home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Скотт вышел из таможни, и я кинулась к нему. Он нес плащ и небольшой чемодан, но бросил на пол и то и другое, чтобы обнять меня. Я ощутила знакомый вкус его губ, и у меня закружилась голова от мысли, что наконец-то нас ничто не разделяет. Обхватив его за шею, я прижала к себе его лицо и почувствовала, как его сильные руки сжимают меня в объятиях.

— Добро пожаловать домой! — прошептала я наконец.

— Ты видишь? — сказал он, смеясь. — Я здесь!

Тем временем носильщик уже вез багаж на тележке, а рядом с аэровокзалом нас ожидал отцовский «кадиллак» последней модели.

— Занавески и двуспальная кровать там есть?

— Нет, просто затемненные стекла!

— Ты что, приняла всерьез то, что я тебе сказал о спортивном автомобиле?

— Я стала бояться, что попаду в аварию по дороге в аэропорт.

— О, бедняжка! — изумленно воскликнул он, впервые приняв всерьез мои нервные страхи. — Извини меня за эту глупую телефонную шутку.

— Не важно, сейчас все не важно, раз ты здесь.

Мы забрались на заднее сиденье «кадиллака», и он снова обнял меня.

Предполагалось, что в следующем году он уедет в Калифорнию из-за параноидального нежелания моего отца работать вместе с ним в Нью-Йорке. Поэтому я не делала никаких шагов для приобретения нового дома, а просто решила приспособить для нашей совместной жизни свою личную квартиру на третьем этаже. Я не думала, что мы долго пробудем в Калифорнии, но мне казалось, что если я сейчас подыграю отцу и буду покладистой с ним, то мне будет проще потом, когда я начну настаивать на возвращении в Нью-Йорк.

Запутавшись в этих дипломатических маневрах, опустошающих и изматывающих, я, тем не менее, чувствовала себя в силах справиться с любой проблемой, даже с паранойей отца, поскольку я фактически уже была женой Скотта и нас больше не разделял Атлантический океан.

— Как дети? — спросил Скотт.

— Прекрасно... — Я чувствовала, что, имея в доме взрослых детей, не стоит делить со Скоттом мою спальню, и Скотт согласился провести оставшиеся до свадьбы дни в гостинице «Карлайл». Я предложила ему пожить в моей личной квартирке, но он предпочел гостиничные удобства.

— Как твой отец?

— Нормально. Слушай, дорогой, не дождусь, когда покажу тебе изменения в квартире. Я сменила обстановку в нашей спальне, а гардеробную переделала в комнату отдыха для тебя...

Наши пальцы сплелись; казалось невероятным, что он так близко. Каждая косточка его руки казалась значительной, а каждое движение пальцев — наполненным жизнью.

— Замечательно, — сказал он, улыбаясь, — не могу дождаться того момента, когда увижу все собственными глазами!

У меня опять закружилась голова, не знаю почему.

— Ты такой раскованный, такой спокойный, я ожидала увидеть тебя в таком же нервном напряжении, как я сама.

— Но почему? Я покончил с Европой, ты почти моя жена, а я здесь, в Нью-Йорке! Если в жизни можно хоть иногда расслабиться, так именно сейчас.

— Конечно. Как же я глупа... Последние месяцы были такими тяжелыми — переустройство квартиры, Доналд Шайн с его дикими выходками...

— Бедняга Дон! — сказал Скотт снисходительным тоном. — Восточное региональное правление преподало ему урок, показав, что наглость не является всепобеждающей. Это горькая пилюля для него! Мне кажется, поддержка Джейка в деле «Траста» сделала его чересчур самоуверенным.

Сначала я подумала, что ослышалась.

— Скотт, повтори, пожалуйста, последнюю фразу.

Он повторил. Мое сердце учащенно забилось.

— Но, Скотт, Джейк не поддерживал Шайна.

— Да нет же, поддерживал! Шайну нужна была подробная информация о «Трасте», и Джейк был самым подходящим человеком для снабжения его этой информацией. Джейк знал всех в правлении «Траста» и мог склонить кого-нибудь стать его сообщником. Теперь Джейк мертв, и мы вряд ли когда-нибудь узнаем имя этого человека, но, как я понимаю, Гарри Мортон получил необходимые полномочия для охоты на ведьм и кадровой чистки. Я спрошу у твоего отца, как идет расследование, хотя и считаю, что это пустая трата времени... В чем дело? Почему ты так на меня смотришь?

Я неуверенно ответила:

— Так, вообще... Джейк действительно был информатором, но он был на нашей стороне. Поэтому мы и победили. Это он намекнул нам в сентябре, что Шайн нацелился на «Траст».

Наступило молчание, слегка нарушаемое лишь шумом «кадиллака». Мы выехали из аэропорта в сторону Вэн Уик Экспрессуэй. Через затемненные окна автомобиля небо казалось размыто серым.

— А что, разве тебе об этом никто не говорил? — спросила я.

— Нет. — Поколебавшись мгновение, он сказал: — Но в этом нет ничего странного. В Лондоне я был далек от этих дел, а обсуждать их по трансатлантической связи не очень удобно. И все же мне не верится... Слушай, ты уверена, что у тебя в руках факты? Джейк и Шайн были открытыми союзниками. Джек много лет ненавидел твоего отца.

— Умирая, он перестал думать о старых обидах.

— Даже если так... Но ты уверена...

— Скотт, ты долго отсутствовал, и тебе трудно понять, что чувствуют воротилы Уолл-стрит, когда какой-то хитрый мелкий делец вроде Шайна пытается подмять их под себя. Джейк чувствовал то же самое. Как вся старая гвардия, он относился к Шайну с предубеждением, был раздражен и откровенно презирал его.

— Но если не Джейк, то кто же?

Я пожала плечами.

— Не знаю. И не думаю, что кто-нибудь знает. Не за этим ли охотится Гарри?

— Не знаю, что удастся Гарри раскопать. Я ничего тут не понимаю и все еще не могу поверить этой истории с Джейком. Откуда ты ее взяла?

— От самого Гарри.

— Он сам разговаривал с Джейком?

— Нет.

— Вот так! Все это не более чем дурацкие слухи; если бы ты знала, какими только слухами не обрастают подобные истории! Где же сам Гарри это услышал? Вот уж не подумал бы, что Гарри такой доверчивый.

