home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГЛАВА ВТОРАЯ

— Забавно наблюдать, как Кевин все время ездит в Вашингтон, чтобы выразить свое почтение клану Кеннеди в их современной версии Камелота[4], — сказал Джейк Рейшман, чтобы оживить наш неофициальный разговор, который всегда предшествовал деловым беседам. — На самом деле, мне смешно смотреть, как эти Кеннеди ведут себя, будто они королевские особы. Я вспоминаю, что в моей юности, когда Джо Кеннеди богател быстрее всех на Уолл-стрит...

...Нет, я заказал полбутылки вина, а не целую, и принесите еще имбирного пива для этого джентльмена. Что происходит с этим рестораном? Можно ли здесь получить в точности то, что вы заказали? И эти устрицы очень жесткие — заберите их обратно.

Джейк просто одержим своими деловыми завтраками в дорогих центральных ресторанах, где у него больше возможностей проявить свой деспотизм, чем в столовой для партнеров в своем банке или в одном из клубов, которым приходится терпеть его членство. Став лысеющим располневшим пожилым человеком, он без усилий распространяет вокруг себя ауру леденящего недовольства.

— Не вижу ничего странного в желании Кеннеди впрыснуть немного культуры в Вашингтон, Джейк. Когда кельты приходят к власти, они обычно обращаются к культуре. Вот почему писатели и художники всегда занимали высокое положение в кельтском обществе.

— Ты хочешь, чтобы я был доброжелательным и приветствовал перемену, которую Кеннеди внесли своим приходом к власти в многолетнее царствие англосаксонских обывателей в Белом Доме. Ну, хорошо, я буду доброжелательным. Но по-моему, за этим старательно навязанным нам кельтским образом нет ничего, кроме вереницы обычных американских манипуляций с богатством и властью. Кстати, говоря о его величестве долларе... — Я приготовился перейти к делу. — ...Я должен тебе сказать, Скотт, я все еще серьезно обеспокоен будущими отношениями между нашими банкирскими домами. Как ты, должно быть, догадываешься, я имею в виду деятельность вашего Лондонского филиала.

На Джейке был костюм серого цвета, того же оттенка, что и небо за длинными окнами ресторана, и его глаза тоже казались серыми, но это была простая игра света. Его некрасивые короткие пальцы крошили кусок хлеба, пока он говорил ровным голосом со стальными нотками; он мог заставить даже комплимент звучать как угрозу.

— Уже три года, как Нейл отправил Себастьяна в Лондон, и что же произошло? Себастьян пробил себе дорогу к самым высоким должностям — без сомнения, режиссура здесь принадлежит Нейлу: он во что бы то ни стало стремился угодить Алисии, — и прежде чем я успел оглянуться, Себастьян начал стараться строить всевозможные препятствия для моего нового филиала в Лондоне! Ну вот, можешь сказать своему боссу, что я по горло сыт Себастьяном Фоксуорсом, который переманивает моих клиентов. Я очень зол.

— Согласен, это досадная случайность...

— Это не случайность, Скотт! Произошла целая серия катастроф. Скажи Нейлу, чтобы он отозвал Себастьяна в Нью-Йорк, где его постоянно можно держать под наблюдением. Я знаю, что бесполезно надеяться на то, что Нейл его уволит. Господи, кто бы мог подумать, что Нейл превратится в такого подкаблучника!

Метрдотель появился снова с полбутылкой вина и стаканом имбирного пива, а за ним семенил официант с блюдом свежих устриц. Джейк на время прервал свою тираду, чтобы попробовать устрицы; на этот раз ему не удалось их забраковать; метрдотель с облегчением прикрыл глаза и удалился.

— Я согласен, что Корнелиус всегда заботится о том, чтобы угодить Алисии, Джейк, но я бы не назвал его подкаблучником.

— О, забудь об этом. Мне нет дела до их брака, черт с ним, мы говорим о сукином сыне Себастьяне.

— Джейк, это ты, а не я ворошишь прошлое, связанное с женитьбой Ван Зейла!

— ...и ты тоже хочешь, чтобы Себастьян оставался в Лондоне, потому что его отсутствие дает тебе возможность укрепить свою власть в качестве правой руки Нейла. Ты продолжаешь питать надежду, что если ты правильно разыграешь свою карту, Нейл преподнесет тебе банк на серебряном подносе, но не обманывай себя, Скотт! У него нет ни малейшего желания отдать тебе банк. Единственная причина, по которой он тебя держит в фирме, это то, что ты являешься противовесом увеличивающейся власти Себастьяна. Сталкивая вас между собой, он продержится столько, сколько ему нужно, чтобы передать банк непосредственно своим внукам. И в конце концов именно так и будет: банк достанется его внукам. Кровь гуще воды, а та кровь, которая течет в твоих жилах, Скотт, совершенно не годится для переливания.

