home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГЛАВА ВТОРАЯ

«Дорогая Вики, ничего, что я пишу? Как у тебя дела? С тех пор, как ты живешь там, а он здесь, может быть, все у тебя складывается не так уж хорошо, как хотелось? Я ничего не буду писать о нем, но мне жаль, если ты несчастна.

Я решил уехать из Лондона, так как все, кого я здесь знаю, накрепко связаны с банковским миром, а я не хочу иметь с ним дело. Я решил поселиться в Кембридже. В Королевском Чапельском Колледже я столкнулся с Элфридой Салливен, показавшей мне окрестности. Она там училась и хорошо знает Кембридж. Это очень и очень милое место. Мне понравилось. Оно очень далеко от фальшивого общества Нью-Йорка. Благодаря дедушке, оставившему после себя некоторую сумму денег, я могу не терять время на какие-либо глупости вроде банковского дела, зарабатывая на жизнь.

Я собираюсь написать книгу, я не хотел этого делать, но исследование должно быть занимательным. Может быть, я и не буду писать книгу, а просто продолжу свои изыскания. Элфрида Салливен сказала, что мир стонет от окончательной экономизации истории Романской Британии и почему бы мне не заняться этим. Мне в каком-то смысле нравится Элфрида. Она очень изысканна. Но я думаю, что она лесбиянка.

Твой друг С. Фоксуорс».

— Вики, дорогая, — говорила моя кузина Лори, — ты ужасно выглядишь. Что случилось?

Я посмотрела на нее и вспомнила Скотта. Между ними не было ярко выраженного сходства, но сейчас я ясно увидела те общие черты, которые они унаследовали от своего отца. Казалось, в Лори не было ничего от тети Эмили. Она была красивой, сексуальной, гибкой, и ее кожу покрывал великолепный калифорнийский загар. Ее жизнь всегда была хорошо спланированной, причем она не прилагала к этому особых усилий. Ее дети были чудными: привлекательными, чистенькими и вежливыми: ее муж, который теперь служил во Вьетнаме, всегда боготворил ее. Дела благотворительных организаций и организаций по правам женщин велись ею с особым чутьем и осторожностью. Жизнь баловала Лори, и она знала об этом. Ее отношение ко мне постепенно переросло из критического в покровительственное. Я же ненавидела ее.

— Все хорошо, — сказала я, — просто замечательно.

— Тебе не следует пить столько мартини, — это вмешалась сестра Лори Рози, которая с каждым днем становилась все больше похожей на тетю Эмили. Роза была преуспевающим педагогом в хорошем среднезападном пансионе для девочек. Все ее ученицы непременно получали стипендии в лучших колледжах. Сейчас она смотрела на меня так, будто стремилась отдать мне все свое христианское сожаление и милосердие. Очень хотелось ударить ее.

— Заткнись, — огрызнулась я. — Я пью сколько хочу. А почему бы вам тоже изредка не пропускать по стаканчику? Это бы вам не помешало.

— Успокойся, дорогая. — Лори пустила в ход свое обаяние. — Не надо ссор в Рождество. Лично мне не нравится мартини, ужасный у него вкус. Я предпочитаю «Кремдемент», обожаю ментоловый привкус! Но я не могу понять людей, которые пьют каждый день. Жизнь так прекрасна и удивительна, зачем превращать ее в кошмар, в пустоту? Это странно, но, конечно, если ты несчастен или... Вики, извини, что перехожу на личности, но не кажется ли тебе, что лучше всего в своем случае заняться чем-нибудь творческим, не обязательно благотворительностью, благотворительность в больших количествах это черт знает что... О, извини, Рози! — Но есть многое другое, чем ты можешь заняться в Нью-Йорке. Например, можно Пройти курс искусства икебана.

— Лори, если мне захочется узнать твое мнение о том, как мне лучше жить, я спрошу тебя об этом. Сейчас я не нуждаюсь в твоих советах.

— Ну что ж, я хотела помочь тебе!

— Мы все очень обеспокоены твоим состоянием...

— Заткнитесь, — прикрикнула я на них и выбежала из комнаты.

— Что случилось с Вики, Корнелиус? Она кажется расстроенной более, чем обычно. Тебе не кажется, что лучше поговорить с ней? Жаль, что она не может показать себя с лучшей стороны, когда рядом дети.

— Алисия, сейчас совсем не время критиковать Вики.

— Извини. Но я считаю, что это некрасиво с ее стороны сначала разрушить жизнь моего сына, а теперь ломать собственную жизнь, делая несчастными окружающих ее людей.

— Она не разрушала счастья Себастьяна! Себастьян сам решил уйти из банковского дела, хотя я и предлагал ему восстановление, и он самостоятельно решил уехать жить в. Англию. А Вики не делает несчастными никого из окружающих! Она не делает несчастным меня! Оставьте ее в покое.

— Ш-ш, тихо, кажется, это она... здравствуй, дорогая. Как ты?

— Здравствуй, Алисия. Спасибо, хорошо. Здравствуй, папа.

— Привет.

Я выдержала паузу и вежливо добавила:

— Спасибо, что вы привели детей. Надеюсь, няне удалось справиться с ними, и проблем не было?

— Конечно, нет, дорогая.

Еще одна пауза.

— Вики, — внезапно сказал отец, — приходи ко мне после обеда. Я научу тебя играть в шахматы.

— Но, папа, я так устала... Ты сказал, шахматы? Ты ведь всегда уверял меня, что шахматы это мужская игра...

