home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГЛАВА ПЯТАЯ

«Дорогая Вики! Моя мать сказала, что скоро ты приедешь в Лондон. Будет ли у тебя возможность и желание заехать в Кембридж? Он расположен менее чем в двух часах езды поездом от Лондона, так что вся поездка займет у тебя не более дня. Я покажу тебе окрестности, угощу ленчем. Обещаю не делать ничего плохого — не похищать тебя, не пытаться изнасиловать или еще чего-нибудь в этом духе. Мы сможем поговорить об Элиоте, Элвисе и Вечности.

С любовью. Себастьян.

P. S. Впрочем, я знаю, ты будешь со Скоттом».

«Вики, дорогая, Нейл только что звонил мне по трансатлантической линии (Боже, с какой легкостью эти банкиры бросают деньги на ветер!) и сказал, что ты собираешься в Лондон этим летом. Я подумал, что непременно приглашу тебя пообедать — отметим твою помолвку. Немедленно извести меня, когда приедешь, чтобы договориться об этом.

Я живу в Лондоне уже больше года, и мне трудно передать словами, насколько он прекрасен по сравнению с помойкой в устье Гудзона. Рискуя выглядеть ужасным старым занудой, от которого все стараются поскорее отделаться, скажу все-таки, что Нью-Йорк уже не тот, что прежде.

Что же касается Лондона, то я так очарован этим замечательным цивилизованным городом, что даже подумываю о продаже своего дома в Гринвич-Виллидж, но мне невыносимо трудно расстаться с кухней. Чарлз считает меня сумасшедшим, но как все англичане, он слишком вежлив, чтобы сказать об этом прямо.

Я знаю, ты не виделась с Чарлзом той ночью, когда я без приглашения плюхнулся за ваш столик в ресторане «Времена года» и рассерженный Скотт сказал что-то ехидное о гомосексуалистах. А позже ты с ним встречалась? Я прихожу в ужас, когда вспоминаю, что в следующем году мне стукнет шестьдесят. Ну ладно, дорогая, хватит пустой болтовни — приезжай в Лондон, и ты почувствуешь себя заново родившейся в этой атмосфере созидания, которой охвачена вся страна. Жду — не дождусь тебя.

Кевин.

P. S. Это замечательно — снова писать романы, оставив Бродвей Нейлу Симону!

P. P. S. И разумеется, тащи на обед Скотта. Я не злопамятен».

«Дорогая Вики! Это письмо будет для тебя неожиданностью, ведь мы никогда не были близкими подругами, но, пожалуйста, отнесись к нему, как к предложению дружбы. Я пишу, чтобы выразить самые лучшие пожелания по случаю твоей помолвки. Надеюсь, вы со Скоттом будете счастливы. Несмотря на то, что Скотт — мой сводный брат, я знаю его довольно плохо. Во-первых, он намного старше меня; во-вторых, я едва встречалась с ним, когда была ребенком; в-третьих, он из тех, кого вообще трудно понять. Даже теперь, после трех лет, проведенных им в Лондоне, и его частых визитов в Мэллингем, он для меня загадка. Однако я уверена, что он достойный человек, искренне желающий найти спутницу жизни. Ты молодец, что заставила его бросить, наконец, холостяцкую жизнь. И тебе тоже посчастливилось, я всегда считала, что Скотт — в высшей степени привлекательный мужчина.

Твоя Элфрида.

P. S. Эдред и Джордж тоже напишут тебе, но, наберись терпения, они ненадежные корреспонденты».

«Дорогой Себастьян! Спасибо за письмо и приглашение. Позвоню из Лондона.

С любовью. Вики.

P. S. Элфрида Салливен определенно не лесбиянка».

— Мам!

— Я выхожу замуж!

— Опять?! А не старовата ли ты для этого?

— Ну, Пол, конечно, нет! Не будь таким грубым! Ты удивишься, но человек, за которого я решила выйти замуж, — Скотт.

— Какой Скотт?

— Скотт Салливен. А что такое?

— Он мне не нравится, — пробурчал Бенджамин. — Он никогда мне ничего не дарил. Мам, а почему ты не вышла снова за дядю Себастьяна? Он всегда делал мне подарки!

— Мы совершенно не интересны Скотту, — сказал Эрик, приехавший домой из Чоата на уик-энд.

— Мам, я не хочу показаться бестактным, но уверена ли ты, что поступаешь правильно?

— Ну, почему ты всегда выходишь замуж за мужчин, которых ты знаешь много лет? Хоть бы раз для разнообразия вышла замуж за незнакомца.

— Интересный вопрос, Саманта. Отвечу. Нет ничего плохого в том, что я всегда выхожу замуж за мужчин, которых давно знаю. Только эти мужчины способны разглядеть во мне личность, не обращать внимания на то, как я выгляжу, и не гоняться за моим кошельком. Когда ты станешь постарше, поймешь...

— Когда свадьба?

— На следующее Рождество. Но я решила лето провести в Лондоне, так что...

— Ты собираешься жить с ним? — лукаво спросила Саманта.

— Ведь это аморально, не так ли? — сказал Пол. — Если ты собираешься провести лето, занимаясь сексом и посасывая мартини, то почему бы мне не заняться курением опиума?

— Секс и мартини не противозаконны, а курение опиума противозаконно.

— Но это дурацкий закон!

— Таково большинство законов. Спроси кого хочешь. Дело не в этом, а в том, что мы обязаны подчиняться закону, иначе наступит хаос. Если же закон тебе не нравится, то делай что-нибудь, чтобы изменить его, а не хнычь. Послушайте, дети...

— Мам, значит ты одобряешь секс до брака?

— Любой секс, после замужества или до него, требует любви, уважения к себе, бережного и заботливого отношения. Это не какое-то дешевое удовольствие вроде мороженого. Теперь...

— Но, мам...

— ХВАТИТ! Хватит вам всем на меня набрасываться! Теперь послушайте меня! Итак, я собиралась сказать вам, что...

— А что такое секс до брака? — спросил маленький Бенджамин.

— Мамочка, я не понимаю, почему ты должна ехать в Лондон, — сказала Кристина, начиная плакать.

— О, МАМ! — заорал Бенджамин, стараясь, как обычно, рыдать громче Кристины.

— Кристина, дорогая, именно это я и пыталась все время объяснить вам, но вы же не даете мне слова сказать. — Успокойся, Бенджамин! Так-то лучше. Так вот. Мы со Скоттом до свадьбы должны обсудить множество дел. Кроме того, мы должны побыть вместе, чтобы привыкнуть друг к другу, это не так просто, как вы думаете...

— Так ты собираешься с ним жить! — сказала Саманта с интересом. — Это смело с твоей стороны, мама. Представляю, как мечтает об этом Скотт!

— Ты спятила! — сказал ей Пол с отвращением. — Ты сексуальная маньячка. Это неприлично!

— Ты так бесишься, потому что завидуешь высокому, темноволосому, солидному мужчине, до которого тебе далеко.

— Ничего подобного! — возмутился Пол. — Скотт — просто безнадежный старик. Держу пари, он никогда и не слыхивал о «Роллинг-Стоунз».

— Счастливчик Скотт, — произнес Эрик, вставая на ноги, чтобы убежать.

— Мамочка, мамочка, ну как же мы будем жить без тебя все лето? А вдруг мы умрем? — сказал Бенджамин и, ухватившись за эту мысль, добавил. — Вот тогда ты пожалеешь!

— Не обращай внимания, мама, — сказал Эрик. — Маленький негодник тотчас же забудет о тебе, как только окажется в Бар-Харборе. Дед его так балует, что ему некогда даже будет вспомнить, как тебя зовут.

— Ты большой дурак, — заявил Бенджамин.

— Мам, а как ты собираешься предохраняться?

— Саманта, это не твое дело, но все-таки я скажу тебе: мне скоро тридцать семь лет, и я стараюсь жить по определенным правилам, которые считаю важными и необходимыми для уважающей себя женщины. Мне не всегда это удается, я не святая, но я стараюсь. Ни ты, ни кто другой не имеют права устраивать мне перекрестный допрос по поводу моей личной жизни. И если я живу со Скоттом и предохраняюсь при этом, то делаю это не ради дешевых удовольствий, а для того, чтобы распорядиться жизнью разумно и быть счастливой в замужестве или нет. Ну что, еще будут вопросы, или я уже могу позвонить Скотту и сказать, когда ему прийти к нам сегодня вечером обедать? Я хочу, чтобы он повидал всех вас, так как завтра он уезжает в Лондон.