— Гарри узнал об этом от моего отца.

— Твоего отца?

— Джейк разговаривал перед смертью с моим отцом.

— Но это немыслимо! Они же не разговаривают друг с другом более десяти лет!

— Я была в комнате, когда отец позвонил Джейку. Джейк упросил меня уговорить отца позвонить ему. Это правда, Скотт. Это не слухи.

Он долго молча смотрел на меня. Затем он отвернулся к окну, за которым виднелись безобразные окраины Лонг-Айленда.

— Конечно, — продолжала я, — хоть я и находилась в комнате, но не слышала ни единого слова из того, что говорил Джейк по телефону, а мой отец ничего не рассказывал. После этого разговора он был в шоке, но тогда я думала, что причиной этому было состояние Джейка. Мне никогда не приходило в голову, что они могли разговаривать о... ладно, оставим эту тему, все это не имеет теперь никакого значения. «Траст» спасен, Шайн разбит, и этого достаточно. Пожалуйста, Скотт, давай выбросим все это из головы и поговорим о чем-нибудь другом, хорошо?

— Конечно. — Он не двигался и продолжал смотреть в окно. Его лицо ничего не выражало. Наконец он сказал:

— Да. Давай поговорим о детях. Каковы впечатления Пола от первого семестра в Чоате?

Я начала рассказывать о Поле. Не помню, говорила ли я ему о решении Эрика не идти в банковское дело; помню только, что мне надоела болтовня о домашних делах, и я заговорила о другом, в частности, о планах празднования Рождества в семейном кругу. Говоря об этом, я смотрела на зубчатые башни Манхэттена за бетонной лентой шоссе.

Когда мы приехали в гостиницу «Карлайл», единственным моим желанием было укрыться от всего мира в спальне, забраться в постель и провести в ней несколько драгоценных часов. Скотт же сказал будничным тоном:

— Я сейчас приму душ, а ты закажи себе что-нибудь выпить, — и оставил меня в гостиной одну.

Я позвонила в ресторан и заказала один двойной мартини, лед и сладости. Я продолжала сидеть и смотреть на закрытую дверь спальни. Шло время; вдруг раздался телефонный звонок, и я услышала, как Скотт взял трубку в спальне.

Я сказала себе, что не буду подслушивать, но не устояла перед соблазном. Секундой позже, прижимаясь пылающей щекой к двери спальни, я услышала, как Скотт говорил резко:

— Но он там? Хорошо, попросите его позвонить Скотту Салливену в гостиницу «Карлайл». Благодарю. — Трубка звякнула, и, когда открылась дверь спальни, я уже стояла у окна.

Он переоделся в другой костюм со свежей рубашкой и галстуком. Я только собралась было удивиться его столь официальному облачению, как вошел официант с выпивкой.

Когда Скотт отсчитывал чаевые, снова зазвонил телефон.

— Мне взять трубку? — спросила я, но Скотт уже дотянулся до нее.

— Алло? — сказал он тоном человека, ожидавшего не этого звонка. Его первоначальная безмятежность внезапно сменилась напряженностью, и он отвернулся от меня, как будто не желал, чтобы я видела выражение его лица. — Конечно, — сказал он в трубку, — выезжаю немедленно. Никаких проблем. Как поживаешь, Корнелиус?

Но на том конце уже положили трубку. Некоторое время он молча смотрел на телефон, затем повернулся ко мне и пожал плечами.

— Это был твой отец. Какое-то новое ЧП. Он хочет немедленно видеть меня.

— Но... — У меня перехватило дыхание. В поведении отца было что-то странное. Мне стало трудно дышать, как будто у меня вдруг появилась застарелая отцовская астма.

— Он в ярости, — быстро сказал Скотт, — но в отношениях с деспотом спасает только юмор. Когда твой отец начинает разыгрывать великого диктатора, с ним лучше не спорить. Послушай, я не знаю, сколько это продлится, поэтому поезжай домой, а я присоединюсь к тебе сразу, как только освобожусь.

— О'кей. — Я стала дышать свободнее, но каждый вздох причинял мне боль. — Ладно, поезжай. Я посижу, допью мартини.

— Хорошо, — он наклонился, поцеловал меня в лоб и исчез.

Я допила вино, но облегчения мне это не принесло. И когда телефон зазвонил во второй раз, я так испугалась, что прошло несколько секунд прежде, чем я набралась мужества снять трубку.

— Алло? — прошептала я.

Мужской голос осторожно спросил:

— Вики?

— Да.

— Прекрасно, я так и думал, что это вы. А я Доналд Шайн...

— А Скотт с вами? — спросил он. — Я уже заканчивал дела в офисе, когда он позвонил, и поскольку мой офис находится рядом с «Карлайл», я решил заглянуть к вам. Я внизу в вестибюле. Можно подняться?

В короткие мгновения, пока он говорил, я прожила целую жизнь, полную любви, ненависти, бешенства и печали, но когда я начала говорить, мой голос звучал ровно.

— Конечно, — ответила я, — почему бы и нет? — Положив трубку, я пошла к дверям встретить его.

Он выглядел весьма элегантно в темно-зеленом костюме хорошего покроя, оливково-зеленой полосатой рубашке с ярким галстуком в тон. Его волосы, пышные и блестящие, были длиннее обычного и свободно спадали на уши. Несмотря на недавнее поражение, его карие глаза не потеряли живости, и сохранилась энергичная манера держаться.

— Привет, — сказал он, переступая порог с видом человека, только что купившего весь отель. — Где Скотт?

— Его здесь нет. Но я хотела бы поговорить с вами.

— Вот как? — сказал Доналд Шайн, резко поворачиваясь ко мне.

Боль в моей груди исчезла. Теперь, когда я знала правду, я освободилась от парализующего страха узнать ее и неожиданно обрела спокойствие, позволившее мне сказать самым вежливым тоном:

— Присядьте, пожалуйста, мистер Шайн.

— Стоп, стоп, стоп! Если вы собираетесь пытать меня насчет «Траста», то я лучше сразу уйду. Насколько я понимаю, «Траст» на краю могилы, но даже если это и не так, я все равно не стану говорить об этом с вами после того, как вы нанесли такой удар моему делу!

— Удар? Я?! Что это значит, черт возьми?

— Но это же были вы! Это вы воспользовались постельными откровениями, как говаривала Дорис Дэй Року Хадсону перед тем, как утратила свою девственность. Так ведь? Мне кажется, я не видел этого фильма.

