вторых, я не увольнял его. Его хотел уволить Сэм. Да и многие другие хотели убрать его со своего пути, но я помогал ему, старался оградить от недоброжелателей, пока наконец не понял, что сам себе рою яму.

Отец замолчал. Сейчас он дышал ровнее, но лицо его оставалось бледным и осунувшимся. Он глотнул еще бренди. Вокруг нас шумел аэропорт, взад и вперед сновали пассажиры, слышался гул отдаленных разговоров, который сливался с объявлениями по громкоговорителю. Я спросила:

— Что случилось в пятьдесят пятом?

— Я узнал, что Тони Салливен написал перед смертью письмо. — Отец немного подумал, а потом осторожно добавил. — В нем излагалась точка зрения Стива на прошлое. Конечно же, я старался внушить Скотту свой взгляд на жизнь.

— Но почему Скотт решил отвергнуть твою точку зрения и принять взгляды Стива?

— Письмо Тони было очень убедительным. — Отец остановился, как бы обдумывая свои слова, и потом решительно продолжил: — Очень убедительным. Письмо было уклончивым и бездоказательным, но...

— Уклончивым. Но Тони всегда был честен. Я всегда считала, что он не смог бы обмануть.

— Верно. Именно поэтому письмо так сильно повлияло на Скотта. Однако существуют различные представления о правде. И хотя, как я уже говорил, мне пришлось выдержать настоящую схватку со Стивом, я никогда об этом не жалел, потому что всегда считал свои действия правильными.

— Но Скотт уверен, что ты убил Стива.

Отец сильно побледнел.

— Он сказал тебе об этом? Но...

— Не волнуйся, я не приняла это всерьез. У Скотта просто неврастения по поводу своего отца, а представления о прошлом несколько искажены.

Я вздохнула и попыталась вернуть разговор в настоящее время. Смерть Стива, конечно, была трагедией. Что до меня, мне не было нужды вдаваться в детали. Меня интересовал Скотт, а не его отец.

— Когда Скотт увидел письмо Тони? — быстро спросила я.

— После гибели Тони в сорок четвертом году. Но, к сожалению, до пятьдесят пятого года я и не подозревал о его существовании. Однако, как только я его увидел, я понял, что у Скотта есть причины ненавидеть меня. Я понял, что его срочно нужно увольнять.

— Почему ты этого не сделал, что случилось?

— Видишь ли, Вики, — отец показался мне теперь старым и уставшим, — к сожалению, я не всегда такой решительный, как хотелось бы. Иногда я настолько слаб, что не могу принять правду. Скотт был не единственным, кому удалось найти психологически правильную линию поведения.

— Другими словами, ты даже не допускал мысли о его увольнении.

— Нет, я обдумывал ее. Я всегда увольнял партнеров, как только чувствовал, что не могу доверять им на все сто процентов. Это рефлекс, и лучше довериться ему, чем продолжать с ними работать и гадать, когда они сделают еще одну попытку нанести удар в спину. Нет, я подумывал об увольнении Скотта, но почему-то убедил себя, что это не обязательно. Я думал, что смогу приручить его. Наверное, это было самым глупым решением в моей жизни.

— Но я все-таки не понимаю почему.

— В то время у меня были неприятности в личной жизни, и я не мог представить себе, что Скотта не будет рядом. В любом случае мне казалось, что я нравился ему. Я должен был в это верить, понимаешь? Это был мой миф. Он был мне необходим. Он защищал меня от реальности, к которой я не мог повернуться лицом.

— Но ты же знал, что он к тебе враждебно настроен.

— Я знал, что он хотел получить банк не для самоутверждения, а чтобы отомстить за отца. Я знал, что он борется за справедливость, и решил: хорошо, он хочет справедливости, почему бы и нет. Я вообразил, что смог бы выработать решение, которое сделает всех счастливыми. У меня была идея, что он сможет управлять банком в период, когда я отойду от дел, а мои внуки будут недостаточно взрослыми, чтобы сменить меня на этом посту. И все же я не считал, что он враждебен ко мне, это просто некоторые разногласия, но это не враждебность, я до самого конца считал, что несмотря ни на что он по-своему привязан ко мне.

— Но потом этому настал конец?

— Да, — сказал отец, — потом все закончилось.

— Это ведь случилось неделю назад, когда он вернулся на работу после отпуска на Карибском море?

