home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГЛАВА ПЕРВАЯ

Зазвонил телефон.

— Скотт? Это Корнелиус. Себастьян заявил, что хочет работать в Лондоне, — он считает, что ему лучше на время уехать. Я тоже так думаю, я не желаю, чтобы он вертелся здесь и раздражал Вики, но, сам понимаешь, Алисия в истерике при мысли о том, что Себастьян будет так далеко от нее. Она наговорила столько гадостей о Вики... В доме сейчас очень напряженная обстановка, скажу я тебе, и у меня такое чувство, будто я схожу с ума. Если бы мы с Алисией знали, из-за чего распался их брак, но никто ничего не объясняет, никто ничего нам не рассказывает, остается только гадать, как в телевикторине... Не думаешь ли ты, что здесь все дело в сексе? Господи, этот нескладный Себастьян! Сначала он уходит от Эльзы, теперь он бросает Вики — мне кажется, этот человек сексуально неустойчив. Я с тобой раньше никогда об этом не говорил. Скотт, но много лет тому назад было несколько эпизодов, один в Бар-Харборе, а другой здесь, в Нью-Йорке, — что ты сказал? Да, да, я знаю, что это Вики от него ушла, похоже, что в данном случае Себастьян не является виновной стороной, но что еще остается делать моей маленькой девочке, если она оказалась замужем за сексуальным извращенцем? Что ты говоришь? О, забудь это, ради Христа! Что ты вообще знаешь о браке? Ты сорокалетний холостяк, который никогда не имел дела с женщинами! Черт с тобой! — закричал Корнелиус, доведя сам себя до исступления, и бросил трубку.

Через пять минут телефон снова зазвонил.

— Привет, Скотт, это снова я. Послушай, извини меня за то, что я на тебя накричал — по правде сказать, я чувствую себя совершенно несчастным. Вики уехала в ту свою квартиру на Саттон-Плейс. Алисия со мной не разговаривает, и я не могу обсуждать это с Кевином, он на стороне Себастьяна и говорит такие глупые вещи, как например: «Нейл, отвяжись, пожалуйста, и не лезь в чужие дела». Но это ведь мои дела! Ведь это мой внук умер, не так ли, и это у моей дочери разбито сердце, и это моя жена... ладно, не будем говорить об Алисии. Все это я пытался сказать Кевину, но он повесил трубку, и после этого я почувствовал себя таким разбитым, таким подавленным, и я автоматически набрал твой номер... Почему бы это? Из-за шахмат? Послушай, я даже не решаюсь просить, потому что очень поздно, но... ты придешь? Это просто великолепно с твоей стороны. Скотт — большое, большое спасибо. Господи, иногда я думаю, что бы я без тебя делал?

— Это, по-моему, последний частный дом, оставшийся на Пятой Авеню? Не правда ли? — сказал шофер такси пятью минутами позже. — Ох, вот, наверно, здесь высокий налог! Как может этот парень позволить себе там жить? Я бы на его месте продал бы этот дом фирме по продаже недвижимости и зажил себе в Майами-Бич, целыми днями греясь на солнышке на пляже...

Шофер продолжал болтать, бездумно, бессвязно, не сознавая, что он сам всего лишь микроскопическая пылинка, закованная в смирительную рубашку времени. Скотт тоже жил во времени, я же был за пределами его. Скотт видел перед собой потертую обивку такси и слышал латиноамериканский акцент шофера, а я видел большие ворота особняка Ван Зейла и думал, как я это делал и раньше: «Чайлд Роланд к Темной Башне подошел...»

Скотт тоже вошел в дом, когда открылась дверь, но я был тут вместе с ним, также как и всегда, и в своей недосягаемости я отчужденно взирал на его мир.

— Скотт, я признателен тебе за то, что ты пришел...

Корнелиус, закутанный в три свитера, сидел, ссутулившись, и читал Гарольда Роббинса. Температура в комнате была, наверное, около 320.

— Что ты будешь пить, Скотт? Кока-колу? Севен-ап? Имбирный?

Корнелиус снова напомнил мне портрет Святого Иоанна работы Мазаччо на его картине «Чудо со статире». В изображении Мазаччо святой Иоанн очень красив. У него вьющиеся золотистые волосы, серые глаза и изящно очерченный нос, но, несмотря на такую ослепительную внешность, лицо остается зловещим, тяжелые веки опущены. Мазаччо уловил гуманизм, свойственный Возрождению, но безжалостно окрасил свои образы жестоким деспотизмом Медичи.