— Вы хотите сказать...

— Да перестаньте, Вики! Будьте честны! Скотт доверился вам, хотя он обязан был молчать, — верно? Затем, как только Скотт отвернулся, вы помчались с этой новостью к своему папочке. Как иначе Корнелиус Ван Зейл мог узнать заранее о моих планах? Я удивлен, что Скотт все еще с вами, хотя, женившись на вас, он имеет шансы стать президентом банка «Ван Зейл» после того, как старик протянет ноги.

— Но...

— Да и вообще, черт побери, почему бы ему не жениться на вас? Вы так привлекательны, что даже я не могу оставаться равнодушным к вашим прелестям! Скотту повезло с вами, можете передать ему это!

Он по-детски расхохотался и направился к дверям.

— Я ничего не говорила моему отцу. Это Джейк Рейшман.

Он повернулся ко мне. В глазах его сверкали зеленые искры, зрачки расширились, а вся веселость сошла с его лица. Он сказал:

— Вы шутите.

— Нет. Он сказал мне, что старая дружба значит для него больше, чем новые деловые связи.

Наступило молчание.

— Ну и ну, — проговорил, наконец, Доналд Шайн, — ладно. — Он открыл было дверь, но потом, не в силах справиться с охватившей его яростью, резко захлопнул ее и повернулся ко мне. — Если то, что вы говорите, правда, то вашего любовника ожидают большие неприятности. Джейк знал все. Он знал, что это Скотт посоветовал мне в мае избрать очередной мишенью «Траст» и что Скотт снабдил меня всей необходимой информацией. Я ничего не скрыл от Джейка.

— Спасибо, — сказала я, — теперь мне ясно, что именно это хотел выяснить Скотт, когда он вам недавно звонил. Прощайте, мистер Шайн.

— И вы можете передать своему отцу...

— Дверь позади вас. Пожалуйста, уйдите.

— Черт с вами и со всей вашей проклятой бандой вонючих снобов! — крикнул Доналд Шайн, уходя из моей жизни, и, после того, как дверь с шумом захлопнулась за ним, я осталась, наконец, одна в окружении обломков прошлого.

Спустившись по лестнице, я поймала такси и велела отвезти меня на Уиллоу- и Уолл-стрит. Мое спокойствие улетучилось, и страх опять стал душить меня, приводя в паническое состояние. Я твердо знала только одно: нужно немедленно разыскать Скотта.

— Мэм? — спросил меня новый молодой охранник у входа в банк. — Чем я могу вам помочь?

— Я хочу видеть мистера Салливена; это один из партнеров, высокий темноволосый сорокалетний мужчина. Он должен был прибыть сюда около получаса назад.

— Он уехал, мэм.

— Уехал? Вы сказали, уехал? Вы уверены? Ну, ладно, тогда мне надо повидать отца, мистера Ван Зейла.

— Мистер Ван Зейл тоже уехал, мэм. Он уехал на своем автомобиле сразу за мистером Салливеном.

— Понятно. Мне немного не по себе. Я посижу. Здесь есть стул?

Он поспешно отвел меня во внутренний вестибюль, где я упала в кресло и стала глядеть на колонны, обрамлявшие огромный холл. Пока я боролась с тошнотой, ко мне подошел один из служащих.

— Вики! С вами все в порядке?

— Питер... Я чувствую себя ужасно. Не найдется ли немного коньяка? Я знаю, что отец уехал, но, может быть, я немного посижу в его офисе...

— Конечно. Я отведу вас туда. Может быть, вызвать доктора?

С трудом выговаривая слова, я ответила, что в этом нет необходимости.

Мы шли через большой зал; я шла с опущенными глазами, чтобы не встречаться взглядом с сотрудниками банка. Кабинет моего отца находился в глубине здания. Очутившись там, я отпустила моего сопровождающего, выпила коньяк и рухнула в кресло за письменным столом. На столе стояло несколько телефонных аппаратов. Я сняла наугад трубку и через минуту получила сигнал.

Портье в «Карлайле» сказал, что Скотт еще не вернулся. Минут через пять я снова позвонила, но безуспешно. Тогда я позвонила отцу.

Он только что вошел в дом.

— Вики? — спросил он, когда дворецкий передал ему трубку...

— Да. — У меня не было сил продолжать разговор.

— Ты где?

— На Уиллоу- и Уолл-стрит.

— Ты разговаривала со Скоттом?

— Нет. С Доналдом Шайном.

Отец коротко сказал:

— Я немедленно еду. Оставайся там. Сейчас буду.

— Папа...

— Что тебе известно?

— Все. О, Боже, все...

— Тогда ты понимаешь, что у меня не было другого выхода...

— Нет, нет, ты же не выкинешь его, а, папа? Скажи, что нет!

— Это зависит не только от меня, Вики. Не в моей власти выгнать его до Нового года, но, поскольку все партнеры знают о его предательстве и о том, какой вред нанесен не только «Трасту», но и всей фирме...

— Папа, не делай этого. Прошу тебя. Ты должен восстановить его в правах. Он не сделал бы этой ужасной ошибки и не стал бы путаться с Шайном, если бы по недоразумению не был убежден, что ты хочешь разделаться с ним...

— Успокойся, Вики. Ситуация не так плоха, как ты думаешь. Скотт, конечно, понимает, что у меня нет другого выхода, кроме как выгнать его; когда он явился ко мне, то был готов к худшему. Не было никакой мелодрамы — все наоборот! Мы спокойно поговорили, и я предложил ему помощь в устройстве на работу. Я также дал ему понять, что, хотя наше сотрудничество невозможно, ради тебя я хочу сохранить с ним дружеские отношения. Все поправимо, Вики! Конечно, это катастрофа, но мы выберемся. Ты слышишь? Ты слушаешь меня? Выберемся, Вики! Все идет...

Я повесила трубку и снова набрала номер Скотта, и опять — молчание. Я чувствовала, что мне необходимо мчаться туда, но когда я поднялась со стула, все поплыло у меня перед глазами. Я снова упала на стул, налила себе еще коньяка. Одна мысль неотвязно сверлила мне мозг: я не верю отцу. Ни одному его слову.