Светло-золотое имбирное пиво в высоком стакане отражало прыгающие блики от фонтана, бьющего посреди зала. Серебряные ножи блестели на безупречно белой скатерти.

— К чему ты клонишь, Джейк? Ты хочешь сказать, что я зря трачу время, что даже если я и есть тот самый лучший кандидат на должность Корнелиуса, Корнелиус все равно настолько глуп, что для этой должности выберет не самого лучшего кандидата?

— Я хочу тебе сказать, чтобы ты умыл руки, оставил в покое их обоих, и Себастьяна, и Корнелиуса, и перешел ко мне.

— Джейк, боюсь, что я не расслышал. Ты сказал...

— Да, я сказал. Ты, конечно, слышал, что я собираюсь войти в корпорацию? Ну вот, я решил, что последним актом моего деспотизма будет разгон всех некомпетентных партнеров, надеющихся вползти по моим следам на должность председателя правления, когда я полезу наверх. На должность президента я собираюсь пригласить человека со стороны, и я хочу найти наилучшую кандидатуру на этот пост; не важно, еврея или нееврея. Иными словами, я хочу, чтобы он обладал всеми достоинствами твоего отца и не имел ни одного из его пороков. Назови свою цену. Место твое.

— Ну, я, конечно, польщен...

— Ты даже сможешь внести свое имя в название банка. Рейшман и Салливен. Как тебе это нравится? Не вознаградит ли это тебя за шумный провал твоего отца в тридцатые годы? О, не думай, что я тебя не разгадал! Я очень долго пристально за тобой наблюдал, и я уверен на сто процентов, что ты именно тот человек, которого я хочу видеть своим преемником.

— Чтобы прижать твоих партнеров? Или прижать Корнелиуса? Чего ты на самом деле хочешь, Джейк? И уж раз мы об этом говорим, что такого ужасного произошло между тобой и Корнелиусом в 1953 году? Это имеет какое-нибудь отношение к Алисии?

Джейк цинично поднял брови, поглядел на меня, как будто ему глубоко жаль тех, кому в голову может прийти подобная фантазия, и коротко произнес:

— Если Нейл не рассказал тебе, что произошло, то я тем более не собираюсь пускаться в ненужные объяснения того, что тебя не касается. Вернемся к теме нашего разговора. Ну, что ты скажешь? Ты будешь обдумывать мое предложение?

— Конечно. Это очень выгодное предложение и, безусловно, я заинтересован. Если бы у меня было время, чтобы его обдумать...

— Мы снова устроим завтрак после твоего возвращения из отпуска. Ну, а пока, пожалуйста, скажи Нейлу, что надо что-то сделать, чтобы ограничить сферу деятельности Себастьяна в Лондоне. Может, я ошибаюсь, но я думаю, что Нейл все еще дорожит отношениями между нашими банками и не будет слишком долго испытывать мое терпение.

— Джейк очень недоволен тем, как Себастьян ведет себя в Лондоне, Корнелиус.

— Откровенно говоря, я с ним согласен. Как ты думаешь, Скотт, чего, черт побери, Себастьян добивается?

— Ну, может быть, это не личная месть банкирскому дому Рейшманов, но это начинает выглядеть именно так.

— Это меня очень расстраивает. Я не хочу столкновений с Джейком из-за этого.

— Хочешь, чтобы я поехал в Лондон и все расследовал? Я могу отменить свой отпуск.

— Ни в коем случае. Ты очень много работаешь и заслуживаешь отдых. Но я вызову Себастьяна сюда, и, когда ты вернешься в офис, мы проведем полное расследование и разберемся, почему он с Рейшманом балансирует на грани возможного.

— Хорошо. Это уладит дело с Рейшманом. Еще я бы хотел обсудить с тобой одного потенциального клиента, молодого человека по имени Доналд Шайн...

— Привет, Скотт! Рад тебя видеть! Ты прекрасно выглядишь! Как дела?

Доналду Шайну двадцать два года, у него копна свежевымытых темных волос, огромные невинные карие глаза и сомнительный вкус в одежде. Он говорит сочным голосом с легким бруклинским акцентом.

— Привет, Дон! Садись.

Доналд Шайн садится, улыбающийся, доброжелательный, убежденный, что еще до тридцати он станет мультимиллионером.