— Неужели я так говорил? Чем старше я становлюсь, тем больше удивляюсь глупостям, которыми щеголял, когда был молод. Шахматы — это удивительная игра. Она отвлекает от проблем. В нее должны играть все.

— Но я такая глупая. Мне никогда не научиться.

— Брось притворяться! Ты вовсе не какая-нибудь глупенькая блондинка! Не будь такой хилой, и не будь такой эгоистичной. Ни одно из моих лекарств не может заменить эту игру. А мне не с кем играть. Неужели ты бросишь своего бедного несчастного отца.

— Папа, ты монстр, хуже, чем Бенджамин. Он тоже всегда знает, чем подкупить. Хорошо, я постараюсь научиться. Если ты действительно считаешь, что это мой нравственный долг, не буду спорить. Но имей в виду, ты скоро поймешь, что учить меня — это пустая трата времени...

— Мама, — попросил Эрик, — ты не могла бы заставить Пола выключить этот отвратительный проигрыватель? Я не могу больше выносить этой музыки.

— Но он увлекается музыкой «Битлз»! — Глаза Саманты блестели от счастья. — Это такая замечательная группа!

— Если бы он слушал хор, «Аллилуйя Богу», я бы не стал возражать. Предупреждаю, если он не прекратит включать «Битлз», клянусь, я возьму топорик для мяса и...

— Боже, день, когда ты уедешь в свой Чоат, будет самым счастливым в моей жизни! — закричал Пол с порога комнаты. — Жду не дождусь, когда смогу избавиться от тебя!

— Не ругайтесь, не деритесь! — заплакала маленькая Кристина, — я не хочу, чтобы здесь дрались!

— Мама, — в разговор вмешался Бенджамин. — Мои белые мыши куда-то исчезли.

— Мама, пусть они не дерутся!

— Пол, поставь одну из песен Ринго. Ту, где он поет: «Дай мне денег! Вот, что мне нужно!»

— Попробуй только поставить хоть одну песню из своего идиотского репертуара...

— Нет, вовсе не Ринго, а Джон Леннон поет эту песню про деньги!

— Миссис Фоксуорс, миссис Фоксуорс, в кухне полным-полно белых мышей!

— Мама, можно мне съесть печенье?

— Миссис Фоксуорс...

— Боже, ненавижу жить взаперти в этих городских квартирах, да еще с кучкой идиотов! Мама, почему мы не можем вернуться в Вестчестер и жить там, как когда отец был жив? Мне хочется, чтобы был сад, комната, где можно дышать свободно. Где было бы место, чтобы скрыться от этих ужасных идиотов?

— Мама, повар убил мою любимую мышку!

— Миссис Фоксуорс, я ухожу! Это невозможно вынести...

— О, мамочка, бедная мышка...

— Мама...

— Мама, ты не слушаешь, что я говорю...

— Мама, мама, мама...

«Основные проблемы, которые поднял в своих произведениях Кьеркегор, были: в чем сущность человеческой жизни; в чем заключается смысл человеческого бытия; и что является целью всех жизненных событий. Кьеркегор попытался в своих литературных трудах описать человеческую жизнь как абсурдную и несправедливую, бессмысленную и мучительную...»

Я закрыла книгу. Была полночь, но я сидела в небольшой комнатке, которой пользовались как спасительной гаванью, когда мне надоедал шум голосов. Это было замечательное уединенное место, где мы часто занимались любовью со Скоттом.

Мне хотелось думать о нем, но я знала, что не должна этого делать. Мне хотелось выпить, но опять же мне не следовало пить. Я беспокоилась не потому, что боялась, что окончательно сопьюсь. Я быстро полнела и поэтому ограничила себя стаканом вина в день. Удивительно, но бросить пить мартини оказалось не так уж трудно. Потом я попыталась бросить курить, но это оказалось намного сложнее. Я взглянула на расписание, которое составила для себя, и обнаружила, что в моем рационе осталась еще одна сигарета на сегодня. Я выкурила ее и тут же подумала, а не покурить ли еще. Но потом решила, что не стоит. Нужно было быстро чем-нибудь заняться, чтобы не успеть пожалеть о невыкуренной сигарете.

Если бы я только была творческой натурой. Если бы я могла заняться чем-нибудь полезным. Но мне не удавалось придумать ничего, что бы не было бессмысленным. Я не могла даже сконцентрироваться на чтении. Отсутствие каких-либо талантов делало меня бесполезной. Хотя я понимала, что не должна вести такое существование, но я никак не могла решить, чего мне хотелось: я чувствовала, что мой разум подобен паре глаз, которые могли хорошо видеть, если точно навести резкость. И я пыталась найти этот фокус, ища тот стиль жизни, который позволит мне просыпаться каждое утро с удовольствием, а не с апатией, как сейчас. И мне начинало казаться, что я уже никогда не соберу мир воедино. Я была уже не молода, и моя жизнь напоминала струю воды, стекающую в канаву.

— Я чувствую себя виноватой, — сказала я однажды Себастьяну, — Почему я испытываю это чувство, когда у меня есть все, что хотела бы иметь женщина?

— Ты имеешь в виду, что у тебя есть все, что бы хотела иметь обыкновенная женщина, — ответил Себастьян. — А чего хочется именно тебе, Вики?

На это можно было только опустить голову и со стыдом признать, что я сама не знаю.

— Это не важно, — ответила я. — Даже если бы я знала, что мне хочется, я не смогла бы этого сделать. Дети отнимают у меня все силы.

Когда у меня оставалось время на себя, я обычно была такой уставшей, что могла только опуститься в ближайшее кресло и уставиться на стену.