Я посмотрела на стол. У меня было такое ощущение, будто я ищу что-то, но я не знала что. Лежали какие-то письма, стояла фотография Алисии, моя, кожаная шкатулка, две папки, и почему-то громадная серебряная сигаретница. Мой отец никогда не держал сигарет, и посетители не отваживались курить в его присутствии.

Я подняла крышку.

— О, Боже, — сказала я, и при звуках моего голоса заработал крошечный магнитофон.

Оказывается, я обнаружила последнюю игрушку моего отца.

Какое-то время я повозилась с магнитофоном, но все-таки нашла нужные кнопки и включила его. То, что я услышала, было ужасно.

Сначала был недолгий телефонный разговор отца с Гарри. Мортоном, а затем женский голос произнес: «К вам мистер Салливен, мистер Ван Зейл». — «Пусть войдет»

Пауза, открылась дверь. Голос Скотта: «Корнелиус! Как я рад снова видеть тебя!»

Я ждала, затаив дыхание, но была тишина, которую нарушил Скотт: «Может быть, ты объяснишь, в чем дело, почему ты не жмешь мне руку и молчишь?»

Наконец заговорил и отец. Бесстрастным голосом шахматиста, целиком поглощенного сложной партией, он произнес: «Давай-ка я сначала налью тебе выпить...»

Я слушала, а пленка крутилась и крутилась в серебряном ящичке. Я перестала узнавать голоса, мне казалось, они не имеют никакой связи с людьми, которых я так любила. Я слушала разговор двух незнакомцев, это было как галлюцинация, какой-то кошмар, я не могла поверить, что это не бред, что это происходит на самом деле.

Но пленка двигалась, голоса звучали, это был не сон.

«Вся твоя жизнь, Скотт, прошла впустую. Как и жизнь твоего отца. Я многие годы рассчитывал на тебя, надеялся, что ты примешь у меня банк, А ты, хоть и не знал о моих планах, посвятил себя тому, чтобы любой ценой занять мое место».

— Нет! — закричала я. — Никогда не говори ему этого! Никогда! Никогда!

Лента шла, а голос отца все звучал...

«Но этого тебе было мало, верно? Ты одержим жаждой разрушить все, что я люблю и чем дорожу. Ты затащил в свои сети мою дочь и отдалил меня от людей, которых я люблю».

— Нет! Нет! Нет! — Я разрыдалась.

«Нет! — закричал Скотт. — Все не так! Ты все выворачиваешь наизнанку, ты врешь, что я не люблю Вики...»

«Забудь о Вики! У нее с тобой все кончено! Она сама мне это сказала. Как только в сентябре она услышала рассказ Джейка, то сразу поняла, что ты используешь ее с целью обеспечить свое будущее».

«Это ложь!»

«Разве? Она сразу же хотела порвать с тобой, но я уговорил ее подождать, пока разделаюсь с Шайном. Ей не хотелось ждать: она боится тебя. Она давно уже боится тебя, неужели ты этого не видишь? Она даже сегодня не хотела видеть тебя, но я пообещал ей, что сразу же вызову тебя к себе. Я не мог рисковать и допустить, чтобы ты навредил ей».

«Но я никогда не делал Вики ничего плохого...»

«Боже мой! Говорить такое! Да ты превратил в ад ее жизнь! И еще обвиняешь меня во лжи! Ты еще безумней, чем я думал!»

«Я клянусь тебе, что никогда не делал Вики ничего плохого, ты слышишь?»

«Не ври. Ты хотел убить ее в августе».

Я подумала: Кевин — предатель. Как и Джейк, он остался верен своим привязанностям, корни которых уходят далеко-далеко, в те времена, когда меня еще не было на свете.

«Она мне все рассказала. Ты угрожал ей. Ты пытался убить ее. Ей никогда через это не переступить, никогда. Но она была слишком напугана, чтобы порвать с тобой сразу. И лишь вернувшись в Нью-Йорк и узнав о твоих делишках с Шайном, она поняла, как грязно ты ее использовал!»

«Ты мне все врешь, как когда-то врал мне про моего отца...»

«Ты знаешь, что я не вру. Просто ты не хочешь смотреть правде в глаза. Ты слишком болен. Тебя надо запереть. Изолировать. Я сделаю так, чтобы тебя и близко не подпустили к банковскому делу, и пресеку твой террор в отношении моей дочери. Вся Уолл-стрит узнает о том, как ты предал меня с Доналдом Шайном, и я уже нанял охрану для своей семьи. Только сделай шаг, один шаг, чтобы увидеть Вики, и ты будешь уничтожен за попытку убийства. Тебе конец. Ты понял? Я не хочу знать тебя, Вики не хочет знать тебя, и никто не хочет тебя знать. Все. А теперь катись отсюда и держись от меня подальше. Мне наплевать, что с тобой случится, больше я не хочу тебя видеть. Больше мне нечего сказать».

Я выключила магнитофон и громко сказала:

— Я не могу слушать эту мерзость!

Потом снова включила и слушала безжалостные слова отца о загубленной, драгоценной для меня жизни, грубые выкрики Скотта, слышала, как вбежали телохранители моего отца, слышала драку, угрозы, слова отца: «Только посмей при свидетелях угрожать мне, и я тебя упрячу в ближайшую психушку». Затем я услышала, как Скотт выкрикивал оскорбления и выключила магнитофон. И больше не включала. Я долго смотрела на него, потом перемотала пленку, вынула катушку и спрятала в сумку. Глаза мои были сухи, руки больше не дрожали.

Я вышла из комнаты. Глядя прямо перед собой, я прошла через громадный зал и, когда швейцар предложил вызвать такси, дала согласие тоном человека, собравшегося на свидание.

На полпути я еле удержалась, чтобы не позвонить в «Карлайл», хотя и понимала бессмысленность этого звонка. Совершенно очевидно, что Скотт не снимет трубку.

У гостиницы я расплатилась и прошла к лифту. Я шла как во сне, окружающий меня мир казался таким далеким, будто я смотрела на него сквозь перевернутый бинокль; я не слышала, что говорят люди.

Открыв дверь своим ключом, я вошла в комнату. Там лежала записка. В ней было написано:

«Моя дорогая Вики, не верь тому, что говорит твой отец. Конечно, мне было бы лучше не связываться с Шайном, но я знал, что твой отец обманывает меня, и Шайн был моим последним шансом достичь мира в своей душе, чего я хотел так долго и страстно.