— Я разговаривал с мистером Ван Зейлом, и он хочет тебя видеть, но я должен предупредить, что он принадлежит к старой школе и относится с подозрением к новой технике. Его ответ на твою идею лизинга компьютеров может оказаться следующим: «Для них нет рынка», или «Пусть этим занимается ИБМ». Излагай свои мысли кратко и разумно, и что бы ты ни делал, оставайся спокойным и не проявляй излишнего энтузиазма. Мистеру Ван Зейлу нужны лишь факты. Ему не Нужна зазывная реклама, или театр одного актера.

— Я пошел. Я буду вести себя, как белое англосаксонское протестантское напыщенное ничтожество, а не как еврейская мама.

— Возможно, тебе лучше бы иметь дело с менее консервативным банком...

— Послушай, Скотт, как я уже тебе сказал, я наметил себе встретиться с мистером Ван Зейлом, потому что я подумал, если он уже в возрасте двадцати двух лет имел такой размах, он не откажется иметь со мной дело только на том основании, что я совсем недавно окончил колледж. Кроме того, я не хочу зря тратить время. Если мне надо иметь дело с инвестиционным банком, я хочу выбрать самый лучший — не следует и думать о второстепенных банках! Забудь все второстепенное! Время бежит, и, видит Бог, я хочу осуществить этот план, прежде чем поседею. Я не хочу ждать успеха годы и годы, я хочу его сейчас!

— Угу. Хорошо, я ценю твой запал, но остановись на минутку, я хочу дать тебе совет по поводу твоей внешности. Прежде чем пойдешь к мистеру Ван Зейлу, подстригись и надень темный костюм, да и галстук тоже, если он у тебя есть; и спрячь эти сандалии в шкаф, носи черные носки со строгими черными ботинками. И обязательно белую рубашку — есть рубашка-то? Б-е-л-а-я! Если хочешь иметь дело с банком восточного побережья, ты должен выглядеть так, как будто не имеешь ничего общего с лозунгом «Старый мир кончается, уступая дорогу новому».

— Ладно, с этим нет проблем. Эй, Скотт, мне повезло, что я сегодня проходил мимо твоей секретарши и зашел в твой офис. Я рад что буду иметь дело с тобой. Как насчет того, чтобы дать мне пару миллионов, чтобы я смог привести свой план в действие?

— Хотя твое предложение соблазнительно, Дон, но я не хочу торопиться. Я не хочу, чтобы мистер Ван Зейл впоследствии набросился на меня и сказал: «Кто такой этот вундеркинд Доналд Шайн и почему мне никак не удается с ним встретиться?» Я предпочитаю быть осторожным и отправить тебя к нему. Едва ли мне нужно тебе говорить, насколько ты отличаешься от наших обычных клиентов.

— Приятель, их время безвозвратно ушло в прошлое. В наши дни банкиры инвестиционных банков поддерживают таких, как я, тех, кто занимается компьютерным бизнесом, одеждой, рекламой, и...

— Таких, как ты, сегодня поддерживают второсортные инвестиционные банки. Они для того и существуют, чтобы поддерживать рискованные предприятия. Передовые банки, подобные банку Ван Зейла, обычно слишком заняты. Завтра, в три часа, Дон, и не забудь про белую рубашку.

— Ты сошел с ума? — сказал Корнелиус в ярости. Неужели ты всерьез полагаешь, что я буду иметь дело с Длинноволосым юнцом, подобно этому, который приходит на деловую беседу в костюме, выглядящем, как будто его купили у уличного торговца на вещевом рынке в Нижнем Вест-Сайде, и который болтает чепуху о каком-то рынке лизинга компьютеров, когда всем известно, что компьютерная техника так быстро устаревает, что единственный способ не отстать от современного уровня — это покупать новые модели непосредственно в ИБМ? Я согласен, что, может быть, из этого юнца выйдет неплохой торговец, — торговец подержанными машинами пятого сорта на второклассной стоянке в Бруклине, но что касается того, чтобы поддерживать его фантазии стать магнатом...

— Постой минутку, Корнелиус. Я согласен, что этот юнец нахал. Он вышел из таких низов, которые ты себе и представить не можешь, достаточно только увидеть его одежду, чтобы поверить. Но это умный парень, Корнелиус. Я знаю, он окончил местный колледж, но все же он его окончил, и изучил все предметы, которые были в программе. Он знает все о компьютерах, не меньше, чем служащие ИБМ — и я думаю, он понял, в какое время он живет. Давай рискнем и поддержим его.

— Мы не нуждаемся в клиентах подобного сорта, Скотт. Я знаю, что мы все теперь должны бороться за клиентов, но есть такие, за которых бороться нет смысла.

— Ты совершаешь ошибку. Что тебя останавливает? Его юность? Вспомни, тебе самому не было и двадцати! Кроме того, времена меняются...