— Мне почти тридцать, — сказала я однажды Себастьяну в шестидесятом году, — я ничего не сделала толкового в жизни, и все считают меня глупой, поверхностной и легкомысленной, даже я сама иногда считаю себя такой. И все-таки я понимаю, что-то в жизни я совершила.

— Цезарь не совершил ничего великого до сорока лет, — заметил Себастьян. — Он был богат, красив, и все считали его светским повесой. Однако, после того как ему исполнилось сорок, он предпринял попытку захвата Галлии, а позднее завоевал весь мир. Неплохо для человека, которого все считали глупым, поверхностным и легкомысленным!

Я задумалась над словами Себастьяна. Я вспомнила, когда он их говорил мне, как будто это было вчера. И вдруг я громко сказала: «Себастьян, я скучаю по тебе», и мой голос резко прозвучал в пустой комнате. Затем уже подумала про себя: и я вспоминаю тебя в такие дни, как сегодня, когда все идет кувырком дома, да еще Кьеркегор уверяет тебя, что жизнь пуста и абсурдна. И мне не остается ничего другого, как думать о том, как мне не везет...

Внезапно я поднялась. Эта жалость к себе ни к чему не приведет. Найдя ручку и бумагу, я уселась за стол и, взяв письмо Себастьяна, которое получила несколько недель назад, попыталась на него ответить.

«Дорогая Вики!

Кьеркегор кого угодно приведет в отчаяние. Оставь на время философию. Она все равно не принесет тебе сейчас успокоения! Ты сейчас не готова к вопросам типа «имеет ли жизнь смысл» и «в чем этот смысл», которые так же помогают, как мокрое одеяло, когда тебе нездоровится.

Почему бы не почитать что-нибудь стоящее? Что-нибудь захватывающее типа «Wuthering Heights» (не понимаю, почему эту книгу называют романтической новеллой), и если эта гениальная книга не заставит тебя почувствовать, как это прекрасно, жить в Америке в середине XX столетия, могу порекомендовать более современный шедевр Т. С. Элиота «Четыре квартета». Да, это поэзия. Но не пугайся этого. Она написана простым, доступным языком, понятным даже ребенку. Дело в том, что Элиот описывает мир человеческих мыслей. Возможно, это удовлетворит твою тягу к философии. Очень рекомендую тебе эту книгу. И не говори потом, что ты сглупила и выбрала для чтения Хитклиффа.

Ты найдешь «Четыре квартета» во второй комнате для гостей в книжном шкафу твоего отца, на верхней полке справа.

Твой друг и наставник Себастьян.

P. S. Я с подозрением отношусь к желанию Корнелиуса обучить тебя игре в шахматы. НЕ ПОЗВОЛЯЙ ЕМУ ВНОВЬ ЗАВЛАДЕТЬ, ТОБОЙ! Ты вовсе не его точная копия в женском облике (слава Богу). Ты это ты. И никогда не забывай об этом.

С.»

— Он возвращается, — сказал отец, понимая, что играет с огнем, — Что ты собираешься предпринять?

Шахматная доска на минуту показалась мне какой-то далекой и режущей глаза. Я посмотрела на него:

— Когда?

— Через две недели. Он остановится в «Карлайле». Почему бы тебе не изменить свое мнение и не поговорить с ним. Не думаю, что после этой встречи ты почувствуешь себя несчастнее, чем сейчас.

— Папа, я никогда не думала, что ты можешь заставить меня спать с человеком, который не является моим мужем, — я резко переставила ладью.

— Глупый ход, — сказал отец, съедая ладью ферзем.

— Я всегда забывала, что ферзь ходит и по диагонали.

— Ты знаешь, Вики, что я думаю по этому поводу. Мораль здесь не при чем. Просто вычеркни его из своей жизни и не хандри. Воспринимай его по-другому.

— Мораль никогда не существует просто для чьей-то пользы. Что ты делаешь?

— Я возвращаю тебе ладью. Ты не подумала, когда сделала этот ход. Попробуй еще раз.

— И не подумаю! Я проиграла ладью и не собираюсь брать ее обратно!

Папа вздохнул и отложил ладью в сторону.

— Не говори потом, что я тебе не помогал.

— Мне твоя помощь не нужна. Такого доброжелателя, как ты, врагу не пожелаешь.

— Но, дорогая...

— Ну хватит, папа, дай мне сосредоточиться. Ты специально отвлекаешь меня от игры.

Я проснулась с мыслью, что Скотт в Нью-Йорке. Вскочив с кровати, я первым делом подбежала к окну и, когда раздвинула шторы, в комнату ворвался солнечный свет, наполняя ее весной. На небе ни единого облачка. «Карлайл» был в пяти минутах ходьбы от моей квартиры.

Я тщательно оделась. Вдруг он зайдет, не позвонив, как после похорон Кеннеди. И когда дети ушли в школу, я бросилась вниз в свою квартиру и стала ждать звонка.

Я решила для себя, что не проведу с ним эту ночь. Он должен понять, что не так-то просто вновь войти в мою жизнь. Мы пообедаем, конечно, вместе, за одним столом. И он будет сидеть в нескольких дюймах от меня, и я забуду шесть мучительных месяцев ожидания. Я вспомнила, как тайком плакала в своей комнате, чего мне стоили нечеловеческие усилия, чтобы казаться веселой, общаясь с детьми, жалость кузин, обиду Алисии, моих дурацких друзей, которые звонили по пустякам, даже не подозревая, что мне приходилось выносить; но потом я отбросила эти мысли. Я увижу Скотта! И все будет по-другому.