— Мам, еще только один вопрос о сексе до брака...

— О, Господи, — сказал Эрик. — Впервые в жизни я согласен с Полом. Ну, есть ли что-нибудь на свете более занудливое, чем двенадцатилетняя девчонка в полном расцвете половой зрелости?

— Ну конечно! — ответила Саманта. — Чего можно ожидать от семнадцатилетнего парня, у которого никогда не было девушки, да он и не хочет, чтоб она была, а все свободное время тратит на беседы с пучком травы! Ты к какому типу уродов принадлежишь, а?

— А что такое половая зрелость? — спросил Бенджамин.

— Мамочка, — сказала Кристина, — а сколько раз в день ты будешь нам звонить из Англии?

— Ну, дорогая, разумеется, я буду звонить как можно чаще.

— Я собираюсь полить мои растения.

— По-моему, он занимается с хризантемами любовью, — сказала Саманта Полу. — Понятно? По Фрейду. «Ма» — окончание слова хризантема» и «ма» по-английски то же, что «мам»...

— У тебя что, крыша поехала? С чего бы это Эрику хотеть заниматься любовью с матерью?

— Мамочка, ты обещаешь звонить нам каждый-каждый день?

— Мам, что такое половая зрелость?

— Ну как, поладил Скотт с детьми? — спросил меня отец после того, как Скотт улетел обратно в Лондон.

— Мне кажется, все было хорошо, особенно с Самантой и Кристиной. Возможно, сыграл свою роль его опыт общения с Рози и Лори, когда они были маленькими. Он очень старался понравиться и мальчикам, но Эрик до сих пор так застенчив, а Пол и слова не вымолвит кому-нибудь, кто старше двадцати пяти. Бенджамин был, как обычно, несносен. Он ревновал Скотта к девочкам, с которыми тот был особенно внимателен.

— С Бенджамином всегда мог справляться только Себастьян.

Я промолчала.

— Ты повидаешь Себастьяна в Англии?

— Возможно.

Снова пауза.

— Забавные вещи все-таки случаются, — прервал молчание отец, — никогда не думал, что наступит время, когда я буду задавать тебе подобные вопросы и почти скучать по Себастьяну.

Я снова не ответила. Я была слишком поглощена подсчетом дней, оставшихся до моего отлета из Нью-Йорка, и предвкушением встречи со Скоттом в Лондоне.

Скотт жил в доме на границе между Найтсбриджем и Белгрейвией. Дом был белый, трехэтажный, с цокольным этажом, где размещались шофер и охрана. Столовая и библиотека располагались на первом этаже сбоку от холла, а на втором была прекрасная жилая комната. В ней Скотт устраивал приемы, вечеринки, что при его положении старшего партнера в Лондоне было совершенно необходимо. В Нью-Йорке он жил затворником, с клиентами встречался только в ресторанах, но в Нью-Йорке он был в положении подчиненного моего отца, который, естественно, считал своей обязанностью принимать клиентов дома.

Я спрашивала себя, насколько Скотту удалось приспособиться к своему новому положению, столь, казалось бы, неподходящему для него. Я знала, что он нуждается в уединении для поддержания душевного равновесия, так часто подрываемого его новым положением, но теперь возможности уединения были сильно сужены, и мне оставалось только гадать, не слишком ли много он пьет, стараясь преодолеть скуку и отвращение. Хотя я и старалась не думать о худшем, но все-таки была встревожена, когда он заказал двойную порцию водки в башне Бикмана.

Скотта нисколько не интересовало благоустройство его жилья, он был совершенно безразличен к картинам и антиквариату. Дом был для него не более чем крыша над головой. Он был самым неприхотливым человеком из всех, кого я встречала в своей жизни, и его дом, обставленный дизайнером и пугающе безличный, отражал его равнодушие к окружающей обстановке. В отличие от Сэма с его болезненной чувствительностью по отношению к своей национальности, в отличие от моего отца, которым овладевала жуткая ксенофобия за пределами Соединенных Штатов, Скотт просто принимал окружающую среду, приспосабливался к ней и стойко переносил превратности судьбы. Несомненно, ведя себя так, он менее, чем большинство людей, зависел от общества, в котором жил, но эта странная способность легко приноравливаться к новой обстановке без сколько-нибудь глубокой связи с ней не только озадачивала меня, но и казалась неестественной.

Для меня очень важно понятие дома и всего, что с ним связано. «Я житель Нью-Йорка», — говорю я, имея при этом в виду: Нью-Йорк — мой дом, место, где я могу расслабиться и испытать тайное наслаждение от принадлежности к определенной культуре, определенному обществу", определенному образу жизни. Я могу приспосабливаться к жизни в других странах на какое-то время и даже наслаждаться этой жизнью, но, как бы долго я ни находилась вдали от Нью-Йорка, он остается моим домом. А для бродяги Скотта дом находится внутри него, дом — это его душевное состояние. Он без колебаний скажет: «Я — житель Нью-Йорка» — но у него нет и малейшей доли тех чувств, которые настоящий житель Нью-Йорка испытывает к своему городу. Нью-Йорк для Скотта — лишь фон его жизни, место, где он должен жить и работать, и теперь, когда он в Лондоне, для него ничего не изменилось, кроме декораций. Картины, возникающие в его воображении, реальней для него, чем место, город, в котором он живет.

Я потратила много времени, пытаясь найти правильную линию поведения с человеком, который не только был одинок, но видел мир в чужом мне свете. На следующее утро после моего прибытия в Лондон, когда мы пили кофе в саду, я осторожно сказала:

— Скотт, не чувствуй себя так, будто ты должен все время быть со мной и развлекать меня. Я знаю, ты много работаешь, тебе нужно какое-то время для самого себя, и я не хочу, чтобы ты менял свои привычки. Я же со своей стороны стараюсь убедить себя, что моя жизнь не должна сводиться к ожиданию телефонного звонка, когда ты задерживаешься на работе. Поэтому я решила построить, пусть маленькую, но собственную жизнь и собираюсь записаться на курсы.

— Курсы?

— Да, поскольку сейчас со мной нет детей, жужжащих как пчелиный рой, я решила, что смогу заняться какой-нибудь умственной деятельностью. Я всегда свысока смотрела на эти летние курсы, но это, вероятно, оттого, что мне не хватало ни времени, ни сил, чтобы посещать их. Сейчас же у меня есть и то, и другое, так что я решила попытаться. Самое время выяснить, насколько протухли мои мозги от мартини.

— Хорошо, — сказал Скотт.

Я подождала, но он больше ничего не сказал. Я гадала, не расстроен ли он, не принадлежит ли он к тому типу мужчин, которые не допускают активности жен за пределами дома, но он казался спокойным и невозмутимым. И тут мне пришла в голову разгадка его поведения: он остался равнодушен. Ему наплевать, чем я занимаюсь, важно только, чтобы я была рядом, когда нужна ему.

Напоминая себе, что он не привык делить с кем-нибудь свою жизнь, я старалась подавить обиду.

— Однако ты мог бы проявить и побольше интереса, — сказала я с улыбкой. — Ведь я интересуюсь твоей работой, почему же ты не должен интересоваться моими делами?

— О, я никогда не говорю о своей работе, — ответил Скотт. — Как только я ухожу из офиса, я забываю о ней. И когда я прихожу домой поздно ночью, мне совершенно не хочется рассказывать, чем я занимался весь день.

Я была так огорчена, что поначалу не знала, что ответить. Ни Сэм, ни Себастьян не посвящали меня в детали банковских операций; всем этим они занимались с моим отцом. Со мной же они делились другого рода информацией о мире, в котором они проводили столь значительную часть своей, жизни. Себастьян сыпал забавными анекдотами о светской стороне жизни офиса. Сэм постоянно говорил о том, какие важные персоны пользуются его советами. Иногда мне было интересно, иногда я умирала со скуки, но всегда было ясно, что они пытались как-то поделиться со мной той огромной частью своей жизни, из которой я была исключена. Мысль о том, что у Скотта есть жизнь, в которую мне нет доступа, поразила меня так, как если бы в одно прекрасное утро я отдернула занавески на окне и обнаружила, что оно заложено кирпичом.