— Да, он разбил мой миф и бросил осколки мне в лицо. Мне показалось, что Скотт, которого я знал много лет, умер, а на его месте оказался агрессивный и страшный человек. Его ярость шокировала меня больше всего. Он, конечно, пытался сдержать себя, но все это, как и его ненависть ко мне, было очевидно. Не могу передать свои ощущения. Не знаю, как я высидел до конца и как смогу выносить это в дальнейшем.

— Но ты смог. Ты связал Скотту руки и решил отправить его в Европу.

— Но что же мне оставалось делать. Я не мог его уволить, поскольку в противном случае он бы заставил Рейшмана играть против меня. Я не мог оставить его в Нью-Йорке, так как у меня не было ни минуты покоя. Все, что я могу сделать — это дать себе передышку, чтобы обдумать план защиты.

— Папа...

— Да?..

— Папа, ты ведь не уволишь его, правда, до тех пор, пока выдерживаешь этот риск, несмотря на то, что между вами произошло.

— Я не могу уволить его до шестьдесят восьмого года. У нас с ним письменный договор. — Но даже после шестьдесят восьмого года...

— Папа, неужели ты сможешь навредить Скотту?

— Ну что ты, я никогда не смог бы причинить ему вред. Он всегда был дорогим моему сердцу мальчиком. Я ему говорил это перед отъездом. — Отец осторожно посмотрел на меня. — Мне начинает казаться, что ты не понимаешь всех последствий враждебности Скотта по отношению ко мне.

— Да, я понимаю, но лично к тебе это не относится. Его главная задача — возглавить банк и тем самым, как он говорит, «воскресить своего отца». И если ты дашь ему то, чего он так хочет, не думаю, что он будет плохо к тебе относиться. Скорее наоборот, ты увидишь, он в конце концов простит тебя и вы помиритесь.

В разговоре наступила пауза. Потом отец сказал:

— Прости, Вики, но это чисто женский романтизм.

— Нет! Как ты можешь так говорить, как ты можешь меня так обижать.

— Тебе никогда не приходило в голову, что он хочет уничтожить меня, поменять название банка на «Банк Салливена» и сделать так, чтобы мои внуки никогда не переступили порог банка на Уиллоу- и Уолл-стрит?

— Дурацкая идея! Типично мужская фантазия, злая и агрессивная.

— Хорошо, хорошо, — быстро сказал отец, — давай не будем огорчаться из-за всего этого, все было так хорошо, не волнуйся. Я знаю, тебе нравится Скотт и это все тебя так беспокоит, но расслабься, я что-нибудь придумаю, вот увидишь. Нам со Скоттом надо отдохнуть друг от друга, потом мы сможем установить новые отношения, и все будет в порядке... если он будет разумен. Меня беспокоит, не станет ли он использовать тебя, чтобы насолить мне.

— Как ты можешь об этом думать? Еще одна фантазия.

— Да, согласен, пока он не сделал этого, и я почувствовал большое облегчение. Вообще-то, как только я услышал, что между вами что-то происходит, я стал опасаться...

— Отец, — сказала я, — успокойся, когда мы впервые переспали со Скоттом, он даже не знал, кто я.

Отец испугался.

— Что, черт побери, это значит?

— Только то, что я сказала. Господи, неужели ты не понял, что я не та сказочная принцесса, которую ты себе представляешь? — сказала я с яростью, и тогда же состоялся наш первый откровенный разговор о моем ужасном прошлом.

— Бедный Сэм, — сказала я. Я успокоилась, и мой голос стал ровным и беспристрастным. — Эта женитьба была пыткой как для него, так и для меня. Он и так был несчастен, а я сделала его еще несчастнее. Какую ничтожную жизнь он влачил, тоскуя по своим несбывшимся мечтам. Но я поняла, что и с Терезой он не был счастливее. Кстати, что случилось с ней, я давно хотела спросить, но не хватало смелости. Мне она очень понравилась, когда я увидела ее на выставке.

Отец выглядел ошарашенным, но сказал только:

— Она связалась с каким-то богатым мексиканцем и уехала в Акапулько. Теперь она пишет картины в стиле Диего Ривера. Они ужасны. Я никогда их не выставлю.

Он мрачно смотрел на дождь, лившийся на асфальт. К тому времени мы пересели в «кадиллак», новый, оранжевый, с охранником, сидевшим на переднем сиденье рядом с шофером. Два помощника следовали за нами в такси. Отец держал меня за руку, а у меня не было сил отнять ее. С утра я ничего не ела, кроме оливок из мартини.