— Да, но не к лучшему! Прости меня, Скотт, но я не собираюсь финансировать каждого юнца, который выглядит как битник и говорит как в еврейском анекдоте. Это мое последнее слово...

— Джейк, не заинтересует ли тебя не совсем обычный клиент, у которого, я полагаю, большое будущее, но с которым Корнелиус только что отказался иметь дело?

— Возможно. Расскажи мне о нем.

— Ему двадцать два года, эксперт по компьютерам, выпускник колледжа, его зовут Доналд Шайн...

— ...И что ты о нем думаешь, Джейк?

— Доналд Шайн? Я думаю, это многообещающий молодой человек. Конечно, я согласен иметь с ним дело, — Джейк вздохнул и взглянул в окно своего кабинета.

— Он будет делать деньги. Чем бы он ни занимался, он будет зарабатывать деньги. Надо держать его в поле зрения, но я это делаю со всеми; даже со старыми своими клиентами.

— Хорошо, что ты не имеешь против него предубеждений.

— Я очень предубежден против него, — сказал Джейк, как бы иронизируя над Корнелиусом. — Как я могу не быть предубежденным против длинноволосого юнца, который выглядит как рассыльный с Седьмой авеню и разговаривает как эстрадный шутник? Но в конце концов надо попытаться принять во внимание... Не все же родились с серебряной ложкой во рту... Почему ты смеешься?

— Я подумал, что в конце концов Маркс был прав. Люди делятся не на расы, не в соответствии с религиями, но на классы.

— Ой-ёй-ёй, Скотт, я звоню, чтобы поблагодарить тебя за помощь. Я думаю, Джейк Рейшман как раз подходящий парень. Мы смогли с ним разговаривать, мы по-настоящему хорошо поняли друг друга. Эй, могу ли я угостить тебя ленчем на следующей неделе, в знак моей признательности?

— Спасибо, Дон, но я собираюсь ехать в отпуск. Давай перенесем ленч на другое время?

— Конечно! Куда ты едешь? В Европу?

— На Карибское море.

— Я завидую! Ладно, желаю хорошо отдохнуть под всеми этими пальмами-шмальмами. О, знаешь, Скотт, передай мой привет этому сукину сыну Ван Зейлу и скажи ему, что я когда-нибудь... его уничтожу, — сказал Доналд Шайн и засмеялся не очень доброжелательно, вешая трубку.

Разговоры.

То, что Скотт говорил, то, что он слышал, то, что он видел... Но Скотт существует только в голове других людей, потому что Скотт — это тень, созданная силой воли, принадлежащей мне воли, человека, который стоит за тенью, а человек, как писал много лет назад средневековый философ Уильям Оккам, это единственная реальность.

Скотт сказал всем, что он собирается в отпуск, но это была ложь. Скотт вовсе не уезжал из Нью-Йорка. Это я уехал из города, точно так же, как я всегда отдыхал в его квартире после того, как Скотт каждый вечер возвращался с работы.

В тот ноябрьский день 1963 года Скотт, как обычно, пришел домой, и, как только за ним закрылась дверь, он прекратил свое существование, и в спальню вошел я и посмотрел на себя в зеркало. Затем я снял с себя одежду Скотта, темный костюм, белую рубашку и одноцветный галстук, — признаки той жизни, которую я ненавидел, затем принял душ, чтобы смыть следы его жизни с моего тела, и вот я снова чист, я надеваю свою одежду — белые брюки, ремень с серебряной пряжкой и блестящую синюю рубашку, которую я не застегиваю. Однако на кухне готовлю себе питье Скотта, которое не приносит мне вреда — большой стакан темной кока-колы с каплей лимонного сока, чтобы слегка загасить сладость.

С этим питьем в руках я сажусь в шезлонг, поднимаю ноги кверху, на оттоманку, и медленно, с облегчением вздыхаю. Альпинист снова вернулся в базовый лагерь после очередного тяжелого восхождения на гору. Две недели отдыха и восстановления сил заманчиво маячили перед моим внутренним взором.

Я окидываю взглядом мою квартиру. Я жил напротив Парка Карла Шурца в верхней части Ист-Сайда, но я так долго задерживался в банке, что редко видел Ист-Ривер при дневном свете. Но в выходные дни я с удовольствием смотрел на солнечный свет, отражающийся в воде, пока я пил свой черный кофе на завтрак. Река была грязной, но при утреннем солнце она выглядела прекрасно, напоминая мне красивый вид на море, где я мечтал мирно жить, как только мой поиск будет завершен. Я не нашел этот совершенный морской берег, хотя я так ясно его представлял — прекрасный пустынный морской берег, омываемый темным и блестящим морем, белый чистый песок, на заднем плане виднеются горы...