— Возможно, я знаю о банковских делах больше, чем ты думаешь, — нерешительно проговорила я. — И я с интересом слежу за фондовым рынком.

— Великолепно, — ответил Скотт. — Разговоры такого рода будут полезны во время этих проклятых приемов, которые мне приходится устраивать. Надеюсь, ты не будешь на них слишком скучать.

Не оставалось ничего другого, как прекратить разговор на эту тему. Глотнув кофе, я огляделась рассеянно по сторонам, пытаясь найти другую тему для беседы. В саду было прохладно, не более шестидесяти градусов[6], но отсутствие влажности делало атмосферу такой приятной, что я как бы и не расставалась с жарой Нью-Йорка. По летнему небу плыли громадные белые облака, крохотные английские малиновки пели, порхая по старой кирпичной стене, а за нашим белым столиком, сваренным из стальных прутьев, пылали маленькие алые розы. Было воскресное утро.

— Я никогда особенно не мечтала жить в Лондоне, — сказала я наконец, — но я не могу не видеть привлекательность спокойного, размеренного образа английской жизни. Кевин определенно выглядит вполне счастливым здесь... Кстати, Кевин приглашает нас на обед. Пойдем?

Скотт пожал плечами.

— Если он может сделать усилие над собой, чтобы пригласить меня, я полагаю, что смогу пересилить себя и поехать.

Это не звучало вдохновляюще.

— Может быть, мне позвонить ему и предложить ленч на двоих: он и я?

— Да, так было бы лучше.

Я решила, что упоминать Себастьяна в данный момент было бы ошибкой. Безо всякого перехода я заговорила о том, чтобы после полудня навестить мою мать, которая с большим комфортом жила на южном побережье в шикарное отеле, обслуживающем выздоравливающих. Я решила отплыть с ней домой в Нью-Йорк в конце августа.

— Моя мать относится к тебе с большим уважением, — сказала я со смехом. — Она потрясена тем, что мы собираемся провести лето вместе... Скотт, а это прилично, что я живу здесь? Я знаю, мы находимся в так называемом Большом Лондоне, но все эти бизнесмены из Сити с лицами игроков в покер и их безупречно одетые жены не осудят нас за то, что мы живем вместе без благословения английской церкви?

— Главное, никогда не пытайся никому объяснять, зачем ты здесь, никогда даже и не упоминай об этом. Англичане стерпят все даже от пары гермафродитов, если их поведению будет присущ хороший вкус.

Мы расхохотались.

— И кроме того, — сказал Скотт, — мы же не собираемся проводить все время в Лондоне в окружении бизнесменов и их жен. Я хочу свозить тебя в Мэллингхэм навестить Элфриду. Ты ведь не бывала в Мэллингхэме? Это интересное место. Я уверен, тебе там понравится.

Я молчала. Меньше всего мне хотелось ехать в Мэллингхэм. Там был похоронен Стив Салливен, и там же стоял памятник Тони, брату Скотта. С Мэллингхэмом было связано прошлое Скотта, которое все еще могло повредить его будущему. В одном слове «Мэллингхэм» было собрано все, что угрожало нашему счастью. Я хотела бы держаться от него как можно дальше.

— А что там особенного, в Мэллингхэме? — спросила я, пытаясь не выдать себя.

— Время там давным-давно остановилось, испокон веку оно неизменно.

Наступила пауза. Я не знала, что сказать. Вдруг я отчетливо представила: наши два сознания, как два круга, которые соприкасаются, но не пересекаются.

— Не понимаю, что ты имеешь в виду, — сказала я.

Он посмотрел на меня виновато, как будто просил прощения за то, что говорит на непонятном мне языке.

— Я просто хотел сказать, что это очень старинное, тихое место.

— О, я понимаю.

— Остановившееся время в моем представлении — это морской пейзаж, темное море, падающее на белый песок, и синие горы вдали. Мэллингхэм очень разный. Он расположен на болотистой равнине примерно в полутора милях от берега моря, и там иногда ощущается какое-то отсутствие времени; я всегда воспринимал его как место, где можно в какой-то миг оказаться вне времени и почувствовать себя в безграничном пространстве, где время не существует. Я рад, что мой отец похоронен в Мэллингхэме. Это правильно. Для него это вечный дом, где он может отдыхать с миром. Вечный дом не может существовать во времени, так как время разрушает все. Вечный дом может быть только вне времени, в таких местах, как Мэллингхэм.

Я никогда раньше не осознавала, насколько негибок мой ум. Пытаясь приспособиться к его мышлению, я вдруг поняла, почему он всегда казался мне таким загадочным. Его мир не был скован логикой и здравым смыслом, как мой Ему были открыты другие миры, созданные его интеллектом и воображением.

— Мэллингхэм для тебя, — медленно начала я, — это примерно то же, что сад роз у Элиота, волшебное место, где все объединяется, и то, что могло быть, и то, что было, сосуществуют и... есть. — Выражение этих мыслей, таких далеких от привычных для меня, усилия, которые я потратила на это, вызвали у меня ощущение неполноценности.

— Да, это так, — сказал Скотт отрешенно. — Мэллингхэм — это как Бёрнт Нортон. — Тут он вдруг вернулся в мой мир и заговорил уже на моем языке. — А ты никогда не говорила мне, что читала Элиота!

— Я не такая уж невежда, как ты думаешь! — ответила я с шутливым негодованием, но, несмотря на свободу наших отношений, не сказала, кто порекомендовал мне «Четыре квартета» Элиота.

Почему-то мне показалось, что не стоит упоминать имя Себастьяна...

Я была не столько удивлена, сколько напугана тем, как много он работает. Смирившись с его поздними возвращениями по вечерам, его опустошенностью и желанием уединиться, чтобы восстановить силы, я не приставала к нему с разговорами, когда он приходил с работы. Вместо этого я давала ему возможность отдохнуть одному в библиотеке, служившей ему убежищем. Я туда редко заходила. Он пропускал пару стаканчиков и с полчаса читал. Я предпочла бы, чтобы мы хоть иногда выпивали вместе по вечерам, но Скотт настоял на том, чтобы эти два стаканчика были его собственными. Помня журнальную статью об алкоголизме, которую я для самоуспокоения регулярно просматривала, я сразу же заподозрила неладное и стала следить за уровнем спиртного в бутылках, но, вопреки всезнайкам, утверждающим, что питье в одиночку — верный способ спиться, похоже было, что Скотт наедине с собой более двух порций не выпивал. В конце концов я с облегчением пришла к выводу, что он выпивает в одиночестве просто потому, что любит одиночество, и это его пристрастие столь же безобидно, как, например, чтение или слушание музыки.

Около девяти тридцати мы обедали вместе. Скотт едой интересовался мало и, казалось, никогда не испытывал голода. Я же с раннего вечера буквально умирала с голоду и поэтому договорилась с экономкой, что около семи часов буду заходить на кухню перекусить. После обеда, во время которого Скотт никогда не пил, а я частенько тосковала по вину, не признаваясь в этом, мы либо читали, либо слушали пластинки, но никогда не смотрели телевизор, так как у Скотта его не было. Он, правда, предложил взять для меня телевизор напрокат, но я решила, что мне не вредно пожить два месяца без телевизора.

В полночь мы ложились спать, причем очень часто это было все, что мы делали: раздевались, ложились в кровать и засыпали. Прозаическое окончание дня поначалу беспокоило меня, но по выходным Скотт не хотел заниматься почти ничем, кроме любви, и я вскоре перестала сожалеть о тихих вечерах по будням. Теперь, к моему удивлению, мне даже стала нравиться такая модель нашей интимной жизни с ее отливами и приливами. Отсутствие любви в течение недели приводило к тому, что к концу недели электрическое напряжение между нами становилось почти невыносимым.

— Может быть, викторианцы не были совсем уж тупицами по части секса, как мы привыкли считать, — сказала я однажды Скотту. — Подумать только, каким возбуждающим будет секс, если его бесконечно откладывать, пока не сойдешь с ума!

— Откладывался брак, но не секс, — сказал Скотт. — Это миф, что викторианцы были пуританами в сексе. Реальностью же были проституция и порнография с безумным страхом перед венерическими болезнями.