— Я сказал тебе слишком много, — произнес отец, — и чем больше я говорю об этом, тем яснее вижу, какую непростительную ошибку я совершил, одобрив твое первое замужество. Мне нужно было просто молчать.

— Папа, ты ошибаешься. Неужели ты думаешь, что после четырнадцати лет замужества я не имею права узнать, почему Сэм решил жениться на мне?

— Да, но ты, должно быть, злишься.

— Напротив, я чувствую большое облегчение. Я хорошо все обдумала. Теперь мне незачем злиться.

— Не могу понять, ты считаешь...

— Теперь я думаю, что это замужество было глупой затеей с самого начала, но мне намного легче смириться с неудачей. Мне не нужно мучиться и корить себя за то, что я не сделала того или иного. Теперь я все понимаю. Этот брак не удался бы в любом случае, что бы я ни сделала.

— И ты не чувствуешь вины?

— Нет, печаль, а не вину. Я могу вспоминать Сэма и думать о счастливом времени, проведенным с ним. В течение многих лет я старалась не вспоминать его, потому что боялась вспомнить то, что не хотела вспоминать.

В наступившей тишине, пока машина ехала под дождем, отец сказал:

— Вики, я надеюсь, мы сможем обсуждать твои отношения со Скоттом также бесстрастно, как и отношения с Сэмом. Объясни мне, что ты имела в виду, когда сказала...

— Я не думаю, что тебе это понравится, папа, — сказала я, резко отдергивая руку. — Нет, правда, я понимаю, мне не удалось стать точной копией тети Эмили, но все-таки...

— Как я рад, — сказал отец, — что ты не копия тети Эмили!

— Но я думала, ты всегда этого хотел.

— Да, но это было ошибкой, как и то, что я хотел, чтобы ты была мальчиком. Трудно представить, каким я был дураком. Подумать только, если бы ты была мальчиком, что было бы сейчас. Ты бы распоряжалась всем, стараясь сделать все, чтобы я раньше отошел от дел, и превратила бы мою жизнь в ад. Я был бы стариком, стоящим одной ногой в могиле. Боже, мне нехорошо от одной мысли об этом. Какое счастье, что мне удалось этого избежать. Как мне невероятно повезло!

Машина приближалась к туннелю.

— Ты хочешь сказать, — осторожно спросила я, — что эта благодарность судьбе означает, что ты любишь меня такой, какая я есть?

— Да, но вопрос в том, относишься ли ты ко мне так же? Кто знает, что ты думаешь обо мне после наших откровенных разговоров. Я понимаю, теперь твое отношение ко мне должно измениться.

— Не знаю, но разве это так уж плохо. Раньше наши отношения не были такими теплыми, они строились только на иллюзиях и банальностях!

— Но все-таки ты любила меня, — сентиментально сказал отец. Если бы его отчаяние не было столь очевидным, я бы не устояла перед искушением несколькими словами отбросить эту сентиментальность, но вместо этого я сказала:

— Я любила тебя таким, каким, я думала, ты был: ты же любил меня такой, какой хотел видеть. Мы оба любили вымышленных людей. Но лучше общаться с реальным, а не С воображаемым человеком.

— Но ты смогла бы принять меня таким, каков я есть? — спросил мой несчастный отец, стараясь выглядеть одновременно трогательным и отчаявшимся стариком и любознательным ребенком, умудренным жизнью и наивным.

— Папа, — сказала я, — почему, если ты принимаешь меня такой, какая я есть, я не смогу принять тебя таким, каков есть ты?

Машина въехала в туннель, и его шум заглушил звук голосов. Мы украдкой посмотрели друг на друга.

— Что ты чувствуешь, Вики?

— Утром, узнав, что произошло между тобой и Скоттом, я ненавидела тебя.

— Да?

— По правде говоря, мне необходимо все обдумать, чтобы делать какие-либо выводы. Этот откровенный разговор должен помочь, не так ли? Но мне кажется, что все запуталось еще больше. Когда же все это кончится?

— Да, — задумчиво сказал отец, как скрытный студент-философ, вынашивающий новую революционную теорию, — но все-таки нам надо оставаться друзьями.

— Это невозможно, но, мне кажется, в этом есть доля правды.

— Нет ничего невозможного, если ты очень сильно этого захочешь, — сказал отец.

Машина выскользнула из туннеля на мокрые улицы Манхэттена.