Я никогда не принимал гостей в своей квартире, потому что каждая минута моего свободного времени мне была нужна, чтобы отдохнуть от напряжения, которое требуется для того, чтобы я был Скоттом, и поэтому я приобрел лишь самую необходимую для меня мебель. Раскладное кресло и оттоманка на ковре. На стенах полки с книгами, а в одном углу более широкие полки, на которых хранится проигрыватель и коллекция дисков. Телевизора нет. Поскольку большую часть времени я провожу с примитивами и недоумками, мне не хочется заново воспроизводить это окружение в часы моего отдыха. Вместо этого я много читаю, не только, как многие могут подумать, средневековую литературу, но некоторые известные романы, книги по истории, немного по психологии, этнографии и философии. В уик-энды я играю в сквош и совершаю дальние прогулки, но иногда, когда промежуток между отпусками становится нестерпимо длинным, я сажусь на самолет и лечу куда-нибудь — на Бермуды или в Канаду, или даже просто в какой-нибудь большой американский город — и провожу уик-энд в поисках какой-нибудь физической деятельности.

После войны, когда я отказался от алкоголя, я быстро понял, что мне нужно найти какую-нибудь отдушину, иначе жизнь становится невыносимой от стрессов, и хотя я считал все отдушины потенциально опасными для моей самодисциплины, я разработал систему правил, по которым риск был минимальный. Моей целью всегда было сразу прекратить занятие, которое грозило превратиться в одержимость, поэтому мои любовные связи длились недолго и происходили далеко от дома.

Такая программа развлечений могла бы показаться многим неудовлетворительной, но дело в том, что я не слишком люблю секс. Если я просто хотел снизить сексуальное напряжение, я предпочитал обходиться своими силами, не опасаясь потери контроля над собой, но я мечтал о чем-то большем, чем физическая разрядка, когда совершал эти поездки по отдаленным городам. Мне нравился азарт охоты и новизна контакта с другим человеческим существом, каким бы коротким он ни был. Это была скорее умственная, чем физическая разрядка, которая давала возможность на время выходить из состояния полной изоляции.

Даже до того послевоенного решения, которое изменило мою жизнь, мне никогда не удавалось выдержать любовную связь дольше нескольких первых свиданий. Меня пугала мысль о любовной неудаче. Мне было четырнадцать лет в 1933 году, когда мой отец бросил Эмили, чтобы отдаться своей роковой страсти к Дайане Слейд, и я слишком хорошо понимал, что такая одержимость может только причинить страдания и несчастья другим невинным людям. После катастрофы, связанной с побегом отца, я не доверял ни одной женщине, кроме моей любимой Эмили, и много лет я регулярно лгал Корнелиусу, когда он деликатно, по-отечески интересовался моей личной жизнью. Когда я служил на флоте, я опасался, что буду слишком отличаться от остальных и даже получу ярлык гомосексуалиста, так что я однажды напился во время увольнения на берег и тем самым подтвердил свою нормальность. После этого инцидента я, наконец, перестал беспокоиться о том, что произвожу впечатление гомосексуалиста. Однако Корнелиус твердо верил, что каждый нормальный человек должен иметь половые связи, по меньшей мере три раза в неделю для того, чтобы соответствовать «Докладу Кинси», и часто выражал беспокойство, что я не выказываю интереса к женитьбе.

Мысль о женитьбе мне никогда не казалась привлекательной. После войны, когда я решил, чем буду заниматься в жизни, эта мысль стала для меня вообще неприемлемой. Я настолько был настроен против длительных отношений, независимо от того, в браке или вне его, что меня едва ли удивляло, что женщины улавливали мое настроение и поступали соответственно. Мои тщательно скрываемые амбиции и вуаль, накинутая на несчастливое прошлое, делали из меня загадку, которая вначале их интриговала, а потом отталкивала. Я прекрасно знал, что если бы я даже попытался продолжить отношения, женщина все равно нашла бы повод, чтобы уйти.

Но величайшая ирония ситуации заключалась в том, что, несмотря на то, что мне почти нечего было предложить женщинам, у меня не было отбоя от них. Я всегда удивлялся, отчего они так стремились попасть в мою постель, ведь я не был красавцем, не был таким представительным, как мой брат Тони. В конце концов я вынужден был прийти к выводу, что о женских вкусах не спорят, и допустить, что во мне можно было найти неожиданные преимущества. Так, когда я периодически путешествовал в поисках отдушины, я всегда старался трахнуть как можно больше женщин, но здесь уже проявлялась другая ирония, присущая моей личной жизни: я не мог полностью воспользоваться своим везением. Я слишком боялся потерять над собой контроль.