Давно уже стало понятным, что я была слишком неприступна, и непреклонна, прервав все контакты с ним, когда он был в Европе. Было бы намного разумнее изредка напоминать ему о себе. Женщины никогда не бросали его, судя по тому, что я не могла забыть его, как ни пыталась. И если он однажды нашел женщину, которая полностью его устраивала, это не значило, что он не может с таким же успехом найти другую. Тем более, что Скотт был уверен, что я им не интересуюсь. Вдруг мне пришло в голову, что не нужно было так резко прерывать отношения, если я рассчитывала когда-нибудь выйти замуж за Скотта. Конечно же, я не собираюсь периодически наведываться в Лондон. Но могла бы поселиться в «Карлайле», чтобы видеть его, когда он приезжает в командировку в Нью-Йорк.

Я сидела возле телефона.

Казалось, дню не будет конца. Тогда мне пришло в голову, что у него слишком много дел в офисе и нет времени на личные звонки. И я решила, что он сможет позвонить только вечером.

Потом я поднялась наверх, чтобы посмотреть, как там дети, а потом мое дежурство около телефона возобновилось. Настало время обеда, но я не могла даже думать о еде. Мне не хотелось и мартини. Приходилось всем говорить, что у меня мигрень. Час за часом я ждала в своей квартире, бесконечная ночь перешла в такой же бесконечный день, а он все не звонил.

На следующее утро я позвонила сама в «Карлайл», но он уже уехал в офис.

— Хотите оставить сообщение? — спросил клерк.

— Нет. Спасибо.

Я позвонила в банк на углу Уиллоу-стрит и Уолл-стрит.

— Ван Зейл и компания, — отчеканила телефонистка. — Здравствуйте, могу чем-нибудь помочь?

После долгой паузы я выдавила из себя: «Простите, ошиблась номером», — и повесила трубку. Меня трясло как в лихорадке. Я ведь поклялась себе, что не стану сразу бросаться ему на шею, тогда он слишком быстро получит прощение, которое не заслужил. Я должна была показать себя достойной и сдержанной, а не безумной и взбалмошной, которую он, возможно, презирал.

Мое дежурство продолжалось. Может быть, он не звонил, потому что боялся быть отвергнутым? Но нет. Люди, подобные Скотту Салливену никогда этого не боялись, потому что женщины всегда готовы выполнить любые их желания. Я подумала о бедной Джуди, чье место я заняла, переспав со Скоттом во время круиза. Как гордо и достойно она выглядела, когда он изменил ей. И как ее, должно быть, огорчила его измена и вынужденное расставание. Я взглянула на свое отражение в зеркале. В конце концов: чем я лучше Джуди? Возможно, Скотту точно также нет дела до меня, как и до нее.

Через несколько часов эта мысль уже не давала мне покоя. Скотт уже не позвонит. Нужно посмотреть правде в глаза. Ничего не изменилось с прошлого ноября, когда мы расстались. Разве только он решил полностью исключить меня из своей жизни. Папа был прав, когда говорил, что я поставила на плохую лошадь на скачках. И теперь, когда прошли финиш лучшие лошади, я поняла свою ошибку.

Закрыв лицо руками, я с ужасом подумала, как мне удастся оправиться от моих потерь.

— Ну, как тебе нравится этот негодяй? — говорила я отцу, сидя за шахматами, первый раз за две недели. — Он так и не позвонил!

— Да, он дал понять, что между вами все кончено. Прости, но у меня как камень с души свалился.

— Какая же я была дурочка! Хорошо хоть я вовремя остановилась и не стала говорить с ним и просить о встрече. Правда? Ну расскажи, как прошла ваша встреча. Вы вновь лучшие друзья, все прощено и забыто?

— Так хотел все обыграть он. И я не стал разуверять его.

— Как отвратительно! Слава Богу, мы разошлись! А как он выглядит? Похоже, он превратился в прежнего Скотта, Скотта до того приступа отчаяния в прошлом ноябре.

Отец слабо улыбнулся.

— Возможно. Вот только одна беда — он стал пить.

— Пить? Я не могу в это поверить! Но с ним все в порядке? Он может себя контролировать?

— Наверное. Я никогда не видел, чтобы он выпивал больше двух скотчей за вечер, и конечно же никогда не видел его пьяным. Но в общем, я заметил, что алкоголь ему идет — он становится более спокойным и занимательным.

— Да-да. Видимо, он хорошо контролирует себя после своего временного помешательства. Как замечательно! Я завидую ему. Можно немного мартини?

— Вики, — сказал отец, — мне кажется, что настало время, когда пора прекратить пить мартини и играть в шахматы со мной. Почему бы тебе...

— Почему ты опять взялся за свое. Думаешь, я не смогу ответить?

— ...займись хоть чем-нибудь, найди что-нибудь новое: новую работу, в конце концов трахнись с кем-нибудь!..

— Папа! — Я была поражена.

— Выберись из этого дерьма, ради Бога. Ты шесть месяцев жила в настоящем аду, не думай, что я так глуп, что не понимаю этого. Теперь тебе просто надо собраться с мыслями... нет, я не «взялся за свое»! И вовсе не хочу, чтобы ты связывалась с кем-нибудь. Я просто пытаюсь помочь тебе, чтобы ты была счастлива. Послушай, я навел справки, в «Новой школе» есть хорошие курсы экономики...

— Забудь об этом.

— Хорошо. А как насчет философии?

— Это же курс в летней школе. Наверное, я уже прошла этот материал.

— Ладно, тогда можно пройти полный курс в колледже.