— Да, но... — Я вздохнула. Со Скоттом я часто чувствовала себя безнадежно невежественной. Он не унижал меня, специально демонстрируя превосходство своего образования; у него это получалось само собой, но все равно подавляло меня. Однажды я попыталась рассказать о курсе по экзистенциализму в современной литературе, который я выбрала в Лондонском университете. Однако эрудиция Скотта в литературе и философии быстро заставила меня осознать, как необъятны эти два предмета и как мало я о них знаю. Однако я не давала разыграться своему комплексу неполноценности, имея все основания считать себя счастливой. Я хорошо помнила, как скучно было жить с таким мужчиной, как Сэм, любимым занятием которого было ковыряться в телевизорах, и думала, как счастлива теперь, живя со Скоттом, ежедневное общение с которым так обогащает и развивает мой ум.

— Не понимаю, как ты можешь читать такую макулатуру, Вики, — сказал Скотт, увидев, как за завтраком я уткнула нос в «Дейли экспресс».

— Мне нравится колонка Уильяма Хикки. И, кроме того, дорогой, мне необходимо слегка расслабляться, в особенности за завтраком! Не могу же я двадцать четыре часа в сутки вести интеллектуальную жизнь!

— Разумеется, нет, — сказал Скотт, раскрывая «Таймс».

— Вот портрет Элвиса. Может быть, он сделал еще один из своих безобразных фильмов.

— Кто?

— Элвис Пресли.

— А.

Я виновато подумала: надо позвонить Себастьяну, как глупо, что я не сделала этого раньше. Потом взглянула на Скотта и решила: позже.

Мы все еще не съездили в Мэллингхэм. Элфрида, занятая окончанием летнего школьного семестра, предложила нам приехать попозже. Несмотря на отсрочку поездки в Норфолк, наши уик-энды были весьма насыщенными: морская прогулка в Суссекс, гулянье в Суррее, экскурсия в город Шекспира — Стратфорд-он-Эйвон. Вскоре и мои будни заполнились всякими делами. Я вдруг обнаружила, что мне нравятся вечеринки, которые были так противны Скотту, я завела себе новых друзей и почувствовала себя почти как дома в этом неуютном городе, где я была так несчастлива в прошлом. Расслабившись, наконец, я стала украдкой, за закрытой дверью спальни, примерять мини-юбки, экспериментировать с макияжем глаз, отпустила подлиннее волосы. Меня вполне устраивало, что Скотт хотел видеть меня одетой скромно и консервативно, однако это не мешало мне потихоньку следить за современной британской модой и получать от этого огромное удовольствие.

Однажды в августе я вдруг остро почувствовала, что телефонный звонок Себастьяну нельзя откладывать ни на секунду. Я должна ему позвонить, непременно сказав об этом Скотту.

— Что-нибудь случилось? — спросил Скотт, когда мы закончили заниматься любовью после завтрака и собрались вставать. Было воскресное утро.

— Нет. Я подумала... Не будешь ли ты возражать, если на следующей неделе я съезжу на денек в Кембридж? Себастьян написал мне и пригласил на ленч. В конце концов, за целое лето в Англии я могу выкроить денек и навестить его.

Молчание. Затем, не говоря ни слова, Скотт встал с постели и надел халат.

— Скотт, я могла бы ничего не говорить тебе, но это ни к чему, так как тебе совершенно не о чем беспокоиться. Себастьян и я просто хорошие друзья. Я знаю, это звучит несколько бестактно...

— Не бестактно, — сказал Скотт, — непостижимо.

— Но, Скотт...

— Вики, ну с кем, черт побери, ты играешь в прятки? Ты жила с этим человеком, у вас был общий ребенок, ты его любила, и, возможно, любишь до сих пор. Поверь мне: вы с Себастьяном никогда не сможете быть «просто хорошими друзьями»! Вы слишком крепко связаны.

— Ты не понимаешь...

— Я понимаю, черт возьми, слишком хорошо! Держись от него подальше!

— Но неужели ты не понимаешь, что он исчезнет из моей жизни, как только узнает, что я выхожу за тебя замуж!

— Не важно, как он будет вести себя, как подонок или как рыцарь в сверкающих доспехах. Дело в том, что встреча с ним оживит в тебе прошлое, которое лучше всего забыть.

— Это тебе-то читать мне нотации о забвении прошлого?!

Скотт окаменел. На долю секунды на его бледном, худом с резкими чертами лице появилось выражение гнева и исчезло.

— Ладно, — сказал он, — давай поставим все точки над i. — Он говорил, не повышая голоса. Наоборот, его голос приобрел какой-то необычный безжизненный оттенок, он был совершенно лишен эмоций и, вместе с тем, полон невыразимого гнева. — Ты собираешься выйти за меня замуж. Сейчас мы живем «треугольником», и как один из двух «углов» я требую, чтобы ты держалась подальше от человека, единственная цель которого затащить тебя снова в постель.

— А как же я? По-твоему, я безмозглая кукла? Неужели для тебя не имеет ни малейшего значения, что я хочу делать? Я не хочу в постель с Себастьяном! Все, что я хочу...

— Все, что ты хочешь, — это сделать из себя полную дуру!

— Послушай, Скотт, если бы ты хоть раз был женат, то знал бы, что брак — это нечто большее, чем издание приказов и болтовня о правах, когда с тобой не согласны. Бывают случаи, когда необходимо доверять партнеру, когда необходимо давать и брать...

— Да, но это не тот случай.

Дверь ванной захлопнулась. Поостыв немного, я пошла в другую ванную, чтобы полежать в горячей воде и окончательно успокоиться. Когда я вышла, Скотта не было. Быстро одевшись, я пошла вниз, в библиотеку, постучала в дверь, но никто не отозвался. Я решила, что библиотека пуста, и хотела было уйти, но что-то остановило меня. Я постучала снова и приоткрыла дверь. Скотт стоял у окна со стаканом в руке. На столе была бутылка водки, на три четверти пустая.

— О! — это все, что я могла сказать. Я была потрясена и продолжала стоять в дверях, оцепенев.

Он взглянул на меня.

— Я хочу побыть один. Если ты не можешь оставить меня одного, я уйду.

— Конечно. Ладно. Извини, — сказала я, попятившись и как можно тише закрывая дверь. Наверху, в комнате, я посмотрела на телефон, но звонить Себастьяну не стала, а просто села и стала ждать, сама не зная чего.

Через десять минут Скотт ушел. Услышав, что хлопнула парадная дверь, я побежала к окошку и увидела его, быстро идущего под дождем. В библиотеке я нашла бутылку водки. Она была пуста.

Часы на камине показывали одиннадцать утра.

Я ждала весь день его возвращения. Раз или два я начинала плакать, но заставляла себя остановиться и успокоиться. Я не могла ни есть, ни пить, просто ждала и ждала, страстно желая сказать ему, что не буду встречаться с Себастьяном, если ему это неприятно, потому что для меня нет ничего важнее его веры в мою любовь и в то, что никто не разлучит нас.

Он возвратился после одиннадцати вечера. Я сидела наверху в спальне, расчесывая волосы, но, как только услышала звук закрывающейся парадной двери, вскочила и помчалась к лестнице.

Я ожидала увидеть его пьяным, боялась, что он будет шататься, может быть, даже петь. Но я ошиблась. Не было пения, не было пьяного шатания. С лестницы я увидела, что он стоит с бесстрастным видом, прислонившись к парадной двери. И только когда я окликнула его и он взглянул вверх, я увидела, как он далек от нормального состояния.

Его глаза были как две черные ямы. Они видели и не видели меня. Очень медленно он оторвался от двери, выпрямился и пошел, не качаясь и не спотыкаясь. Как обычно, его самоконтроль казался безупречным и, подумав, что он не пьян, а просто расстроен, я бросилась вниз по лестнице, чтобы обнять его.

Но пробежав не более пяти ступенек, я застыла как вкопанная. Меня поразило то, как он тих. От его странной неподвижности у меня зашевелились волосы на голове, и я вдруг ощутила угрозу, наполнившую пространство, которое нас разделяло. Я поняла, что его безупречный самоконтроль был не более чем иллюзия, фасад, который начал рассыпаться на моих глазах.

Я вскрикнула:

— Сейчас, одну минуту, сейчас я приду к тебе. — Мои губы словно одеревенели, я еле выговаривала слова. Примчавшись обратно в спальню, я едва успела натянуть джинсы и, свитер, как вдруг он ворвался в комнату.