В бытность мою на флоте все было в порядке. Усыпив свою боязнь затруднительных положений, я без труда достигал высокой сексуальной отдачи, которая даже в понимании великого Кинси могла бы считаться нормальной, но после войны, когда я бросил пить и постоянно стремился к укреплению самодисциплины, положение дел изменилось. Теперь я годами страдал от хронической неспособности выполнить половой акт нормальным образом, хотя, к счастью, — и в этом заключалась еще одна ирония моей парадоксальной личной жизни — большинство женщин не понимали степени моей ограниченности, и с глубокой благодарностью предполагали, что в угоду им я затягиваю половой акт.

Иногда это меня огорчало, но не часто. Бывают и более серьезные сексуальные проблемы. Зачем жаловаться, если большинство женщин считают тебя чем-то вроде высокопородного жеребца? У меня хватало здравого смысла смотреть с юмором на эту ситуацию и делать вид, что неудача не имеет для меня никакого значения. Но в действительности, просыпаясь в гостиничном номере, вдали от дома, я продолжал ощущать гнетущее одиночество. Я по-прежнему был в изоляции, погребен заживо, как сказала перед смертью Эмили.

Я долго сидел в темноте, думая об Эмили, но в конце концов встал, пошел на кухню, чтобы открыть другую бутылку кока-колы. Я решил, что нынче ночью я не впаду в депрессию. Позже, когда мой отпуск закончится, я смогу позволить себе несколько минут жалости к себе, но не теперь, когда мой отпуск впереди, когда я буду путешествовать две недели в поисках отдушины в жизни Скотта, работающего в банке на углу Уиллоу-стрит и Уолл-стрит.

Мысль о банке напомнила мне о Корнелиусе, и я взглянул на рисунок, висящий на стене. В моей квартире был всего один рисунок, и висел он над кухонной раковиной, потому что виси он в спальне или гостиной, он тем самым как бы вмешивался в мою личную жизнь. Это был фрагмент картины Мазаччо «Чудо со статире», увеличенный портрет святого Иоанна.

Интересно, узнал бы Корнелиус сам себя на этой картине, но я подумал, что нет. Мы видим себя не такими, какими видят нас окружающие.

Я включил настольную лампу в гостиной и достал книгу Виктора Лейски «Дж. Ф. Кеннеди: Человек и легенда». Критический разбор жизни Кеннеди вызвал во мне раздражение, и я вскоре отложил книгу. Теперь вошло в моду клевать Кеннеди, но я решил не принимать в этом участия. Мы с Джеком Кеннеди были примерно одного возраста, и иногда мне казалось, что его слава и величайший успех давали мне силы продолжать мой поиск. Он был живым доказательством того, что если у тебя достаточно амбиций, ты можешь осуществить все то, что задумал.

Я поставил пластинку — симфоджаз Дейва Брубека — и стал размышлять о своей мечте. Я был доволен тем, чего достиг. Мое положение было отличным. Конечно же, я ни в коем случае не должен принимать предложение Джейка, но было бы очень благоразумно польстить ему, потянув время — как бы для того, чтобы обдумать его предложение. Позже я бы сказал о нем Корнелиусу, и мы бы вместе посмеялись. Это сделает Корнелиуса счастливым, а его доверие ко мне достигает небывалых высот. Оценка Джейком нашей ситуации была в корне ошибочна, но вряд ли в этом было что-то удивительное, поскольку он был всего лишь чужаком, пытающимся расшифровать сложную ситуацию на далеком расстоянии.

Если я только не сойду с ума или не сделаю невероятную ошибку, я получу этот банк! Комплекс вины Корнелиуса, который я так долго и так успешно эксплуатировал, никогда не позволит ему успокоиться, пока он не передаст мне власть. Как только это случится, я смогу в два счета завершить свой поиск. До 1968 года, даты обещанного им отказа от своей должности в банке в мою пользу, ждать еще пять лет, но я часто задумываюсь, выдержит ли он столько. Ему пятьдесят пять лет, а его астма становится все хуже. Он уже пережил по возрасту моего отца на три года.

Я снова думаю о моем отце. Я не часто думаю о Нем, но он всегда со мной — тень в моем сознании, тяжесть на душе, память, выжженная в моем мозгу, и я настолько пропитался его духом, что часто был им, хотя иногда я умею держаться в стороне и видеть его беспристрастно. Мне бы хотелось понять, что он нашел в Дайане Слейд. Теперь я должен признать, что он сошел с ума на почве сексуальной одержимости, но экстравагантность его поступка до сих пор меня огорчает. «Дайана была любовью всей его жизни», — написал мой брат Тони в своем знаменитом письме, так испугавшем Корнелиуса, но я прочитал эти слова и почувствовал себя более сбитым с толку, чем обычно. Дайана Слейд? Я вспомнил большую некрасивую женщину с раздражающим английским акцентом. Я простил своего отца, но все равно я далек от того, чтобы понимать его.