Однако теперь я знаю, что в этом мире нет справедливости. Я никогда не смогу оправдаться перед своим отцом в том, что не исполнил свой долг перед ним, так же как не смогу исправить того, к чему привел тебя, веря, что дам тебе счастье, которого ты заслуживаешь. Теперь я понимаю, что мы обманывали себя, полагая, что наш брак может быть счастливым. Я не стою тебя, не гожусь для жизни. Демон насилия не дает мне жить.

Мне удавалось как-то жить до сих пор лишь потому, что я направлял насилие наружу. Это позволяло мне быть в ладу с самим собой. Но теперь, когда мое самолюбие ущемлено, насилие обратилось внутрь меня. Возможно, это и есть то, чего я хотел. Иногда смерть не есть худшее для человека. Жизнь с тем, что осталось ему, — хуже.

Я так тебя люблю, что не могу до конца поверить в то, что ты разлюбила меня. Но даже если это случилось, пожалуйста, прости меня за все то горе, что я причинил тебе, и поверь, я ухожу во мрак с мыслями о тебе и о тех радостных мгновениях, что я пережил с тобой.

Всегда с любовью, Скотт».

Я вошла в ванную и опустилась на колени перед красной от крови водой. Его тело еще не остыло, но он был мертв. Прижавшись к нему щекой, я поглаживала его волосы и видела умирающего в Далласе Кеннеди, платье Джеки, испачканное кровью, грязную войну во Вьетнаме и горящие города Америки. На фоне проносившихся передо мной картин насилия мы со Скоттом уже не были в центре, а растворились в потоках крови, насилие надвигалось на нас, чтобы разрушить и поглотить наши жизни.

Я сказала вслух:

— Мне необходимо увезти его в тихое место.

Вдруг меня охватила страстная жажда покоя и тишины. Невозможно было больше терпеть насилие. Прочь, куда-нибудь подальше. Надо все начать сначала, но как это сделать, как выпутаться? Я все еще стояла на коленях перед кровавой ванной, гладила его темные волосы и, наконец, сказала:

— Надо что-то сделать.

Я пошла обратно в комнату, повесила на ручку двери снаружи табличку со словами «не беспокоить», и села на диван.

Некоторое время я так сидела. Начало темнеть. Я размышляла, надо ли звать полицию, но не было сил ни с кем разговаривать. Естественно было бы обратиться к отцу, но я не могла. Ни к нему, ни к кому-либо еще.

Стало темно, и я включила свет. Направилась к ванной, чтобы еще побыть с ним, но почувствовала вдруг, что не в состоянии открыть дверь. Я услышала свой голос: «Скотт мертв», — и как бы увидела себя в большом зеркале, увидела женщину в синем платье, всеми брошенную, раздавленную прошлым, парализованную настоящим и неспособную заглянуть в будущее.

— Скотт мертв. Мертв. — Я подумала о похоронах и обрадовалась тому, что знаю, где должна его похоронить. Надо только перевезти его в Англию. Наверное, это будет непросто. Я поняла, что мне необходима немедленная помощь, и мне сразу стало намного легче. Я подошла к телефону и попросила соединить меня с домом Себастьяна в Кембридже.

Себастьян сразу же взял трубку.

— Привет, это я. Послушай, извини, что я беспокою тебя, но умер Скотт — самоубийство, — и я не знаю, что делать. Я сейчас с ним и никак не могу сообразить, как перевезти его в Мэллингхэм. Может быть, ты поможешь. Я не могу просить об этом отца. Ты понимаешь, не могу.

— Подожди, давай разберемся и будем делать все по порядку. Ты уверена, что он мертв?

— Да.

— Ты сообщила в полицию?

— Нет еще.

— Где ты?

— В номере Скотта в «Карлайле».

— Хорошо. Теперь слушай меня и делай, как я скажу. Собери все свои вещи, а ключ оставь в спальне. Ясно? Хорошо, сделай это и возвращайся к телефону.

Я так и поступила.

— Молодец, — сказал Себастьян и продолжал. — Теперь осторожно выйди из гостиницы и иди домой, такси не бери. Никто не должен знать, что ты была в «Карлайле». Если у тебя это получится, то полиция начнет расследование с банка на Уиллоу- и Уолл-стрит, а там обо всем позаботится твой отец, прежде чем полиция доберется до тебя.

— Я поняла.

— Когда придешь домой, найми себе двух охранников. Пусть они в течение тридцати шести часов охраняют вход и никого к тебе не пускают, за исключением детей и еще кого-то по твоему указанию. Как только я прибуду, сразу же тебе позвоню. Если мне удастся сесть на утренний самолет из Лондона, то я буду у тебя завтра около шестнадцати часов. Понятно? Что-нибудь повторить?

— Нет, все ясно.

— И последнее: кровь есть?

— Да, — удивленно ответила я. — Он вскрыл себе вены. Вода в ванне красная от крови.

После паузы Себастьян сказал:

— Понятно. Перед тем как выйти из номера, тщательно осмотри себя — нет ли на тебе пятен крови. Никто не должен видеть, как ты уходишь.

— Ладно.

— Да... Вики, когда придешь домой, вызови доктора, хорошо?

— Да я вроде ничего, Себастьян, теперь, когда я знаю, что мне делать, я чувствую себя намного лучше. Мне нужен был твой совет.

— Но доктора все равно вызови, хорошо? Окажи мне такую любезность.

— Ладно, если ты так хочешь.

— Спасибо. Запомни, я приеду, как только смогу. Соберись с силами и держись до моего прибытия.

— Ладно. Не беспокойся обо мне, — сказала я и, положив трубку, потеряла сознание.

Я недолго была без сознания, но очнулась совершенно обессиленная. Превозмогая слабость, я вышла из гостиницы. Следуя инструкциям Себастьяна, пришла домой, пригласила врача, наняла охранников, легла в постель. Сказала детям, что у меня простуда, сообщила охране, что кто-то собирается украсть мои драгоценности...

Телефон звонил и звонил... Я слишком плохо себя чувствовала, чтобы разговаривать с кем-нибудь.

Прибывший доктор дал мне успокоительное, но я забылась лишь на минуту. Потом, уже ночью, меня вырвало, и я почувствовала облегчение. Выпила воды, но есть не смогла.

На следующее утро телефон без конца звонил. Я слышала какие-то голоса в холле, но все было как в тумане, кто-то пытался добиться разрешения войти в дом, но охрана знала свое дело.