Меня привела в ужас невероятная скорость, с которой он взбежал по лестнице. Когда я осознала это, то пришла в еще больший ужас. Я попыталась как-то справиться с этим, говоря себе, что все в порядке, но уже точно знала то, что почувствовала на лестнице: все было вовсе не в порядке; все было очень, очень плохо.

Он распахнул дверь настежь и с силой захлопнул ее. В моих ушах болезненно отозвался звук треснувшего дерева. В течение некоторого времени он пытался справиться с замком, но дверь, видимо, частично сорвалась с петель, так как ключ не поворачивался. Тогда он в ярости швырнул его и попал в зеркало, которое разлетелось вдребезги. Весь пол был усеян осколками, а мое сердце бешено колотилось в груди.

Я попыталась выглядеть спокойной и разумной.

— Скотт, — сказала я ласково, — я очень сожалею...

— ЗАТКНИСЬ! — заорал он. — Заткнись, ты, сука!

Теперь я видела, что он мертвецки пьян.

То, что это было далеко не очевидно, только усиливало ужас происходящего. Я начала думать, что он потерял рассудок. Тут он споткнулся О торшер, упал, и это привело его в бешенство. В ярости он схватил лампу и размахнулся, чтобы разнести ее вдребезги, но лампа вырвалась у него из рук, упала на пол, и он заплетающимся языком стал бормотать проклятья. Тут я до конца поняла, что, хотя он и старается изо всех сил скрыть свое опьянение, воля его слабеет, а яд все более отравляет сознание.

Я заговорила как можно спокойнее:

— Пойду-ка приготовлю тебе кофе, — и попыталась проскользнуть мимо него к двери.

Он схватил меня за руку, вывернул ее так грубо, что я закричала, и отшвырнул от себя. Я закричала снова, споткнулась и упала поперек кровати.

— Скотт...

— Закрой пасть, или я убью тебя.

Я видела, что совершенно бесполезно пытаться успокоить его, взывать к его разуму: никакие слова до него не дойдут. Я ничего не могла с ним поделать. Оставалось одно — убежать.

Если бы только это было возможно!

Он шагнул к кровати. Я как-то ухитрилась перекатиться подальше, хотя это и было очень трудно: все тело было будто налито свинцом. Он стал что-то ворчать. Поначалу я не слышала его, так как кровь яростно стучала в моих ушах, а когда все-таки услышала, то предпочла оставаться глухой. Он говорил, что я не вправе приказывать ему, что только он командует и наказывает. Он говорил, что ненавидит всех, кто причиняет ему боль, но ненависть — это благо, так как поддерживает в человеке жизнь. Любовь — это то, что убивает человека.

— Ты слышишь, что я говорю? — орал он. — Почему ты не отвечаешь? Ты что, оглохла?

— Я слышу. — Я хотела слезть с кровати, но боялась, что любое мое движение вызовет у него какую-нибудь непредсказуемую реакцию. Замерев, я слушала его исступленную речь о том, что любовь разрушает людей, что женщины губят мужчин, что женщин надо ставить на место, наказывать, уничтожать...

Я зажала уши.

— Нет, ты слушай меня! — В одно мгновение он оказался на мне, отрывая мои руки от ушей. — Слушай! Я преподам тебе такой урок, что ты его никогда не забудешь, я...

Я подумала, что в таком состоянии он вряд ли способен изнасиловать меня, и испугалась того, что будет, когда он поймет это.

Немного успокоившись, я решила, что надо отвлечь его внимание. Он ничего не соображает, ничего не видит. Он видит только меня. Он погружается в темноту и задыхается от ярости.

Пытаясь раздеться и обнаружив, что руки его не слушаются, он снова разразился ругательствами. У него заело молнию.

Спокойно. Не показывать страха. Резкие движения будут только провоцировать его.

— Дорогой, ты очень сексапилен, когда ты такой! — сказала я. — Ну, подожди, не рви молнию. Дай я тебе помогу...

Его руки послушно опустились, оставив тело незащищенным. Я ударила его изо всех сил чем-то тяжелым и побежала из спальни, вниз по лестнице, через холл, упала перед парадной дверью, дернула ручку, а он бежал за мной и кричал, бежал, бежал, бежал с невероятной дьявольской скоростью. Дверь наконец открылась, ночь была черной, сырой, холодной, а я бежала, бежала, бежала босая по дороге, пока вдруг не показались огни, большие дома, люди, и я оказалась в Найтсбридже. Мимо проезжало такси. Я закричала, такси остановилось, и я рухнула на сиденье.

— Куда? — равнодушно спросил водитель.

— Куда угодно. Просто поезжайте, — прошептала я.

Он тронулся. Мы трижды объехали Гайд-парк, и тут я поняла, куда хочу.

Десятью минутами позже я звонила дрожащей рукой в парадную дверь дома Кевина в Челси.

— Выпей немного ирландского виски, дорогая, — сказал Кевин. — Тебе оно понравится после нескольких хороших глотков. Не надо, не говори, что уже очень поздно, что тебе неудобно тревожить меня в столь поздний час и что, черт побери, подумает Чарлз. Чарлз спит и вряд ли проснется, мне наплевать на позднее время, и я в восторге от того, что меня беспокоит красивая женщина в расстроенных чувствах. В моем возрасте осталось так мало возбуждающего... Скотт вышвырнул тебя?

— Я убежала, — сказала я и разрыдалась; рыданья сотрясали мое тело, по щекам ручьями текли слезы, ирландское виски полилось из стакана.

— Так-то лучше. Так гораздо естественнее.

Я почувствовала, как он дотронулся до меня, когда брал стакан из моей руки. Затем он сказал: «Ты озябла. Я принесу тебе свитер и носки».

Я продолжала плакать, но к его возвращению смогла справиться с рыданиями и уже вытирала слезы.

— Вот, — сказал Кевин, — надень и завернись в одеяло. Я приготовлю тебе выпить чего-нибудь горячего.

Он снова исчез, а я неуклюже натянула пару серых носков на свои босые ноги. Это потребовало некоторого времени, так как пальцы меня не слушались. Затем я натянула толстый голубой свитер и закуталась в шерстяное одеяло. Кевин появился с кружкой горячего сладкого чая.

Некоторое время мы молча сидели на диване. Постепенно я стала согреваться. Прихлебывая чай, я разглядывала уютную комнату в типично английском стиле: тут и там как бы случайно была расставлена антикварная мебель, словно выросшая прямо из пола десятки лет назад; на полках около камина громоздилась беспорядочная груда книг; на письменном столе были разбросаны бумаги, и на другом столе стояла ваза с огненными розами из уотерфордского хрусталя.

«Взгляды скрестились, ибо на розы, казалось, глядели...» — подумала я и вдруг осознала, что проговорила вслух эти слова Элиота.

— Ужасные, правда? — спросил Кевин. — Чарлз продолжает покупать их, но у меня такое впечатление, что их пластиковая пышность создает в комнате атмосферу какой-то нереальности... Ну, как, ты чувствуешь облегчение или все еще мечешься в тисках ночного кошмара?

— Мне лучше. Но...

— Но кошмар еще не кончился? Расскажи мне обо всем. Это облегчит твою душу и поможет прийти в себя. Кроме того, поскольку я никогда не любил Скотта, я не буду ни разочарован, ни шокирован.

— Это повергнет тебя в шок.

— Ну и прекрасно. Мне так не хватает шоков. Это делает жизнь такой скучной. Шокируй меня, сделай одолжение.

Несколько минут я бессвязно рассказывала о происшедшем, а когда остановилась и взглянула на Кевина, то увидела, что он действительно в шоке.

— Кевин...

— Да. Извини. Я пытался собраться с мыслями. Ты понимаешь, конечно, что он алкоголик?

— Но, Кевин, это так странно. Он не алкоголик! Он полностью контролирует себя!

— Моя дорогая, если это так, то почему ты здесь?

— Но это был просто единичный случай!

— Ты всерьез полагаешь, что ничего подобного не случалось прежде?

Я вспомнила рассказ Скотта о внезапно оборвавшихся любовных отношениях с библиотекаршей. Вспомнила его слова: «У меня были серьезные неприятности на флоте». Вспомнила, как он признался, что решил прекратить случайные любовные связи, так как обнаружил, что без выпивки он ни на что не способен.