— Какой холод, не правда ли? Это заставляет меня пожалеть, что я не в Аризоне, но один Бог знает, когда я снова ее увижу. Алисия все время говорит мне, что она ненавидит Аризону и не собирается впредь проводить там больше двух недель в год, так что похоже, моя мечта уйти в отставку и поселиться на ранчо останется неосуществленной ...

Но это не важно. Если Бог не позволяет мне жить в Таксоне, Аризона, то точно так же обстоит дело и с Веллетрией, Огайо. По правде говоря, я не знаю, чем бы я там смог заняться, чтобы убить время. Я надеялся открыть музей искусств, но боюсь, что эта затея не оправдает себя. И потом, что я стал бы делать без банка? Короче, я не думаю, что у меня есть желание рано отойти от дел. Да, я согласен, когда Сэм умер, все, что я хотел, — это найти такое место, где бы я мог отказаться от всего и жить спокойной, мирной, домашней жизнью вместе с женой, где-нибудь за много миль от Нью-Йорка, но я думаю, что я находился в шоке, а мои планы были нереальны. Если однажды моя астма вынудит меня уйти от дел, то тогда что поделаешь. Но пока это не случилось... О, конечно, я знаю, что деньги и власть на самом деле не имеют никакого значения, но банковское дело — это вся моя жизнь, и кому-то все равно надо вести банковское дело в этой стране, и если Бог не предназначил мне быть банкиром, почему он сделал меня таким, как я есть? Если Бог дает нам какие-нибудь особые способности, то в наших силах использовать их наилучшим образом! Мне кажется, что мой моральный долг — продолжать работать.

— Корнелиус, я не устаю удивляться твоему уму, когда ты начинаешь в нем прокручивать философские проблемы! Давай приступим к нашим шахматам.

Прошло полчаса. Опустели две бутылки кока-колы, мягкий свет лампы освещал фигуры из слоновой кости, которые постепенно сосредоточивались ближе к центру доски.

— Ты на меня сердишься, Скотт?

— Почему я должен на тебя сердиться, Корнелиус?

— За то, что я откладываю свой уход на пенсию.

— Нет. Безусловно, ты хочешь поступить, как лучше для тебя и для банка. Я и не сомневаюсь, что ты так поступишь.

— Хорошо, я все же хочу быть честным. Я все же хочу... Скотт, я собираюсь поступить справедливо и благородно. Я хочу сделать всех счастливыми.

— Что ж, это похвальное намерение!

— Нет, серьезно, Скотт! Я не шучу. Послушай, вот как я это себе представляю: мне пятьдесят два, и пока мое здоровье сильно не ухудшится, я полагаю, что я смогу работать до шестидесяти. Затем я сокращу рабочую нагрузку, уйду из банка и только оставлю за собой работу в Художественном фонде и благотворительную деятельность — это все очень благородные вещи, понимаешь меня...

— Угу.

— ...и передам банк тебе. Когда мне будет шестьдесят, тебе будет только сорок девять. Я сделаю единственную оговорку, что впоследствии ты передашь банк моим внукам, но это совершенно естественно, не правда ли? У тебя нет своего сына, поэтому ты сделаешь их своими наследниками, как я делаю тебя моим наследником. Ты будешь управлять банком в период междуцарствия Ван Зейлов... но ведь это справедливо, не правда ли? Ты одобряешь?

— Одобряю! Твой ход, Корнелиус.

Ходом коня на доске создалась угроза ферзю. Ходом пешки угроза была отведена.

— Правда в том, — сказал Корнелиус, — что, хотя я хотел уйти сразу после смерти Сэма, тогда это не было возможно. Ты понял это? Мне надо было найти подходящего человека, чтобы тот сохранил банк для моих внуков, но когда Сэм умер, образовался вакуум — ведь он был претендентом на это место. И даже когда ты оказался на вершине пирамиды в результате последовавших за этим передвижений среди моих партнеров, у меня были связаны руки, потому что я не видел способа обойти Себастьяна, не нарушив моего нового семейного мира с Алисией. Не было бы проблем, если бы он оказался дураком, но, конечно, мы оба это знаем, он не дурак. Он очень знающий и способный. До настоящего времени я не мог найти предлог, чтобы оставить его без повышения, но теперь... — Корнелиус сделал незначительный ход ладьей, — теперь будет легче.

— Я понимаю.

— Я оставлю Себастьяна в Европе, назначу ему большой счет в банке на расходы и большую свободу действий, и Алисия даже не сможет понять, что его обманули. В конце концов я даже создам иллюзию, что его продвигают, но это со временем, Скотт, и вот почему мне так нужны эти несколько лет. Мне нужно суметь крепко связать Себастьяна, прежде чем я смогу передать управление тебе. Ты будешь терпелив, не правда ли? Это в твоих интересах, так же как и в моих.