Полиции так и не было. Но письма... письма так и ползли из-под двери в мою комнату. Письма... Мой отец обычно диктовал письма своим машинисткам, но эти были написаны от руки. Он не особенно заботился о правописании и каллиграфии. Письма были без помарок. Похоже, что он всю ночь писал и переписывал эти письма, чтобы высказать то, что хотел.

«Моя любимая Вики. Я не смог тебя найти в банке после нашего разговора. Я помчался в «Карлайл», но и там тебя не было. Я поехал домой, потом снова в «Карлайл», заставил портье открыть дверь номера Скотта и увидел... Это ужасно. Но ты же не думаешь, что я в этом повинен? Любимая моя, ведь ты ни на секунду не подумала, что я к этому причастен, да? Я тебе обещаю все объяснить, дай мне только возможность. Полиция тоже этим занимается. Я обо всем позабочусь, ни о чем не беспокойся. Но дай мне увидеться с тобой.

Со всей моей любовью, папа».

«Моя дорогая Вики. Ты отказываешься со мной встретиться, но, может быть, когда ты узнаешь, как все было на самом деле, твое отношение ко мне изменится. Не надо эмоций. Суди меня по фактам, а не по тому, что в твоем представлении произошло между мной и Скоттом.

Как ты знаешь, я был привязан к Скотту, но меня повергло в шок известие в ноябре 63-го, что он вынашивает планы мести за своего отца, которого я, якобы, предал. Я понимал, что должен вышибить его из банка немедленно, но Скотт это тоже понимал и сделал так, чтобы я направил его в Лондон.

Он рассчитывал, что, использовав тебя с умом, свяжет мне руки после возвращения в Нью-Йорк. Я знаю, несчастный случай, который произошел с твоей матерью, способствовал восстановлению ваших отношений со Скоттом. Но, поверь мне, даже если бы твоя мать не пострадала, он придумал бы способ помириться с тобой. Не думаю, что это было только лицемерие. Ты привлекательная женщина, он был, может быть, даже влюблен в тебя, но, когда он предложил тебе выйти за него замуж, им руководили только корыстные соображения.

Поначалу он считал, что с твоей помощью он может очень многого добиться и подчинить себе банк. Однако я поставил его в известность через тебя, (я знал, что ты немедленно передашь ему каждое сказанное мною слово), что принял решение никогда не передавать ему банк. Я думал, что узнав об этом, Скотт откажется от брака с тобой, но он намеревался отлучить меня не только от моего банка, но и от тебя и решил использовать для реализации своих планов Доналда Шайна. Если бы эта схема сработала, он бы получил и тебя, и банк. Он, конечно, мог бы подождать некоторое время, но перспектива стать президентом реорганизованного банка «Ван Зейл», объединенного с банком «Шайн энд дженерал», была для него слишком заманчивой.

При тебе Джейк в сентябре рассказал мне о планах Шайна и Скотта. Ты помнишь, как я был потрясен этим известием. Это было ужасно.

Первым делом я решил разделаться с Шайном. Если бы я сразу выкинул Скотта (а у меня было на это моральное право, хотя, может быть, другие компаньоны с этим бы не согласились), Шайн сразу бы понял, что мы у него на хвосте, и насторожился. Поэтому я не трогал Скотта и держал свои планы в тайне от тебя. Я понимал, что ты пешка в игре, затеянной Скоттом, что ты играешь ему на руку, сама того не понимая, — любящая женщина безрассудна.

Отделавшись от Шайна, я сделал вид, что не знаю о предательстве Скотта, так как он мог бы мне сильно навредить. Поэтому я поручил Гарри провести полное расследование и продолжал делать вид, что не знаю, кто предал нас Шайну. Я могу тебе честно признаться, что в то время я боялся Скотта. Было ясно, что рассудок его помрачен; я был в ужасе, когда Кевин рассказал мне о том, что произошло в августе в Лондоне. Не надо сердиться на Кевина, он это сделал из самых лучших побуждений. Он был очень обеспокоен тем, что ты выйдешь замуж за Скотта. Я понимаю, что выгнав Скотта, я подрывал его намерение жениться на тебе, и ты могла обвинить меня в том, что я вмешиваюсь в твои личные дела. Но я выгонял его по деловым соображениям. Тебе же будет только лучше без такого опасного неуравновешенного человека.

Однако я понимаю, как ты любишь его, глубоко расстроен из-за всего этого и хотел бы как-то облегчить твое горе. Но ты пойми, что и для меня это большая потеря. В мыслях я считаю его своим парнем, и у меня к нему, несмотря ни на что, почти отеческое отношение.

Пожалуйста, позволь мне повидать тебя и хоть как-то утешить.

Твой любящий и преданный отец».

«Дорогая Вики. Я, наконец, понял, почему ты не хочешь видеть меня, и получил лишнее тому подтверждение, обнаружив отсутствие пленки в кабинете. С большой неохотой я пришел к выводу, что надо назвать вещи своими именами.

Прежде всего, ты должна понять, я был глубоко оскорблен тем, что сделал Скотт. Мне было очень горько, я сильно рассердился и много ему наговорил такого, чего не сказал бы при других обстоятельствах. Когда кто-то наносит удар, хочется ответить тем же. Это может быть не по-христиански, но вполне по-человечески.

Я никак не мог объяснить себе поступок Скотта, хотя сейчас, зная уже, что он ненормален, понимаю, что он не мог иначе. Его самоубийство подтверждает его ненормальность. Запомни: здравомыслящие люди не совершают самоубийств. Они лишают себя жизни, только свихнувшись. Я убежден, что Скотт был болен давно. Он потерял ощущение реальности. Это совершенно очевидно.

Я не мог допустить, чтобы ты вышла замуж за такого человека. Я должен был защитить тебя от него. Я боялся, что, когда я его выгоню, он может убить тебя в припадке неконтролируемого насилия. Вот почему я лгал ему, что ты не хочешь больше его видеть. Я должен был убрать его не только из своей жизни, но и из твоей, ты понимаешь, Вики? Все это я сделал ради тебя, потому что люблю тебя. Все только ради тебя!

Мы должны встретиться и поговорить. Перестань от меня скрываться.

Твой отец».