— Не знаю, сможем ли мы с тобой остаться друзьями, — сказала я, взяв его за руку, — не знаю, могут ли вообще родители и дети быть друзьями в обычном смысле этого слова. В их отношениях всегда очень много любви и ненависти, наверное, оптимальный вариант — сосуществование.

— Какой прагматизм, — воодушевленно сказал мой отец, — думаю, это у нас хорошо получится...

Он не поехал на Уолл-стрит.

— Не хочу отвлекать тебя от работы, — сказала я.

— Забудь об этом, ты для меня самое главное.

— У меня все в порядке.

— Неправда, ты вот-вот заплачешь.

Мы поднялись в его апартаменты и уселись в библиотеке, просторной комнате, полной мебели и стекла, и напоминающей комнату из фантастического романа. Из окна в тумане виднелся Центральный парк. Шел дождь.

Отец налил мне мартини. Я так устала, что у меня не было сил возражать. Я взяла протянутый мне стакан, и мы уселись друг напротив друга на диван.

— Все-таки я хочу быть уверенным, что Скотт не имеет никакого отношения к твоим делам, — сказал он, — я знаю, что это не мое дело, но я слишком волнуюсь за тебя, чтобы успокоиться. Уверяю тебя, я ничему не удивлюсь.

— Это удивит тебя. Я сама удивилась, когда сделала это. Поэтому я не хочу рассказывать. Я не хочу опять краснеть, хотя мне не стыдно, нет. Я рада, что это произошло. Я рада, что взяла инициативу в свои руки.

— Вики, ты сведешь меня с ума этими намеками. Ради Бога, или скажи мне все, или не говори ничего.

— Хорошо, я расскажу тебе все. Но если тебе это не понравится... ты сам просил.

И я рассказала ему историю Карибского круиза. Иногда у него вырывались восклицания: «Господи», «Боже мой», «Нет, ты этого не сделала».

— Ну и как, — сказала я в конце рассказа, увидев, как изменилось его лицо, — лишишь меня наследства?

— Не говори глупости. Я просто подумал о потерянных отпусках на моей яхте. Я мог бы поехать на туристическом пароходе и был бы соблазнен хорошенькой женщиной.

Я засмеялась, потом заплакала, потом почему-то стала смеяться опять.

— Папа, по-моему, это самая замечательная вещь, какую ты когда-либо мне говорил! Я проклинаю этот круиз. Мне не было там весело. На корабле была неприятная атмосфера, все вокруг суетились, спариваясь, как животные.

— Отвратительно, — сказал отец.

Я с подозрением посмотрела на его бесстрастное лицо.

— Да, неприятная история, — сказала я.

— Разве я спорю?

— Лицемер!

Отец сжал мою руку.

— Хорошо, ты убедила меня, что не Скотт был инициатором ваших отношений. Но когда ему пришла мысль воспользоваться ими?

— Он не делал этого. Сначала он думал, что это было нелепой случайностью, а в конце концов это стало мешать его амбициям. И ему следовало вычеркнуть меня из своей жизни.

— Если он понимал это, то почему настаивал на продолжении отношений после круиза?

— Он понял, что я его женщина, а он мой мужчина.

— Вики, что ты говоришь! Твоя речь похожа на текст из ежедневных сериалов Алисии.

— Ничего не могу с собой поделать. Я просто констатировала факты. Ты спросил, я честно ответила. Может быть, это слишком романтично.

— Но...

— На самом деле это не романтизм, это реальность.

— Ты имеешь в виду секс? Не хочешь ли ты сказать, что Скотт поделился с тобой своими проблемами, а потом заявил, что только ты можешь помочь решить их.

— Но я помогла ему.

— Ты имеешь в виду, что он импотент?

— О, папа, ты ничего не понял! Ну конечно же нет! У него все нормально, так же как и у Себастьяна, и я думала...

— Минуточку, — сказал отец, — не думаю, что отцу и дочери следует говорить о таких вещах. По-моему, мы зашли слишком далеко.

— Просто я хотела объяснить.

— Ну, хорошо, ты объяснила. Теперь расскажи, что Скотт говорил обо мне.

Я кратко описала исповедь Скотта, после его разрыва с Кевином в ресторане «Времена года».

— Поэтому я знаю, что он вовсе не так враждебно настроен по отношению к тебе, как ты думаешь. Он никогда не заикался о том, что он уничтожит имя Ван Зейлов из названия банка и не допустит Эрика к банку.

— Вики, ты слишком наивна для женщины твоего интеллектуального уровня.