— Конечно.

— Тебе придется ловко вести себя с Себастьяном, Скотт. Я заметил, как ты стараешься всегда быть с ним в хороших отношениях. Твой ход.

— Тебя это может удивить, Корнелиус, но мне на самом деле нравится Себастьян.

Корнелиус добродушно рассмеялся после моих слов и сказал с любовью:

— Господи, Скотт, ты ловкий парень! — Я увидел, как его пальцы прижались к ладоням и он терпеливо ждал моей ошибки, чтобы одержать надо мной победу в этой партии.

Прошло еще некоторое время. Над Центральным парком занимался новый день и за плотными занавесями небо из черного стало сначала синим, затем лазоревым и, наконец, серо-голубым. Бледная тонкая кожа Корнелиуса слегка покраснела от возбуждения; его глаза зажглись сияющим светом.

— Мат! Я обыграл тебя, Скотт!

— Черт!

Раздался смех. Король упал на бок на доске.

— Момент истины! — сказал Корнелиус с торжеством.

— Да. «Чайлд Роланд к Темной Башне подошел».

— Я никогда не понимал эту вещь, — сказал Корнелиус, открывая две последние бутылки кока-колы. — Расскажи мне об этом снова. Этот рыцарь Роланд отправился на поиск, говорил ты, однако читателю поэмы неизвестно, что он искал. И это немного неприятно, что мы точно не знаем, что же он искал. Затем он подъезжает к Темной Башне и думает: «Нашел!», и он видит прежних своих товарищей, наблюдающих за ним со склона горы, но все его бывшие друзья мертвы. Это немного мрачновато, на мой взгляд. И вот он подносит свой рог к губам и дует в него, и вот и все. Но почему Браунинг заканчивает свою поэму на этом месте? Я этого совсем не понимаю.

— Поднеся рог к губам, Роланд встретил свою судьбу.

— Но какова была его судьба?

— Жизнь или смерть. Может быть, смерть. Когда Галахад завершает свои поиски, он умирает. Согласно Т. Н. Уайту, когда вы достигаете совершенства, вы умираете, потому что не к чему больше стремиться.

— Ха! Очередная метафизическая чушь! Ты одержим мыслью о смерти, Скотт — вот в чем твоя проблема!

— Но это проблема любого из нас, сознательно или подсознательно. В конечном итоге, как сказал Спенсер: «Все вещи увядают и постепенно приближаются к своему концу».

— Это ужасно печальная вещь! Я не люблю, когда ты говоришь такие вещи — мне все время кажется, что это говоришь не ты, а кто-то позаимствовал твой голос... Боже мой, послушай меня! Что за дикую вещь я сказал — ты, должно быть, меня заразил своими мрачными настроениями! Хорошо, Скотт, нам теперь лучше пойти поспать, но еще раз спасибо за то, что пришел. Я тебе за это очень признателен. Пока.

— Пока, Корнелиус, — ответил я и стал думать о том времени, когда я смог бы снова обращаться к Корнелиусу как президент заново восстановленной империи Салливена, к Корнелиусу — ушедшему на покой старшему партнеру, сидящему в кресле на колесиках, в то время как его внуки обивали бы пороги Уолл-стрит в поисках работы. Он бы сказал мне: «Доброе утро, Скотт», но мысленно он называл бы меня именем моего отца, потому что я буду не кем иным, как живым призраком моего отца, ожидавшим его, чтобы открыть дверь из освещенного зала жизни, и в своем будущем, которому не суждено сбыться, он увидит свое прошлое, переписанное мною, в котором поражение моего отца превратится в мощную победу, а его собственный триумф сгорит в пламени разрушительного огня.

Поток солнечного света врывался в окно больничной палаты и освещал постель, на которой лежала Эмили, выздоравливающая после операции желчного пузыря. Волосы Эмили были уже полностью седыми, лицо морщинистым и осунувшимся от потери веса.

— Скотт, дорогой, как мило с твоей стороны проделать весь этот путь до Веллетрии на уик-энд! Я очень это ценю! Я сожалею, что разговаривала с тобой по телефону таким расстроенным голосом, перед тем как меня взяли в больницу. У меня было предчувствие, что я пришла сюда умирать, но я ненавижу больницы и не должна думать о смерти. Расскажи мне свои новости. Могу ли я спросить, как дела в Нью-Йорке?

— Лучше. Себастьян уехал в Европу и, по-видимому, Алисия смирилась с тем, что она никак не сможет залатать его брак. Вики решила, что она должна иметь свой собственный дом, так что она ищет достаточно просторную квартиру, чтобы разместить всех своих детей и домочадцев.