«Вики! Ну, пожалуйста. Я не вынесу этого. Ты мне дороже всего на свете и причиняешь мне страшную боль. Ты знаешь, что, хотя у меня много друзей, поговорить откровенно я могу только с тобой и с Кевином, но Кевин, похоже, поселился навечно в Лондоне, и я его теперь не вижу. Я, конечно, люблю Алисию, но у нас с ней мало общего и говорить с ней трудно. Ты, Вики, все, что у меня есть. Внуки, конечно, замечательные, но молодое поколение слишком уж отличается от нас, и я не всегда знаю, что им сказать. Мы должны оставить эту трагедию в прошлом и позаботиться о будущем. Это наша обязанность перед детьми. Я уповаю на Эрика, рассчитываю на его банковскую карьеру. Я надеюсь дотянуть до его двадцатипятилетия, а там он и сам позаботится о себе. Я очень горжусь Эриком. Он даст мне все, чего я от него жду, заменит Скотта. Ты увидишь, все будет хорошо, ты еще встретишь хорошего человека, который сделает тебя счастливой, я верю в это. А сейчас, пожалуйста, напиши мне или позвони, и я встану с тобой рядом, помогу тебе пережить трудное время, сделаю все, абсолютно все, чтобы поправить дела. С любовью, сейчас и всегда, папа».

«Отец! Эрик в банк не пойдет. Он будет специализироваться по экологии. Это решено, и я поддерживаю его на сто процентов.

В нашей встрече с тобой я смысла не вижу. Ты убил человека, которого я любила. Что еще можно сказать?

Вики».

Прибывший Себастьян сказал коротко:

— Я этим займусь, — и принялся за работу. Он поговорил с детьми, договорился с няней, чтобы все они поехали со мной в Европу и после похорон все вместе встретили Рождество. Он даже организовал для моей матери рождественский круиз, чтобы ей не скучать одной в праздники. Он разговаривал с полицией, с врачами и со всеми, с кем было нужно. Он организовал отправку тела Скотта в Мэллингхэм. Он нанял охранника, чтобы обеспечить мою безопасность. Он советовался с помощниками отца о том, как избежать широкой огласки. Он встречался с моим отцом, но не рассказал мне, о чем говорил с ним. И, наконец, он взял меня в Англию.

В аэропорту нас встречали сводные братья Скотта — Эдред и Джордж — и сводная сестра Элфрида. Я не видела их прошлым летом. Когда Скотт согласился не везти меня в Мэллингхэм, его английская семья обиделась и даже не навестила нас в Лондоне, но теперь былая враждебность исчезла. Я видела, как они любили Скотта. Они казались такими чужими со своими английскими голосами, в английской одежде, с английскими манерами. Но они были очень добры ко мне, освободили меня от забот о похоронах, всячески выражали сочувствие, помогали, отвезли в отель отдохнуть с дороги.

Рози прибыла из Веллетрии на следующий день, а Лори на похороны не приехала. Она только что узнала, что самолет Эндрю потерялся где-то во Вьетнаме, а старший сын арестован по подозрению в продаже наркотиков. Поэтому ее психиатр не рекомендовал ей ехать в Европу.

— Не понимаю, — сказала Рози, думая, что я не слышу ее. — Как хорошо развивается Эрик, и тут же — Чак, бросивший школу и подавшийся в торговлю ЛСД. Как это могло случиться? В чем ошибка Лори?

— А может быть, просто Вики все делала правильно, — отвечал Себастьян. — Тебе так не кажется?

— Проблема Лори в том, — сказала Элфрида, директор школы, — что она смотрит на детей как на украшение своей жизни, декорацию своего дома. Я не доверяю матерям, без конца хвастающимся своими детьми. Обычно такие матери просто не понимают, что происходит на самом деле.

— А Вики понимает, — сказал Себастьян. — Вики слушает, когда маленькие чудовища разговаривают с ней. Вики коммуникабельна, — добавил он, как бы ставя точку в этом разговоре.

Но в те минуты я была отнюдь не коммуникабельна. Я с трудом разговаривала, с трудом ела, с трудом дышала воздухом, которым Скотт уже не дышит. Когда я приехала в Мэллингхэм, то на себе ощутила мистический смысл его слов о времени как субстанции за пределами сознания, я увидела мир его глазами, приняла его смерть так же, как он ее принял, как растворение в некоей временной структуре, ставшей его домом. Теперь ничто не имело значения, кроме того, что он обрел мир рядом с отцом, в месте, где морской ветер гудел над болотами далекой, древней, красивой земли; ничто не имело значения теперь, кроме того, что доставила его домой.

Мне опять слышались голоса, что-то говорившие мне, иногда звучавшие так далеко, что я не могла их различить.

— Вики так плохо выглядит; того гляди, потеряет сознание.

— Перенесет ли она похороны?

— Вики, дорогая, может быть тебе прилечь?

— Может быть, доктора...

— Да Вики в порядке, — сказал Себастьян.

Голоса, голоса, голоса... люди ходили мимо меня... Все было как во сне, и я смотрела на озеро за лужайкой, подставляла лицо морскому бризу и все думала, как это хорошо, как правильно, что Скотт хотел приехать именно сюда.

— Послушай, Вики, — сказала Элфрида решительно, застав меня в саду утром в день похорон, — я хочу кое-что тебе сказать, и ты, пожалуйста, не возражай. Буду с тобой совершенно откровенна. Пожалуйста, не считай меня своим врагом. Ничто не может быть дальше от истины, чем такие мысли. На основании своего опыта заведования школой я хорошо знаю, что у ужасных родителей могут быть на удивление очаровательные дети. Поэтому у меня нет против тебя никакого предубеждения из-за твоего отца; я сужу о тебе по тебе и по твоим поступкам...