— Папа, это твоя мечта. Ты даже не понимаешь, как это сложно... Я чувствую, что не смогу выдержать и летний курс. Даже двухдневный семинар. Я слишком стара, слишком разочарована. Это уже было. Я давно оставила мысль об академической карьере, зачем мучить себя и проходить курсы, которые будут больно напоминать мне о моей несостоявшейся карьере.

— Тебе не кажется, что ты наговариваешь на себя?

— Нет, я просто подхожу к этому реалистично. Было бы намного лучше, если бы я нашла работу по душе, чем занималась бы наукой. Но на какую работу я вправе рассчитывать? Я не пригодна к работе, и даже если бы могла работать, не пошевелила бы и пальцем. И понять меня может только мать пятерых детей...

— Но твои дети устроены! Тебе так повезло! Чтобы ты делала, если пришлось бы вкалывать целыми днями, как многим другим матерям, чтобы поддержать семью?

— Я бы не смогла так работать. Я часто думаю, как бы моя жизнь отличалась от теперешней, если бы я была бедной.

— Но как-нибудь тебе бы пришлось крутиться?

— Кто знает? Но я уверена, что не смогла бы, как Лори, заниматься с легкостью домом, мужем, детьми, еще Бог знаем чем. Любые попытки сделать из себя идеальную домашнюю хозяйку никогда ничем хорошим не кончались.

— Я постараюсь найти тебе работу в Фонде изящных искусств. Не обещаю что-нибудь очень интересное, просто это отвлечет тебя от неприятных мыслей и избавит от депрессии.

— Да, синекура лучше, чем ничего. Спасибо, папа, но не сейчас. Потом. Я не могу так сразу забыть Скотта и окунуться в новую жизнь. Мне нужно время, чтобы во всем разобраться. Дай мне время...

Пришло письмо от моего управляющего с информацией о том, что мой брокер купил еще одну акцию. Я выбросила письмо в мусорную корзину. Потом, не зная чем заняться, я вытащила письмо и стала читать его более внимательно. Мой управляющий знал меня еще девочкой, и тон его письма был явно покровительственным. Меня это раздражало. Я подумала: проклятые люди, крутятся со всех сторон, думают, что они боги, считают меня дурочкой... ну, я им еще покажу!

Я еще раз перечитала письмо. Затем я вышла на улицу, купила «Уолл-стрит джорнэл» и решила поступить на курсы по изучению рынка акций.

Настоящее и прошедшее,

Наверное, содержится в будущем,

А будущее заключалось в прошедшем.

Если время суще в себе,

Время нельзя искупить[5].

Я сразу подумала о Скотте, поглощенном временем, разрушающем прошлое во имя будущего.

Зазвонил телефон.

— Здравствуй, золотко, тебе понравилось первое занятие на курсах? Что там было интересного? Много ли было людей?

— Я не могла пойти. Няня болеет, Нора настояла на выходном, а доктор сказал, что у Кристины ветрянка. Папа, я перезвоню тебе.

Несбывшееся — отвлеченность,

Его бытие — только

В области предположений.

Несбывшееся и сбывшееся

Приводят всегда к настоящему.

Дверь открылась:

— Мама, Саманта толкнула меня, и я думаю, что у меня сломана рука. Наверное, больше чем в трех местах. А еще у меня огромный синяк на ноге, и я ободрал коленку.

— Хм, сейчас.

— Ма-ма!

— Ну, тише, Бен! Ты говоришь об этой царапине, которую я с трудом вижу без очков? Беги и извинись перед Самантой. Наверное, ты сделал что-нибудь плохое, если она собиралась побить тебя.

— Подумаешь, я просто случайно сел на ее лучшую картинку с «Битлз»...

Эхом в памяти отдаются шаги

В тупике, куда мы не свернули

К двери в сад роз, которую

Не открывали...

Я остановилась, когда дошла до этой строфы. Прочла ее несколько раз. Я вспомнила годы своего обучения в колледже, когда я изучала философию. И внезапно я услышала шаги, раздающиеся в коридорах-тупиках моей собственной памяти. Я подумала, что так никогда и не дошла до конца одного из коридоров, никогда не открыла дверь в свой собственный сад роз.

Я продолжала читать. Простые слова, выражавшие сложные мысли, проникали в мой мозг и терзали его воспоминаниями и аналогиями. Тогда понимала, а сейчас не понимаю. Потом мне пришло в голову, что я вообще не в состоянии это понять. Или же я подсознательно чувствовала смысл этих стихов, но не могла объяснить его словами. В конце концов уже не важно, понимаю я смысл или нет. Я читала дальше, останавливаясь иногда и смакуя некоторые фразы:

...Взгляды скрестились, ибо на розы, казалось, глядели...

...Но лишь времени принадлежит миг в саду роз, связующий

прошлое с будущим...

...Только время наследует время.

Я опять остановилась. Это был первый из «Четырех квартетов» Элиота. Теперь, отложив книгу в сторону, я уселась за стол и стала писать Себастьяну.

«Дорогая Вики,

Не переживай, что не смогла заняться этими курсами по изучению рынка акций. Наверное, они не сообщили бы тебе ничего нового. И мне понравилась твоя идея уволить своего финансового консультанта.