Я не могла говорить.

— Будь уверена, это не в первый и, конечно, не в последний раз, если только он не бросит пить совсем. Боже мой, я сам горький пьяница, но, по крайней мере, своим пьянством не делаю невыносимой свою жизнь и жизни людей, меня окружающих. Ты собираешься к нему вернуться?

— Я должна! — сказала я и опять заплакала. — Я хочу помочь ему, спасти его, все зависит от меня!

— Нет, Вики. Все зависит от него. Боже мой, я терпеть не могу об этом говорить, но я хочу еще выпить. Какое безобразие! Ты меня пугаешь; у тебя все симптомы комплекса избавителя. Не вешай на себя эту задачу, Вики. Это тупик.

— Но я люблю его!

— Да, это очевидно, но непонятно почему. Едва ли потому, что ты решила стать его спасительницей. Ты не похожа на мазохистку, которая любит человека не вопреки его недостаткам, но благодаря им. — Кевин вздохнул, плеснул содовой в свое ирландское виски и присел ко мне на диван. — Ты мне чем-то напоминаешь твоего отца. Ты встречаешь большую любовь в своей жизни, а он или она (давай под «он» подразумевать Скотта) оказывается эмоционально неразвитым и неспособным нормально выражать свои чувства. Однако это тебя не тревожит, потому что ты стоишь на чисто американской точке зрения: все разрушенное может быть восстановлено. Ты берешься за такую работу — это, конечно, требует напряжения, и затем открываешь, что твои попытки далеко не так эффективны, как ты надеялась. Результат: разочарование, крушение иллюзий, большая любовь в руинах. Я расстраиваю тебя? Ладно, посмотрим на это с другой стороны: по отношению к Скотту ты испытываешь не любовь, а чувство вины. Ты считаешь себя обязанной исправить ошибки своего отца.

— Но...

— Нет? Тогда еще упростим теорию и назовем все твои действия бунтом против отца.

— Кевин...

— Да, слова правды между близкими людьми самые горькие, верно?

— Я не могу быть в стороне. Скотт — единственный мужчина, с которым я хотела установить настоящие отношения.

— Какое дьявольское совпадение. И какой дьявольской стала сама фраза «установить отношения»! Теперь под эту фразу подводят все: от рукопожатия до оргазма, но ведь мы сейчас говорим не о рукопожатии, верно? Жаль. А надо бы.

— Мы и об оргазме сейчас не говорим. Слушай, Кевин, не имеет значения, почему я люблю Скотта...

— Ладно, я сдаюсь. Ты хочешь к нему вернуться?

— Да.

— Когда он протрезвеет?

— Да.

— И только если он поклянется, что бросит пить?

— Да.

— Пусть будет так. Я не имею права соваться не в свое дело. Теперь позволь мне приготовить для тебя гостевую комнату, ты, должно быть, совершенно выдохлась.

Забравшись под стопку одеял, я долго лежала без сна и дрожала, но, наконец, дрожь унялась, и на рассвете я уснула.

— Извини, — сказал Кевин, — но я не позволю тебе одной идти в тот дом. Не сомневаюсь, что сейчас ему больше хочется блевать, чем вести себя как псих, но я не хочу риска. Я иду с тобой.

Мы сидели вдвоем в старомодной кухне. Чарлз, которого, похоже, мне не суждено когда-нибудь встретить, ушел к себе задолго до того, как я проснулась в десять часов. Я была спокойна, но есть не хотелось.

— Еще кофе? — спросил Кевин.

— Спасибо. — Я наблюдала за ним, когда он доставал кофейник. В свои далеко немолодые годы Кевин был мало похож на старого холостяка, а скорее напоминал маститого писателя. Его длинные, до шеи, но аккуратно подстриженные волосы были совершенно белыми, и, хотя он заметно потяжелел по сравнению с молодыми годами, он ухитрялся выглядеть элегантным. Его акцент, прежде представляющий забавную смесь Восточной подготовительной школы и театра на Бродвее, теперь больше был похож на выговор дикторов Би-Би-Си. Он пользовался очками, но старался обходиться без них, будто боялся, что они его старят, и слегка помахивал ими во время разговора. Все это добавляло неожиданные штрихи к его новому облику.

— Мы возьмем такси, — сказал он, когда мы вышли из дома. — Я только однажды осмелился сесть за руль в этой стране, и последствия были ужасными. У меня совершенно неистребимое стремление ездить по правой стороне.

Я слабо улыбнулась. Все мои мысли были о Скотте. Тревога снедала меня.

Когда мы подъехали к дому, я никак не могла вставить ключ в замок, и Кевин помог мне открыть парадную дверь. Мы вошли в холл. Экономка пылесосила комнату наверху. Будничность этого шума принесла мне облегчение и дала смелость постучать в дверь библиотеки.

— Скотт?

Ответа не было.

— Бог мой, — сказал Кевин, — ты думаешь, он способен заставить себя работать этим утром?

Скотт вышел из библиотеки.

Он был свежевыбрит и безупречно одет, и, когда я осознала, чего ему это стоило, у меня брызнули слезы. Выглядел он очень плохо. Его глаза были налиты кровью, в лице же не было ни кровинки. Он даже не пытался говорить, а просто стоял, глядя на меня, и его безмолвная боль безотчетно повлекла меня к нему.

— Скотт... дорогой... мы думали... мы хотели знать...

Он судорожно глотнул, но все еще не мог говорить. Я повернулась к Кевину.

— Все в порядке, — сказала я. — Огромное спасибо.

Кевин сказал только:

— Позвони мне попозже, — и тихо вышел. Парадная дверь закрылась за ним.

Первое, что сказал Скотт, было:

— Не бросай меня. Пожалуйста, не бросай. Я этого не вынесу. Я скорее умру. Я не перенесу этого. Не смогу.

— Дорогой, я не ухожу от тебя. Нет.

— Я не смог бы жить без тебя, я бы скорее умер. Но я этого заслуживаю. Я делаю такие ужасные вещи.

— Ш-ш-ш. — Я обняла его и стала поглаживать его волосы.

— Я думал, ты не вернешься, — сказал он, — думал, все кончено. Я даже приготовил ванну и бритву...

— Давай сядем.

Мы вошли в библиотеку и тихо сели на диван. Издалека, как будто из другого мира, доносился шум пылесоса: убирали спальню.

— Скотт, — сказала я, — тебе необходима помощь. Обратись к доктору.

Он энергично кивнул.

— Я приму таблетки. Они помогут мне на первых порах. Я никогда больше не буду пить, никогда, клянусь.

Я поцеловала его и прижала к себе сильнее.

— Я имела в виду не только спиртное. Тебе нужна помощь, чтобы справиться с приступами насилия, которые мучают тебя.

Это его озадачило.

— Пока я не пью, я не ощущаю никаких позывов к насилию.

— Скотт, алкоголь не является созидательной силой. Он не создает стремления к насилию из ничего. Насилие живет в тебе постоянно и лишь дремлет до поры до времени. Все, что делает алкоголь, — это открывает ему выход.

Он задумался, положив руку на лоб, как будто у него болела голова. Но он не жаловался. Наконец он сказал:

— Ну что ж, возможно, это так. Да, может быть. Но спасение не у психиатра. Оно во мне. Как только я рассчитаюсь за своего отца, я приду в согласие с самим собой, и все мое неистовство, вся агрессивность останутся в прошлом.

Мы помолчали. Потом я сказала:

— Думаю, твой отец давным-давно знает, что ты исполнил свой долг по отношению к нему, и хотел бы, чтобы ты теперь занялся собой. Если ты согласен поговорить с доктором...

— Ты имеешь в виду психиатра?

— Да, психиатра. Это не значит, что я считаю тебя сумасшедшим...

— Не сомневаюсь, что именно это ты и думаешь. А после прошлой ночи я и винить тебя не могу за это.

— Это не значит, что я считаю тебя сумасшедшим, — повторила я, как будто он ничего не сказал. — Но я вижу, что в твоей душе слишком много боли, которая отравляет тебе жизнь. Зачем же мучиться, когда врач, быть может, облегчит страдания? Ну разве не стоит хотя бы попробовать?

— Ладно, я сделаю все, что ты хочешь. Все, что угодно. Если ты хочешь, чтобы я пошел к психиатру, я пойду.