— Это слишком циничное замечание для такого циника, как ты. Проснись, папа, и стань разумным. Опустись с циничных небес на землю. Я хочу убедить тебя в том, что Скотт никогда не причинит мне боль, навредив моей семье. Если бы мы только могли пожениться.

— ПОЖЕНИТЬСЯ! Что ты говоришь?

— Да, я бы вышла за него замуж. Он единственный мужчина на свете, которого я люблю.

— Надеюсь, ты шутишь, — сказал отец. Он очень побледнел. — Это несерьезно. Я уверен, это всего лишь обычная любовная история.

— ОБЫЧНАЯ ЛЮБОВНАЯ ИСТОРИЯ? Конечно же, ты так подумал после рассказа о странном начале наших отношений. Но, папа, я сказала тебе: Скотт — мой мужчина.

— Да, но это всего лишь секс. Господи, Вики, что с тобой случилось? Я не верю в то, что ты смогла влюбиться в него.

— Папа, я безнадежно, безумно и всецело влюблена в него. Неужели ты думаешь, я захотела бы выйти за него замуж, если бы не любила.

— Но, — отец на минуту замолчал, а затем решительно добавил, — тебе будет неинтересно замужем за ним. Ты никогда не получишь того, чего хочешь.

— Как? — сказала я, — не ты ли сказал, что все возможно, если очень этого захотеть? — Слезы бежали по моим щекам, я потеряла контроль над собой. — Папа, я ничего не могу поделать с собой. Я обожаю его. Я знаю, что ничего хорошего из этого не выйдет. Знаю, как он подавлен. Но мне кажется, я смогу вылечить его. Господи, если бы я только знала, что могу чем-нибудь ему помочь, я побежала бы за ним в Лондон, чтобы быть рядом. И даже оставила бы детей...

— Мне снится этот разговор, — сказал отец, — это сон, ночной кошмар. Через минуту я проснусь, или, может быть, ты очнешься и убедишь меня в том, что не сошла с ума. Ты правда способна оставить детей?

— Да, но если Скотт узнает, что ради него я оставлю детей, он никогда не женится на мне. Поэтому я решила не уезжать с ним в Лондон. Я надеялась, что если буду непоколебима, он не уйдет, но... он уехал. Я была так уверена, что он этого не сделает, так уверена, что он в конце концов выберет меня, но он этого не сделал, НЕ СМОГ... покалечен... не смог помочь себе... в этом не его вина... Я потерпела полное поражение и не могу ничего более добавить.

Отец дал мне носовой платок и неподвижно сидел рядом, пока я не пришла в себя.

— Я прошу прощения, — прошептала я позже, — мне надо взять себя в руки.

— Правильно, — сказал отец, и металлическая нотка в его голосе заставила меня подпрыгнуть. — Ты должна. Посмотри правде в глаза. Он бросил тебя и никогда не вернется. Этот человек никогда ни на ком не женится. Он просто решил, что ты удобная подстилка.

— Нет, — закричала я, — все было не так!

— Да, Вики, все было именно так. И теперь я понял, что тебе не доказать обратного, иначе как разрешить поехать в Лондон и пожить с ним. Я позабочусь о детях. Но это долго не продлится, все сгорит месяцев за шесть. Мы можем придумать какую-нибудь историю для детей, чтобы они ничего не узнали и ты смогла вернуться, когда все закончится, и начать жить нормальной жизнью.

Наступила тишина.

Я вытерла глаза, допила мартини и сказала:

— Ну что же, это хороший способ разрешения этой сложной любовной истории. Но дело гораздо серьезнее. Я хочу за него замуж и собираюсь оставить за собой этот шанс. Я не собираюсь бежать за ним в Лондон и не собираюсь бросаться ему на шею, как только он приедет сюда в командировку. Он должен понять, что не может превратить наши отношения в межконтинентальный роман и между прочим... — я поставила пустой стакан, — я не могу оставить детей. Я не в состоянии вынести этого. Я и так слишком себя презираю.

Отец сидел очень тихо. Прошло некоторое время.

— Я люблю его, папа, правда...

— О, забудь его, ради всего святого! Боже, я бы даже предпочел, чтобы ты опять вышла замуж за Себастьяна! Хоть вероятность этого равна нулю, я хотел предположить, что...

— Нет. Я ни с кем не смогу лечь в постель, кроме Скотта. Я хочу только его. Прости, папа, наверное, все должно было быть иначе, но все сложилось именно так.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ | Грехи отцов. Том 2 | ГЛАВА ВТОРАЯ



Loading...