— Дальше. Ты вполне интеллигентная, привлекательная и благоразумная женщина, и теперь, когда все закончилось, я не вижу причин, почему бы тебе не позаботиться о достойном будущем. Ты должна взять себя в руки и начать строить планы. Почему бы тебе не пожить в Англии какое-то время, подальше от этого ужасного Нью-Йорка? Себастьян говорит, что ты частенько тешилась мыслью получить ученую степень; так, может быть, стоит взяться за дело всерьез? Сейчас как раз то время, когда тебе необходимо чем-то заняться. Это даст тебе не только новые интересы, но и новую жизнь; это то, что тебе нужно, чтобы оправиться от потрясения. Почему бы тебе не получить ученую степень в моем старом университете в Кембридже? Они принимают немолодых студентов, главными критериями являются желание и способность учиться. Моя старая наставница еще там, и я тебя ей представлю, и она сделает все, чтобы тебе помочь. Да и Себастьян будет тебе полезным — он ведь хорошо знает Кембридж... О, я знаю, знаю, что ты собираешься сказать! «Не могу, не могу, я нужна детям!» Вики, ты должна трезво смотреть на вещи. Твои дети растут и взрослеют; как-нибудь утром ты проснешься и обнаружишь, что все птички разлетелись из твоего гнезда, а твоя жизнь совершенно пуста, потому что ты отдала ее детям и ничего не сделала для себя. Я это наблюдаю постоянно в школе на примерах родителей моих учеников, и, поверь, судьбы этих родителей очень печальны... Подожди, не спеши со мной спорить! Эрик и Пол, очевидно, завершат образование в Америке, а Саманта и Кристина могли бы поступить в английский пансион. Боже, да я их сама с радостью возьму! Мы располагаемся недалеко от Кембриджа, и пансион вроде моего был бы для них хорошей жизненной школой в новой стране. Что же касается Бенджамина, он как раз в том возрасте, когда идут в подготовительную школу!

Теперь же я стала обдумывать эти факты со спокойной отстраненностью, часто наступающей после эмоционального взрыва.

В результате тщательно продуманной хладнокровной интриги моего отца Стив Салливен напился и разбился насмерть на пустынной деревенской дороге в 1939 году. Правда заключалась в том, что это мой отец толкнул Стива в пьяную автокатастрофу, так же как он толкнул Скотта в кровавую ванну, и в обоих случаях представил дело так, что преступления выглядели как самоубийства.

Мне была невыносима мысль о том, что эти преступления останутся безнаказанными, хотя я понимала, что ничего не смогу тут поделать. Меня трясло, я потеряла способность трезво мыслить и решила обдумать все потом, после похорон.

Я сошла вниз и присоединилась ко всем остальным, собиравшимся в церковь. И опять вокруг меня поплыли голоса, голоса, голоса... Что-то слышалось о будущем, прошлом, настоящем, но я была вне всего этого, я погрузилась в воспоминания о Скотте и, когда наступил момент похорон, опять увидела мир его глазами и приблизилась к нему через границы времени.

Я прошептала: «Вне времени живет душа...»

— Это ведь Элиот, верно? — спросила Рози. — Я всегда считала, что его переоценивают.

Но Себастьян взял меня за руку и, когда мы направились в церковь, стал тихо цитировать «Четыре квартета»: «То, что мы называем началом, часто бывает концом, а закончить — значит начать. Конец — это место, с которого мы начинаем...»

Небо над мэллингхэмской церковью было серым, а деревья на церковном дворе — голыми. Заупокойная службы была недолгой. Гроб опустили в землю, священник закрыл свою книгу, и холодный ветер с моря зашуршал по гирляндам цветов. Я заказала много цветов, не только для Скотта, но и для Стива и Тони, для Дайаны и ее сына Алана, для всех, кто был похоронен под ветвями вишни, которую посадила сама Дайана, чтобы любоваться ее весенним цветением.

Я смотрела на цветы. Это были хризантемы, бронзовые и желтые. Я бы и дальше смотрела, но услышала шепот Элфриды: «Вики...» и поняла, что пора уходить.

Но Себастьян сказал:

— Ей нужно побыть одной.

Все ушли, и я осталась в одиночестве.

Сразу же я вновь все стала видеть глазами Скотта; время искривилось, прошлое слилось с настоящим. Я осматривала церковный двор, и, хотя вишня стояла голая, я видела ее цветущей. Я взглянула на верхушку церкви, и за какую-то долю секунды передо мной промелькнуло тысячелетие.

По лицу моему струились слезы. Я стояла неподвижно, боясь разрушить чары, но тут послышался звук открываемой калитки, и я сразу поняла, что пришел мой отец.

Отец медленно шел ко мне. Он был весь в черном, выглядел очень опрятным, спокойным и старым.

— Так ты пришел, — сказала я, когда он остановился. — А говорили, что тебя не будет. Но я не верила.

Он дышал ровно, но шумно, как всегда после приступа астмы.

— Да, — сказал он. — Я должен был прийти. — Он посмотрел на цветы, и его глаза вдруг наполнились слезами. — Вики, — сказал он, — Вики, пожалуйста, прости меня и вернись домой. Пожалуйста, Вики. Умоляю тебя.

Я посмотрела на него и, увидев свое отражение в его глазах, поняла, что высшая справедливость не в милосердии, а в беспощадности. Я знала, что у меня нет выбора: я была орудием какой-то непонятной, непостижимой силы, предназначенной для свершения правосудия.

Я сдержанно ответила:

— Мы больше не можем встречаться.

Он начал задыхаться.

— Но, Вики... О, Боже... Вики, Вики, пожалуйста, выслушай меня...

Я ясно видела его будущее. Он намного переживет всех своих друзей; он будет жить, зная, что я тоже жива, но мы не можем встречаться; он доживет до глубокой старости, и жизнь для него будет наказанием за грехи.

— Вики, ты должна простить меня, должна...

Час настал. Пришло время вынести приговор. Я должна была сказать ему те уничтожающие слова, которые он сам так часто использовал для уничтожения других.

— Это все. Конец. Мне больше нечего сказать.

Оставив его среди могил, я пошла прочь по тропинке и, когда часы на церковной башне пробили час, остановилась у входа в церковный двор.

Снаружи были только черный лимузин и красная малютка Себастьяна. Потом я увидела и самого Себастьяна. Он стоял неподалеку, стараясь выдернуть веточку остролиста из живой изгороди.

Когда я увидела кусты диких роз, живая изгородь вспыхнула в моих глазах весенними красками так же ярко, как вишня на кладбище, — я видела цветущий луг и розы, розы, яркие пятна в темной непостижимой Вселенной, торжествующие символы победы над временем.

Я окликнула Себастьяна. Он обернулся, улыбнулся и направился ко мне с веточкой остролиста в руке.

Силы возвращались ко мне. Протянув руку, я подняла щеколду церковной калитки и вышла, наконец, через дверь, которую никогда не открывала, в цветущий сад роз.



ГЛАВА ШЕСТАЯ | Грехи отцов. Том 2 | Примечания