Я прекрасно понимала, что он соглашается просто потому, что не хочет спорить со мной. Глубоко вздохнув, я сделала новую попытку.

— Ты должен захотеть вылечиться, Скотт. Если ты не захочешь, психиатр тебе не поможет.

— Но я хочу вылечиться. В послевоенные годы я много раз пытался вылечиться разными способами.

Было очевидно, что мы ходим по кругу. Я поняла, что у меня нет другого выхода, как сказать ему грубую правду.

— Ты должен кое-что понять, — сказала я ровным голосом. — Если ты не сможешь справиться с приступами агрессии, то потеряешь меня. Я полагала, что ничто не сможет разъединить нас, но это было слишком самонадеянно с моей стороны. Я думала о себе, как о некой суперженщине, которая все может привести в порядок, если захочет. Но оказалось, что я не суперженщина и не мазохистка. Я ненавижу насилие и не потерплю его в своей жизни. Ты должен это знать. Поверь, если когда-нибудь еще ты попытаешься повторить ту сцену прошлой ночи...

— Обещаю тебе, — сказал он, — клянусь, та ночная сцена никогда, никогда, никогда больше не повторится.

— Я знаю, ты сумеешь бросить пить. Я совершенно уверена в этом.

— Тогда успокойся. Больше не о чем тревожиться.

Я молчала.

— И я схожу к психиатру, конечно, — сказал он после паузы, — но не здесь, а когда вернусь в Нью-Йорк. Я не доверяю европейским психиатрам, которые совсем не знают и не понимают психологию американца.

Это я вполне могла понять. Я вспомнила психиатров, к которым я ходила в Лондоне несколько лет назад. Боже, какими инопланетянами они мне казались. Я чувствовала себя совершенно неспособной объяснить им свои чувства.

— Ладно, — сказала я. — Это, пожалуй, правильно. Дождись возвращения домой.

Он поцеловал меня, мы прижались друг к другу, я поглаживала его по волосам. Мы молчали довольно долго, затем я услыхала его тихий голос:

— А сейчас я хочу поговорить о Себастьяне.

Я резко отстранилась.

— Нет. Мы никогда больше не будем упоминать имя Себастьяна. Я напишу ему и сообщу, что не смогу приехать.

— Но это будет величайшей ошибкой! — произнес Скотт чуть ли не с отчаянием в голосе. — Безусловно, вам с Себастьяном необходимо общаться время от времени, и ты должна обязательно съездить к нему повидаться, пока ты здесь. Да, должна! Я настаиваю! Категорически! Я никогда не прощу себе того, что произошло ночью, но, по крайней мере, мне будет легче жить, зная, что я не помешал тебе повидать человека, который сыграл столь важную роль в твоей жизни. Сделай одолжение, позвони ему прямо сейчас и назначь день.

Я была тронута до слез, понимая, насколько трудно это ему далось. Я чувствовала, как его душа робко пытается проникнуть в мою, и вспомнила о двух кругах, которые касаются, но не пересекаются. Я жаждала подольше сохранить и закрепить наше теперешнее состояние близости, не дать его душе снова замкнуться.

Обняв его, я сказала с нежностью:

— Хорошо. Спасибо, дорогой, я позвоню ему прямо сейчас.

— Вот мой автомобиль, — сказал Себастьян. — Не смейся.

Я расхохоталась. Это был «мини», ярко красный, с крохотными колесами и кузовом, как коробка для завтрака.

— Как ты в нем помещаешься?

— В нем может поместиться гигант Джека Бенстока. Эй, ты не с той стороны садишься, если, конечно, не намерена сесть за руль.

Мы втиснулись в автомобиль, Себастьян скорчился за рулем, автомобиль взревел и помчался с лютой скоростью по узким улочкам Кембриджа. Я видела ряды крошечных домиков, островки зелени и шпили в отдалении.

— В Оксфорде хорошо, — сказал Себастьян, — но здесь лучше. Сейчас мы не проезжаем самых главных мест, которые надо посмотреть, но попозже я тебя там обязательно покатаю, так что у тебя будет повод похлопать в ладоши, повизжать от восторга, словом, произвести все те действия, которых здесь ждут от американского туриста.

Себастьян был одет на английский манер. На нем были мешковатые серые фланелевые брюки, явно из какой-то прошлой эпохи, потрепанный твидовый пиджак с кожаными заплатами на локтях и спортивная рубашка, которая когда-то, возможно, была белой, но теперь стала сероватой. У него появилась лысина, и он не скрывал ее. Он вел автомобиль очень искусно и постоянно ругался себе под нос, когда автомобиль покрупнее не уступал ему дорогу.

— Как там Нью-Йорк? — спросил он. — Я слышал, что Доналд Шайн все еще терроризирует Уолл-стрит. Кто будет его следующей жертвой? Что-нибудь об этом известно?

— Ходят слухи, что он готовит нападение на очередную страховую компанию, но точно никто ничего не знает.

Я была слишком восхищена тем, что видела, чтобы говорить о Доналде Шайне. Перед нами простирался широкий травяной газон, напоминавший мне зелень английской деревни. Секундой позже Себастьян, искусно маневрируя в транспортном кольце, сказал:

— Это Мидсаммер-Коммон, а вон и мой дом с краю — черный с белой парадной дверью.

Дом, стоявший в ряду таких же домов, был маленький, квадратный, с симметричным фасадом. Так как садик перед домом был крошечным, мы оставили машину позади дома и подошли к нему через задний двор.

Я не могла не спросить.

— А как Алфред смотрит на все это?

Эльза обожала громадные роскошные современные дома, и вкус ее мужа, очевидно, отражал ее собственный. У них был особняк в Вестчестере и пятнадцатикомнатный пентхауз в Манхэттене.

— Алфред хочет, чтобы я все это перевез в Штаты, каждый кирпичик. Он хочет сделать из него домик для игр в своем саду.

Он привел меня в маленькую уютную комнату, и, пока он готовил выпить, я рассматривала картины, гравюры, книги. Мы молчали, но молчание было уютным. Я давно уже привыкла к молчанию Себастьяна.

— Как книга? — спросила я, когда он протянул мне мартини.

— Ничего хорошего. Я пришел к выводу, что мой стиль не годится для описания банковской деятельности.

— Ты хочешь сказать, что намерен ее бросить?

— Вероятно.

— Что же ты намерен делать вместо этого?

— Не знаю. Мне кажется, я схожу с ума. Я тоскую не только по работе, но и по тому общению, которое там имел. Кроме того... — Он посмотрел в окно на пасторальное спокойствие Мидсаммер-Коммона, — это был большой бунт. Каждый должен хотя бы раз в жизни бросить все к чертовой матери и ускакать в никуда, как герой старых ковбойских фильмов, от которого любимая уходит к его лучшему другу... Я часто думал, какова судьба этих старомодных ковбоев? Умирают ли они от разбитого сердца под каким-нибудь далеким кактусом? Нет, наверное, нет. Уверен, что они возвращаются к бродяжничеству, единственному приемлемому для них образу жизни, к тому окружению, которое позволяет им оставаться самим собой.

— Ты это серьезно? Ты на самом деле хочешь уехать отсюда? Мне казалось, ты любишь Англию?

— Да, люблю. Но я не прижился здесь, Вики. Может быть, я еще слишком молод для спокойного уединения в цивилизованном интеллектуальном прибежище. Или, может быть, я слишком американец. Дорога иностранца не усыпана розами, даже если тебя занесло в страну, где аборигены вполне дружелюбны.

Я улыбнулась ему.

— Ты напоминаешь персонаж одной из новелл Оруэлла.

— Может быть. — Себастьян был мрачен. Затем он вздохнул и кисло добавил: — Генри Джеймс и Т. Олеас приехали в Европу и поразились царившим в ней упадком. Я приехал в Европу и поражен царящей здесь дьявольской Скукой. Поэтому я страстно желаю вернуться в Нью-Йорк, где жизнь бьет ключом. Потрясение, испытанное мной после того, как Шайн в очередной раз одержал победу, можно считать постыдным, но... Ладно, пойдем на ленч. Есть прекрасное местечко прямо около реки.