Ты спрашиваешь, каков смысл стихов Элиота, где он говорит о тупиках и саде роз? Говорит ли он, что никогда ничто не потеряно? Можно вернуться назад, чтобы пройти дорогой, которой никогда не ходили раньше, пройти через новый коридор своей души и войти или постучаться в дверь сада роз, где ты никогда не был? Возможно. В одном из комментариев к «Бёрнт Нортон» говорится, что Элиот имеет в виду, что в нашей жизни иногда наступают моменты, когда кажется, то, что случилось, должно было случиться. Подумай над этой мыслью в перерыве между мартини. Кстати, я посылаю тебе по почте книгу с пьесой Элиота «Воссоединение семьи», где опять упоминается розовый сад, возможность всегда открыть дверь и познать неизведанное и т. д. Я рад, что тебе понравился Элиот. Я считаю своим моральным долгом (ха-ха!) развить твой мозг выше интеллектуального уровня твоего отца (что нетрудно, так как уровень развития твоего отца застыл на месте!).

У меня все хорошо, спасибо за заботу. Я купил здесь дом, который лишь отдаленно напоминает один из флигелей дома твоего отца. Слуг я не держу, только экономку (старую каргу), которая приходит каждый день. Теперь я занимаюсь наукой: решил написать работу об инвестиционном банковском деле. Так что, жди в скором времени публикацию. Меня даже радует не сама работа над статьей, а то, что я нахожусь вдали от этого фальшивого нью-йоркского общества.

С. Фоксуорс, эсквайр.

P.S. Передай привет Постумусу и не позволяй ему вертеть тобой».

Что не случилось, так же реально, как то, что было на самом деле,

Поэтому, любимая, ты тоже вошла через ту маленькую калитку

И я побежал навстречу, чтобы увидеть тебя в розовом саду.

Зазвонил телефон, и пришлось отложить порядком замусоленную книгу Элиота «Воссоединение семьи» и поднять трубку:

— Вики, — это был отец, — послушай, я только что переговорил с Донахью. Ты уволила не только своих бухгалтеров, но и брокера! Дорогая, но ведь это неразумно! Ты уверена, что понимаешь, что делаешь? Кингсли Донахью очень расстроен.

— Жаль, — ответила я, — но ведь он не умрет от этого?

— Но я не могу понять, почему ты сделала это!

— Но, папа, они такие консерваторы, такие скучные, а ведь люди, которые имеют дело с деньгами на рынке акций, должны быть интересными и впечатлительными. Джейк рекомендовал мне замечательного молодого брокера. Его зовут Джордан Саломон, и я решила дать ему шанс.

— Джейк! Зачем ты разговаривала с ним. Я думал, он все еще зол на тебя за то, что расстроила брак его дочери.

— Теперь, когда Эльза вторично вышла замуж, это его больше не волнует. И кроме того, его новая любовница моя школьная подруга. Он был очень расположен ко мне, когда мы встретились на одной из ее вечеринок.

— На вечеринке? Ты снова стала появляться на людях? Ведь это замечательно! Можно встретить много новых знакомых!

— О да, конечно, всегда встречаешь новых... искателей приключений, сутенеров, ценителей женского тела: скучные и пустые банальности. Свет полон людей, жаждущих познакомиться со мной. Это светская жизнь.

— Не будь циничной, дорогая...

— Ты сам затеял этот разговор. Спокойной ночи, папа. Не люблю, когда мне мешают читать Элиота. Позвоню тебе в другой раз.

Проснувшись утром, я почувствовала, что наступил особенный день. Эдварду Джону исполнилось бы в этот день пять лет. Я посмотрела на лик солнца, которое светило через занавески и легко представила его себе: белокурые волосы и серые глаза, он был похож на мальчиков, поющих в церковном хоре, не грубых и жестоких, как обычные дети, а послушных и милых, вежливых и любящих. Я ясно увидела, как он бежит ко мне через розовый сад, раскрыв руки для объятий, и внезапно мне показалось невыносимым, что он находится там, внутри, а я снаружи, и не могу открыть эту проклятую дверь, чтобы обнять моего мальчика.

Телефонный звонок прервал мои мысли. Я сняла трубку аппарата в спальне;

— Звонок из Кембриджа, Англия, для миссис Фоксуорс.

— Да, да, я слушаю.

— Можете говорить.

— Здравствуй, Вики.

— Привет, — я даже подскочила на кровати. — Что-нибудь случилось?

— Все хорошо. Я просто решил позвонить тебе.

— Да, молодец.

Неловкая пауза.

— Занималась чем-нибудь в последнее время?

— Да, я перечислила деньги, заработанные на акциях, в организацию, заботящуюся о сиротах военнослужащих во Вьетнаме. Я наконец-то поняла, что для меня лучше всего заниматься благотворительностью.

— Прекрасно. А рынок акций, похоже, живет бурной жизнью, там своего рода бум... Я получил с почтой «Уолл-стрит джорнэл».

— О, Себастьян, ты говоришь как какой-то отшельник, скучающий по обществу и дому.

— Нет-нет. Мне просто нравится знать, что у вас происходит. Как тебе удалось получить деньги на бирже?

— Я финансировала одного из клиентов Джейка. Слышал когда-нибудь о Доналде Шайне?

— Конечно. Известная фирма лизинга компьютеров. Умница, Вики! Уволила еще какого-нибудь занудного брокера?

Мы рассмеялись. Наконец-то разговор перестал быть напряженным.

— Как твое чтение?

— Нормально. Но скоро придется прекратить его, потому что приезжает Алфред на две недели. Эльза вся светится от счастья, с тех пор как вышла замуж во второй раз. Знаешь, как выглядит ее новый супруг? Наверное, он похож на святого, потому что только святые могут выжить в этой семье.

— Он еврей, так что у него не будет таких проблем, как у тебя. Я сама его не видела, но говорят, что он душка. Правда, Эльза сейчас великолепна. Я видела ее у Тиффани недавно. Она примеряла бриллианты, настоящая кинозвезда!