Я снова размышлял над невероятным феноменом сексуальной привлекательности, и сразу же вспомнил Себастьяна, погубившего свою карьеру, предавшись необъяснимой роковой любви к Вики. Вики? Я не мог представить, что он в ней нашел. Правда, она была хорошенькая, но у нее такой же ограниченный ум, как у ее отца, а ее фривольная сущность слишком мелка, чтобы привлечь мужчину калибра Себастьяна. Его влюбленность в нее так же трудно объяснима, как влюбленность моего отца в Дайану, и заставляет меня снова и снова удивляться, как человек в своем уме может полагать, что влюбленность может быть романтической мечтой. Влюбленность это не романтическая мечта. Влюбленность это кошмар.

Я вздохнул, подумав о Себастьяне. Мне его не хватало. Я подумал: если бы Себастьян был здесь, мы смогли бы поговорить о концепции Эроса у древних греков и противопоставить ее средневековому пониманию рыцарской любви, и Себастьян бы сказал: «рыцарство — это миф», а затем стал бы спорить, что важнее — миф или реальность? Я бы доказывал, что миф важнее, и при этом привел бы легенды о Финне Маккуле и Кукалаинне, но поскольку Себастьян считает, что кельтские легенды непонятны, он бы откопал всех своих англосаксонских героев, чтобы доказать, что реальность важнее. Он бы воскликнул: «Возьмем Алфреда, или Эдвина, или Освальда, несущего свой огромный крест в гущу битвы — они все были реальными людьми!» — и мы бы вместе засмеялись и почувствовали себя друзьями, какими мы всегда и были, вместо того чтобы быть соперниками, отдаляющимися друг от друга из-за своих амбиций.

Я поднялся, бесцельно подошел к окну и повернул планки жалюзи, чтобы можно было видеть поверх темного парка огни Куинза. Мысль о моих честолюбивых надеждах привела меня снова к Корнелиусу. Что я теперь к нему чувствовал? Отчаянную неприязнь? Нет, даже не это. Когда-то я его ненавидел, но эта раскаленная добела ненависть сожгла все чувства и оставила обгорелый шрам безразличия. Скотт в этом убедился. Скотт понял, что под влиянием ненависти человек совершает ошибки, точно так же, как под влиянием любви. Скотт помог мне понять, что в моей жизни нет места неистовым крайностям чувств, и все же Скотту нравился Корнелиус, он находил его забавным. По отношению к Скотту Корнелиус вел себя очень хорошо, но это для меня ничего не значит; тем не менее неудивительно, что Скотт испытывает к нему благодарность.

Правда заключается в том, что теперь Корнелиус для меня стал предметом, чем-то вроде маленькой фигурки из слоновой кости, отступающей передо мной на шахматной доске; в какой-то момент я смогу достичь края поля, взять его и кинуть в мусорную корзину вместе с его внуками. Буду ли я тогда испытывать какие-нибудь чувства? Да, возможно, я испытаю чувство острейшего облегчения оттого, что наконец-то затянувшаяся игра закончена, и тогда... Тогда я смогу, наконец, отбросить мой страх смерти, тогда я смогу вести нормальную жизнь...

Зазвонил телефон.

— Привет, Скотт. — Это Корнелиус — никакого отдыха! — Я не для того звоню, чтобы вытащить тебя на шахматную партию — я знаю, ты готовишься к отъезду в отпуск. Я просто хотел пожелать тебе хорошо его провести и попросить прислать мне открытку, если тебе это будет удобно, и... послушай, не скажешь ли мне, куда ты едешь? Ты всегда хранишь это в тайне!

— Калифорния, — я часто лгал Корнелиусу о том, куда ездил, потому что не хотел, чтобы он вытащил меня назад в офис в случае какого-нибудь непредвиденного происшествия.

— Неплохо звучит! И ноябрь — хорошее время для загара.

— Вот именно.

— Хорошо. Ладно... это все, по-моему. Пока, и желаю удачи.

Скотт попрощался и исчез. Я повесил трубку и с интересом подумал, нормально ли до такой степени быть хладнокровным? Затем я решил, нормально или ненормально, но хладнокровие — безопасная штука. Это еще раз доказывает, что я полностью контролирую мою жизнь.

Я пошел спать, и мне приснилось, что я выпил полбутылки виски и разбил окровавленную безликую голову о стену.

Я был жив. Я отбросил в сторону мертвый вес тела Скотта, и мой дух взлетел ввысь вместе с Боингом 707. Мы поднимались все выше и выше к сверкающему солнечному свету.