Мы выпили белого вина и съели омлет, сидя у окна ресторанчика, который, казалось, нависал прямо над водой. Под нами проплывали молодые туристы на плоскодонках, вдалеке виднелись крыши, фонтаны, шпили колледжа, поднимавшиеся в летнее небо.

— Себастьян, — внезапно сказала я, — ты знаешь, я изучаю курс «Экзистенциализм в литературе», и, хотя понимаю только одно слово из десяти, я нахожу это занятие весьма увлекательным. Ты читал трилогию Сартра «Дороги свободы»?

— Полюбил первую часть, возненавидел вторую, никогда не видел третьей...

Мы с жаром поспорили о Сартре; когда же с омлетом было покончено и официантка принесла кофе, Себастьян перевел разговор на житейскую тему, спросив о детях. Я сказала, что беспокоюсь за Эрика, потому что он не интересуется девочками, беспокоюсь за Пола и опасаюсь, что он тайком употребляет наркотики, беспокоюсь за Саманту из-за ее чрезмерного интереса к мальчикам, беспокоюсь за Кристину из-за того, что она как бы заслонена своей хорошенькой сестрой, беспокоюсь за Бенджамина, потому что он Бенджамин. Себастьян смеялся и говорил, насколько интереснее все-таки иметь детей, каждый из которых индивидуальность, чем хорошо отрегулированных роботов, как отпрыски Эндрю и Лори. Было так приятно поболтать с Себастьяном О моей семье; он всегда умел внушить мне уверенность, что я все делаю не так уж плохо, а может быть, даже и хорошо.

Закончив ленч, мы вышли.

— Я доставлю тебя обратно, — сказал Себастьян и отправился в своем маленьком автомобиле к лужайке позади главного колледжа. Мы прошли вниз по аллее к реке. Было тихо, лужайку покрывали цветы. Мы постояли на Клэр-Бридже, опершись на парапет, поглядели на плакучие ивы, полюбовались отсветами солнца на старинных стенах колледжа.

— Представляешь, ходить в такой колледж в таком прекрасном городе! — с завистью сказала я.

— Эти маленькие дьяволята считают все это само собой разумеющимся. Пойдем, я покажу тебе часовню Кингз-Колледжа. Это настоящая ловушка для туриста, но ты не можешь уехать из Кембриджа, не повидав ее.

Часовня оказалась совсем не часовней, а самой настоящей церковью, и когда мы подъехали ближе, то увидели архитектурное великолепие, сделавшее ее столь знаменитой. Я тихо восторгалась вздымающимися стенами и высокими окнами и вдруг застыла как вкопанная.

— Боже мой, — прошептала я в благоговейном трепете.

— В чем дело?

— Розы! Себастьян, ты только взгляни на эти обворожительные розы из камня, — о, здесь их еще больше! Как каменщики смогли сотворить такое? Невероятно!

— Современные англичане находят их вульгарными, — сказал Себастьян. — Элфрида Салливен назвала их «типичными излишествами тюдоровских нуворишей».

— Я бы дала ей по морде. Что ты ей ответил?

— Ответил, что предпочел бы такое творение «нуворишей» древнему декадансу. Элфрида пропустила это мимо ушей и начала болтать о храмах Древней Греции.

— Элфрида всегда была такой всезнайкой. — Я глазела на замечательный сводчатый потолок, и мне казалось, что легкие колонны, поддерживающие его, тянулись вверх к какому-то тайному знанию, которое нельзя было выразить словами. — Прекрасно, — слышала я свой шепот, — прекрасно.

— Да, это хорошо. Боже, сюда идет еще куча американцев. Август в Кембридже похож на выездную сессию ООН. Пойдем отсюда, сядем на заднем дворике и сделаем вид, что жили здесь всю жизнь.

Найдя скамейку на громадной лужайке, простиравшейся от стен Кингз-Колледжа до реки, мы некоторое время посидели на солнышке. Было очень тихо и мирно.

— Я не понимаю, как ты можешь покинуть такое удивительное место, Себастьян.

— Безумие, верно? Ну, почему я должен был родиться банкиром с врожденной ностальгией по Нью-Йорку? Бессмыслица.

— Я уверена, что у тебя не будет трудностей с получением хорошей работы на Уолл-стрит.

— Существует только одна работа, которая меня устраивает.

Мы продолжали сидеть на скамейке. Солнце сияло, освещая нашу идиллию; однако я вздрогнула и порылась в сумке, ища сигарету.

— С этим все в порядке, — сказал Себастьян, — нет проблем. В конце концов Корнелиус пригласит меня обратно и на моих условиях. Подстрекаемый моей матерью, он спрячет свою гордость и попытается снова подобраться ко мне, и это будет та самая справедливость, которую все время пытается найти Скотт. Корнелиус будет вынужден сделать своим преемником не Скотта, которого он тайно любит, а меня, которого он тайно проклинает. Боже, какая ирония судьбы! Я буду лопаться от смеха всю дорогу в банк.

— А Скотт? — спросила я.

Себастьян удивился.

— А что Скотт? Корнелиус, по-видимому, отказался от мысли сделать Скотта преемником, иначе зачем бы он загнал его так далеко — в Европу, и на такой большой срок? Если повезет, Скотт может рассчитывать на партнерство, но не более того. Скотт достиг потолка. Корнелиус, наконец, поумнел. По моему мнению, Корнелиус ждет, когда закончится твоя интрига со Скоттом, чтобы избавиться от него.

— Но я выхожу замуж за Скотта, Себастьян. Мы не собираемся оставаться вечно помолвленными и планируем обвенчаться на Рождество.

Молчание. Где-то вдали звенел колокольчик, а с реки доносился смех туристов на плоскодонках.

— Ну что ж, — сказал, наконец, Себастьян. — Если ты этого хочешь, то желаю счастья. Я всегда советовал тебе следовать своим желаниям. Я всегда советовал тебе не слушаться людей, которые пытаются управлять твоей жизнью. И я всегда говорил: чтобы ни случилось, я везде и всегда буду с тобой.

Я не могла говорить. У меня было такое чувство, будто в моем теле поворачивали и поворачивали нож. Я чувствовала себя более растерянной, чем когда-либо с тех пор, как мы решили расторгнуть наш брак.

Мимо нас прошла группа туристов. Впереди взрослых прыгал светловолосый мальчик со скакалкой в руках.

— Того же возраста, что и Эдвард Джон, — сказал Себастьян, произнося вслух то, что мы оба подумали. — Странно думать об Эдварде Джоне. Вероятно, сейчас он бегал бы вокруг, доставляя нам массу беспокойства. Но я никогда не думаю о нем так. Я вижу, как он говорит «пожалуйста» и «спасибо», вручает тебе цветы на День матери и убегает читать «Остров сокровищ» в свободное время. Как мы сентиментальны в отношении мертвых! «Они никогда не состарятся, а мы, оставшиеся, состаримся...» Кстати, я всегда считал, что эти слова написаны Рупертом Бруком, но как-то открыл, что автором был некто Биньон. Мне бы хотелось показать тебе Грантчестер, дом Руперта Брука; это всего две мили отсюда, но нет времени, тебе пора на станцию. Иначе ты опоздаешь на поезд.

В молчании мы вернулись к автомобилю, и также молча доехали до станции.

— Я не буду дожидаться поезда, — сказал Себастьян. — Это разновидность благородного мазохизма, как в старом английском кино. Пока. Спасибо, что приехала. Желаю счастья.

— Себастьян...

— Мы поступаем так, как должны поступать. Я знаю. Нет нужды ничего объяснять.

— Я так хотела бы...

— Нет, не надо. Нет проблем. Сообщи, если понадоблюсь. Сейчас вылезай к чертям и, пожалуйста, не прозевай свой поезд, а то все в Лондоне начнут думать, что я соблазнил тебя.

Я вылезла из автомобиля и поплелась на станцию. В сумятице мыслей я отчетливо понимала одно: Скотт был прав, удерживая меня от посещения Себастьяна. Он предвидел, что встреча взбудоражит меня; так оно и случилось. Я твердила себе, что не следовало мне видеть Себастьяна, не следовало ехать в Кембридж, не следовало ставить себя в такое невыносимое положение. Но когда я спросила себя, что это за положение, то определить его не смогла.

Я думала об Эдварде Джоне и плакала, идя по платформе в ожидании поезда.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ | Грехи отцов. Том 2 | ГЛАВА ШЕСТАЯ



Loading...