— Господи, какой странный поворот событий.

— Да, очень странный.

Мы замолчали на некоторое время. Но я знала, что он, как и я, думал об Эдварде Джоне.

— Ну, спасибо, что позвонил, Себастьян.

— Нашла свой розовый сад?

— Пока нет. Я знаю, что он где-то рядом, но никак не могу найти дорогу туда... И даже, если найду туда дорогу, боюсь я его не узнаю. Я ведь себе плохо еще представляю, каким он должен быть.

— Он будет похож на слона, — которого трудно описать, как все простое, но которого легко узнать, если хоть раз слышал о нем.

— Наверное.

— Не сдавайся, Вики! Продолжай присматривать за детьми и увольнять своих брокеров, и помогай многим вьетнамским сиротам хотя бы рисом. Никто не имеет право требовать от тебя большего.

— Хорошо. Ну...

— Пока. Береги себя. Не волнуйся — я не буду надоедать тебе международными звонками. Просто сегодня я хотел поговорить с тобой, потому что...

— Да, — сказала она, потому что он остановился. Мои глаза были полны слез, — я так рада что ты позвонил. Спасибо тебе. Пока.

— Пока.

Я повесила трубку и представила его за сотни миль уставившимся на свой телефон, как смотрела на него я сейчас. Мне все-таки удалось не расплакаться, но еще долго я сидела, не двигаясь, думая о Себастьяне, Эдварде Джоне и несбывшихся мечтах.

— Вики, моя дорогая, — сказал Джейк Рейшман на одном из коктейлей, — разреши представить тебе моего клиента Доналда Шайна.

Я увидела высокого молодого человека с длинными слегка вьющимися волосами. На нем была розовая рубашка, пестрый розовый галстук и костюм, который выглядел так, будто только что из кругосветного путешествия.

— Привет, — поприветствовала я нового знакомого, — мои поздравления по поводу вашей операции с «Синтакс Дэйт процессинг».

— Спасибо! Думаю, вы на этом много заработали. Джейк сказал, что вы хорошо воспользовались моим состоянием, — он сердечно пожал Мне руку и одарил чистосердечной улыбкой.

Я почувствовала, что он словно опутал меня своими сетями, чтобы извлечь каждую унцию восхищения собой и оставить запас на будущее.

— Мне конечно же интересно, что вы планируете предпринять в ближайшем будущем, — сказала я, — или это государственная тайна?

— Все должны теперь знать, что у меня большие планы, — сказал. Доналд Шайн, — его энтузиазм в этом вопросе был откровенным. — Я считаю, что финансовая структура этой страны позволит достичь многого...

Я старалась сдержаться, чтобы не выглядеть удивленной. И этот человек был сенсацией года? Он больше походил на хиповатого дискжокея, который не способен обсуждать никакие другие вопросы, кроме десятки лучших песен недели. Я продолжала внимательно слушать его, хотя теперь понимала, почему Уолл-стрит была так напугана его успехом.

— ...нужно просто почувствовать, где можно использовать свой шанс, — говорил он. — Джейк шикарный парень, правда? Где вы с ним познакомились?

— Он старый друг моего отца.

— А как зовут вашего отца?

— Корнелиус Ван Зейл.

Доналд Шайн рассмеялся.

— Вы шутите.

— Вы знаете моего отца?

— Конечно. Однажды он устроил мне хорошую трепку. Я был вымыт, выжат, выглажен и выброшен на улицу за тридцать секунд. Это трудно забыть, — сказал Доналд Шайн, снова ослепив меня своей победоносной улыбкой, — и готов поспорить, я никогда не забуду.

Я была смущена.

— Жаль, что у вас не осталось более радужных воспоминаний о моем отце. Это не помешало бы его бизнесу.

— Возможно. — Он пожал плечами. — Но Он мало отличается от других партнеров, с которыми мне приходилось общаться. Мое правило — не доверять никому, чей возраст более тридцати.

— Тогда я не подхожу вам. Извините...

— Не сердитесь, если я не являюсь почитателем талантов вашего отца, это ничего не значит. А вам действительно за тридцать? Вы выглядите молодо, я подумал, что мы ровесники.

— Вики, — это был Джейк, который пробирался ко мне. — Мне бы хотелось представить тебе еще одного гостя. Извини, Дон...

Я вовремя улизнула.

— Забавный человек, — сказала я Джейку. Я чувствовала себя, как будто меня подняли за шиворот и потрясли так, что мои зубы стучали.

Аристократический рот Джейка искривился, но все, что он сказал, было: «Дорогая, продолжай покупать его акции».

— Прости Джордан, но я не могу больше закрывать на это глаза. Я думала, что смогу, но нет. В любом случае не могу сказать, что это хорошо для женщины, спать со своим брокером.

— Это потому, что я еще женат. Развод начнется со дня на день.

— Это не имеет никакого отношения к твоему разводу.

— Тогда потому, что я моложе тебя?

— Нет, Джордан. Ты всего на два года моложе. И прекрати эти церемонные разговоры.

— Тогда потому, что...

— Прекрати, я не хочу, чтобы наш разговор превращался в пародию ежедневных опросов в «Новостях».

— Но тогда в чем дело?

— Дело в том, что я фригидна. И разве не все таковы?

— Фригидна! Так бы и сказала! Послушай, Вики, есть чудная техника...

— Нет уж, увольте, у меня достаточно было проблем с курением и алкоголем.

— Вики, я всеми уважаемый брокер! Просто у меня есть замечательное пособие по сексу.

— Джордан, дорогой, прекрати это. Мне сейчас станет нехорошо.