— Мне хотелось чем-нибудь помочь этой девочке, но, по-видимому, теперь она для меня недоступна, так же, как и Корнелиус. Тем не менее, мысли о Корнелиусе не перестают меня тревожить. Я сделала все, что могла для него, и больше сделать ничего не могу. Но мне бы хотелось что-нибудь сделать для Вики... и для тебя тоже, Скотт — о, да! Я часто думаю, что я чего-то не сделала для тебя в прошлом.

— Не сделала? Ты? Подобной чепухи я не слышал отроду!

— Если бы только я была постарше, когда вышла замуж за Стива, достаточно взрослой, чтобы ты смог считать меня своей матерью! Но ты никогда не видел во мне матери, не правда ли? Я тогда была для тебя сказочной принцессой, всего лишь на несколько лет старше тебя, а когда Стив бросил меня, я в одну ночь превратилась в обманутую героиню. Я должна была бы сказать тебе что-нибудь тогда, должна была бы поговорить с тобой, нам нужно бы вместе сесть и честно поговорить...

— Эмили, пожалуйста! Перестань себя терзать!

— ...но я ничего не сказала. Я все предоставила Корнелиусу. Я была слаба и труслива и целиком поглощена своим несчастьем, и позволила Корнелиусу использовать тебя, чтобы заполнить пробелы в его собственной жизни...

— Ладно, зачем говорить об этом так, будто это большая трагедия? Все ведь достаточно счастливо кончилось!

— Это не кончилось. Это продолжается и заставляет тебя вести такую ненормальную жизнь. О, не думай, что я не понимаю, что происходит! Как только я прочитала письмо Тони...

— Ох, забудь про это письмо, ради Христа!

— Но это помогло мне понять, как ты должен относиться к Корнелиусу!

— Я в этом глубоко сомневаюсь, Эмили, мои чувства к Корнелиусу действительно здесь ни при чем.

— Ты должен его простить, ты должен! Иначе тебе никогда не удастся быть в мире с самим собой, никогда не сможешь вести нормальную жизнь...

— Эмили, мне очень неприятно это говорить, но ты ничего в этом не понимаешь.

Последовало молчание. Затем она молча вздрогнула и повернулась лицом к стене.

— Если ты не можешь быть со мной честным, то нет никакого смысла продолжать этот разговор.

— Но ведь это правда. Движущим мотивом моей жизни не является ненависть к твоему брату. Ситуация намного сложнее, чем может показаться.

— Я не понимаю.

Последовало новое молчание.

— Ты не можешь объяснить?

Снова молчание.

— Ох, Скотт, — сказала она в отчаянии. — Как я жалею, что ты не был тогда со мной откровенным! У тебя же никого не было, с кем бы ты смог поговорить! Мне больно думать о том, каким оторванным от мира и одиноким ты кажешься!

— Но мне нравится мое одиночество!

— Это не одиночество, — сказала она. — Это изоляция. Это существование живого мертвеца.

— Ладно, это всего лишь твое мнение, Эмили, и, конечно, ты имеешь на него право, но твое мнение не совпадает с моим. А теперь, прошу тебя, поговорим о чем-нибудь более приятном...

Через неделю Эмили умерла от легочной эмболии, и на пышные похороны в Веллетрию приехала вся семья. Корнелиус рыдал. У него не осталось в живых никого, с кем бы его связывало далекое прошлое, и поэтому вместе с Эмили он хоронил как бы частичку самого себя.

— Пепел к пеплу, — произнес священник. — Прах к праху.

Всплыла память об Эмили как о златоволосой, всеми любимой девушке, и светлая память о давно ушедших временах, когда мысли о смерти были так же далеки, как снег в середине лета, пробудилась в душе Корнелиуса, и боль смягчилась, уступив место умиротворенности.

Снова подул холодный ветер. Глаза Скотта видели солнечный свет этого холодного дня ранней весны, но в моих глазах была тьма, и большие часы пробили полдень. В жизни Скотта священник вел христианскую заупокойную службу, но хотя я слушал слова службы, они для меня ничего не значили, потому что я находился вне событий и вне времени, далеко в прошлом, на затерянном листке отцовского проекта, который он оставил мне в наследство. В моих переданных из прежних поколений воспоминаниях возникла память об ином моральном кодексе. Кровь за кровь, насилие за насилие. Христианство — это просто видимость, внешний налет, не слишком глубока и цивилизация, а под всем этим таится хаос темных сил.

Скотт стоял у края могилы, одетый в черный костюм, низко опустив голову, вместе с остальными скорбящими близкими, но я был сейчас далеко от него, от его скорби, я был погружен в другой мир, мир моего одиночества, мир моих снов.