— Ты имеешь в виду, тебе сегодня нездоровится? Нужно было сказать сразу. Я позвоню завтра.

— Не утруждай себя. Только потеряешь зря время.

— Но ведь ты не знаешь...

— Я все знаю, — ответила я, — поверь мне.

— Но...

— Спокойной ночи, Джордан.

Я избавилась от него и захлопнула дверь.

Затем я легла в кровать и стала думать о Скотте.

Прошло много времени с ноября 1963 года, и я уже привыкла к новой жизни, к жизни без него. Но мысль о близости с каким-нибудь другим мужчиной была невыносима.

Я уже три года его не видела. Он приезжал в Нью-Йорк три-четыре раза в год, но я всегда заранее уезжала на время его пребывания в городе и на случай, если вдруг в какой-то момент мне захочется все забыть, броситься в «Карлайл» и припасть к его ногам. Возвратившись из своего вынужденного изгнания, я узнавала, как у него идут дела. Отец всегда отвечал, что у Скотта все хорошо. Я часто пыталась заставить себя думать о нем как об умершем, но каждую весну я чувствовала, что он жив. И каждый раз, когда в Нью-Йорке на деревьях начинали распускаться листья и небо становилось по-весеннему лазурно-голубым, я начинала думать о нем и жить воспоминаниями.

Наступила весна 1967. Эрику исполнилось семнадцать, и дела у него шли хорошо в Чоате. Он стал носить очки, которые сразу превратили его в более серьезное подобие Сэма. Пол отказывался стричь волосы и увлекался музыкой «Роллинг Стоунз», а Саманта интересовалась мальчиками более, чем когда-либо и вытягивала из меня деньги, а над ее кроватью висел плакат, изображающий Мика Джеггера. У Кристины были другие проблемы: она сильно отставала в школе и каждый день плакала при мысли, что нужно идти туда. Бенджамин продолжал оставаться таким же ребенком-монстром; однажды я обнаружила его нюхающим клей в туалете и сильно отшлепала, после чего он дня два был тихим.

Отец посоветовал мне прочесть детям лекцию о вреде наркотиков, но я возразила, что лекции подобного рода портят установившиеся отношения и способы общения в семье. Во время обсуждения молодого поколения Рози заметила, что на Среднем Востоке все по-другому, там никто и не думает сжигать свои призывные повестки и курить марихуану. Лори же сказала, что ее дети, слава богу, никогда не будут этим заниматься, что конечно же нельзя сказать о моих. Алисия просто отметила, что все мы живем в ужасное время, и я знала, что она думает об Эндрю, который, пережив один срок службы во Вьетнаме, вернулся туда на второй срок и теперь снова регулярно писал письма о войне.

Уже заросла травой могила Кеннеди, а кровь все продолжала проливаться в Америке, и все возрастающая ярость продолжала витать в воздухе, которым мы дышали.

— Что нового? — спросила я, садясь за стол одним весенним утром шестьдесят седьмого года.

— Ничего особенного, — ответил Пол, просматривая утреннюю газету. — На следующей неделе будет парад в поддержку войск во Вьетнаме. Представляешь? В Чикаго еще одно массовое убийство в поддержку парня, который убил восемь медсестер в прошлом году... Еще один мятеж и еще один черный призывает к революции. В общем, обычный газетный мусор, ничего важного.

— Боже, — сказала я, — однажды, встав утром, я вдруг подумаю, что все в Америке сошли с ума. Наверное, Себастьян правильно сделал, что уехал в Англию.

— Англия! — вздохнула Саманта, — «Стоунз»! Мик! Оу-у!

— Ну хватит, — произнес Пол, — это ужасно, жить под одной крышей с помешанной на сексе двенадцатилетней девчонкой!

— Ты говоришь так, потому что ты неповоротливый малый, да ни одна девушка не согласится показаться с тобой на людях!

— Пол, Саманта, прошу вас! Я не могу это слушать за завтраком, когда еще не успела выпить и чашку кофе.

Зазвонил телефон.

— Я возьму, — вскочила Саманта, которая недавно получила счет за телефонный разговор с одноклассником, который переехал в Калифорнию, на 300 долларов.

— Если это Билл, — прокричала я ей вдогонку, — непременно выясни, не звонит ли он за счет абонента, — родители Билли быстрее меня узнали об этих междугородних звонках.

Потом наступила пауза, спасительная передышка, пока Пол читал новости спорта, и в тишине я выпила свой кофе. Кристина и Бенджамин были где-то наверху с няней. Слышен был голос Бенджамина, но я не предала этому значения.

— Мама, это тебя, — Саманта выглядела разочарованной.

— Хорошо, — я быстро поднялась. — Знаешь, кто это?

— Это дядя Себастьян. Телефонистка сказала, что звонок из Англии.

— Господи, — я бросилась в спальню к своему телефону, Себастьян звонил только на день рождения Эдварда Джона. Только бы все было в порядке.

— Алло, — прокричала я в трубку, — Себастьян? Какой сюрприз. Все в порядке?

В трубке было молчание, только шорохи на линии.

— Алло, — повторила я. — Вы меня слышите? — Мне внезапно стало страшно. Сердце отчаянно билось.

— Разговаривайте с Лондоном, пожалуйста, — сказала телефонистка.

— Алло, — повторила я. — Алло...

— Здравствуй, Вики, — это был голос Скотта, — не бросай трубку. Я хочу поговорить с тобой.


ГЛАВА ПЕРВАЯ | Грехи отцов. Том 2 | ГЛАВА ТРЕТЬЯ



Loading...