Мне часто снилось, что я рыцарь из фильма Бергмана «Седьмая печать». Этот рыцарь играл в шахматы с закутанной в саван фигурой смерти на прекрасном морском берегу, и пока смерть еще не одержала свою неизбежную победу, рыцарь умолял дать ему еще пожить.

Я часто сознавал, что я тоже постоянно умолял смерть дать мне дополнительное время, чтобы я успел выполнить мои честолюбивые замыслы — или же, чтобы я «завершил мой поиск», как я обычно выражался в моих снах, когда я сбрасывал с себя личину рыцаря и превращался в легендарного Роланда, героя поэмы, смысл которой я постоянно пытался втолковать Корнелиусу. Иногда даже во время бодрствования я испытывал ощущение, будто я живу в мифе о средневековом рыцаре, посвятившем свою жизнь достижению великой духовной цели, и хотя мифическое переживание о самом себе и мое реальное переживание существовали раздельно, я понимал, что в моих снах они встречаются, и я думал, что, может быть, однажды они встретятся и сольются наяву. Частично моя одержимость браунинговским Роландом может быть объяснена моим растущим убеждением, что однажды я встречу свой вариант Темной Башни, и, подобно Роланду, должен буду поднести рог к своим губам, буду вынужден совершить некий решительный жест, позволяющий мне предстать лицом к лицу с моей судьбой и завершить мои поиски.

Но это были мои фантазии, и это был мир моего одиночества, мир моих снов, и он был далек от мира Скотта Салливена, прозаического педантичного банкира, который аккуратно помнил дни рождения своих сестер, терпеливо выслушивал жалобы Корнелиуса о неблагополучной личной жизни Вики, и неукоснительно посещал все семейные сборища, происходившие по случаю общенациональных праздников.

— Привет, Скотт, это Алисия. Ты приедешь к нам на День благодарения в этом году, как обычно?

— ... на Рождество...

— ... на Пасху...

— ... на Четвертое июля...

Праздники следовали друг за другом непрерывной чередой. Пролетели годы. События 1960 года, когда Вики бросила Себастьяна, уходили все дальше в прошлое. Промелькнул 1961 год. Затем 1962. И вот в 1963 году...

— Привет, Вики! Как твои дела?

— Привет, Скотт, как поживаешь?

Пустые слова, которыми обмениваются посторонние люди, отдаленно знакомые в течение нескольких десятилетий. Взглянув на Вики глазами Скотта, я увидел лишь дочь Корнелиуса Ван Зейла, неугомонную недовольную женщину, которая ушла от человека, любившего ее, и ныне бесцельно прожигающую свою жизнь в богатых ночных заведениях Манхэттена. Корнелиус уже отказался читать газеты с колонками сплетен и недавно, к моему глубокому облегчению, решил, что больше не будет обсуждать со мной поведение своей дочери.

— Как папа? — спросила она. — Я давно с ним не виделась.

— У него все в порядке.

После нескольких месяцев хлопот и неразберихи, Корнелиус наконец переехал в квартиру, расположенную на трех этажах нового жилого дома на Пятой авеню. Частично этот переезд он устроил в пику Вики, которая отказалась жить вместе с ним в особняке Ван Зейлов, а частично из-за практических соображений, поняв, что стало невыгодно поддерживать частное владение на Пятой авеню. Кроме того, я подозреваю, что Алисии захотелось перемен, а Корнелиус поспешил задобрить ее после волнений, связанных с отъездом Себастьяна в Европу. Особняк Ван Зейлов, теперь необитаемый за исключением охраны, предназначался для размещения Художественного фонда Ван Зейла и вскоре должен был открыться для публики. Ходили слухи, что на открытие должна приехать сама миссис Джон Ф. Кеннеди.

— Я полагаю, что Корнелиус и Алисия с удовольствием обустраивают свою новую квартиру, — сказал я Вики.

— Да, но я уверена, что они превратят ее в настоящий кошмар — у папы такой ужасный вкус. Ты видел эти чудовищные новые шахматы, в которых каждая пешка — астронавт? Он специально заказал их в честь речи президента, в которой говорилось о запуске человека на Луну.

— Я не только видел эти шахматы, — я в них играл! О, извини меня, Вики...

Вечеринка продолжала гудеть, скучная для непьющего, напрасная трата времени, усилий и денег, но после того, как я покинул ее, я долго вспоминал Вики, смеющуюся среди группы мужчин, один из которых наливал в ее бокал мартини.


* * * | Грехи отцов. Том 2 | ГЛАВА ВТОРАЯ