Побережье осталось внизу так же, как и моя жизнь затворника, которую я вынужден был вести... Далеко позади осталось и средневековье, изуродованный войной, зачумленный, находящийся во власти смерти ландшафт. Я нахожусь в реальности двадцатого века, окруженный современной техникой. Я американец двадцатого века, в руках у меня «Тайм магазин» и надо мной склонилась хорошенькая стюардесса.

— Принести чего-нибудь выпить, сэр?

Я улыбнулся ей, и когда она в ответ слегка покраснела, мне внезапно захотелось получить все удовольствия на свете. Я захотел пенящегося шампанского из бутылки с блестящим горлышком, я захотел икры, я хотел огромную кровать с зеркальным потолком над ней, я хотел шесть женщин, одну за другой, я хотел тратить тысячу долларов в минуту все двадцать четыре часа в день, я хотел совершить все семь смертных грехов, — и все это завернутое в блестящую упаковку и украшенное красным бантом.

Я засмеялся своим мыслям, и хорошенькая стюардесса засмеялась вместе со мной, не понимая, но инстинктивно подстраиваясь под мое настроение.

— Как насчет того самого шампанского? — спросила она, напомнив, что я уже раньше отказался от шампанского.

— Лучше имбирный эль. Скажите, надолго мы останавливаемся в Пуэрто-Рико?

Было шесть часов вечера, когда я приехал в гостиницу «Шератон» в Сан-Хуане и снял себе большой номер с видом на океан. Прихожая, спальня и ванная были больше моей нью-йоркской квартиры. После душа я вытерся полотенцем, стоя у окна, выходящего на море, и хотя аскетичный интеллектуальный Скотт должен был ненавидеть пышные американские гостиницы на побережье, но меня развлекала сейчас эта роскошь и вопиющая вульгарность некоторых гостей, грубо воспевающих жизнь в меру своих грубых наклонностей.

Я спустился в бар.

Брюнетка неопределенного возраста, но несомненного очарования убивала время за бокалом дайкири. Я предложил ей оплатить счет за выпивку, и она согласилась. Через два часа я проводил ее до такси и у меня осталось ровно столько времени, сколько требуется, чтобы добежать до своего времени и убрать постель, перед звонком хорошенькой стюардессы, которая уже была в вестибюле.

Стюардесса должна была уйти от меня в девять часов на следующее утро, но в девять тридцать я уже загорал на краю бассейна. На мне были самые белые, самые обтягивающие плавки, но мне не стоило и беспокоиться о своем внешнем виде. Все, что от меня требовалось — это лежать в шезлонге на солнце и восхищаться женским умением завязывать разговор.

Я провел день примерно так же, как и предыдущую ночь, а следующую ночь почти так же, как предыдущий день. Затем я съехал из гостиницы «Шератон» и снял номер в гостинице «Хилтон», чтобы сменить бассейн и охотничьи угодья. Я действительно прекрасно проводил свой отпуск. Все женщины были мною довольны; я умел ловко выйти из любого затруднительного положения. Порой я даже смеялся, вспоминая восхищенные замечания по поводу моей техники и выносливости; одна женщина даже попросила у меня каких-нибудь советов для своего любовника.

Но однажды я оказался в постели с целомудренного вида школьной учительницей — меня всегда привлекали целомудренные и строгие женщины. Через несколько минут выяснилось, что ее целомудренность — такая же иллюзия, как и мои уникальные способности, и что она при этом достаточно умна, чтобы раскусить мои жалкие уловки.

— В чем твоя проблема, — прямо спросила эта женщина.

— Никаких проблем... Я... — я не мог придумать, что мне сказать. Если бы я имел дело с менее опытной женщиной, я бы попытался притвориться; но на этот раз этот номер у меня явно бы не прошел. Я лежал, опершись на локоть, обильно потея, часто дыша и, без сомнения, выглядел таким смешным, как я себя и чувствовал, и тогда, прежде чем я сумел найти выход из этого дурацкого положения, сама женщина пришла мне на помощь.

— На сегодня довольно, хорошо? — сказала она, упершись обеими руками мне в грудь. — Я и раньше встречала парней вроде тебя. Тебя не интересует твоя партнерша, — у тебя на это нет времени. Ты слишком занят заботами о своем «я» и все время удивляешься, почему ты не можешь заставить свой инструмент работать подобающим образом.

Мне удалось отодвинуться и натянуть на себя простыню, но я весь дрожал и не мог пошевелиться. Не глядя на нее, я произнес:

— Я своим инструментом доволен. Если тебя не устраивает, найди себе другой.

С этими словами я бросился в ванную комнату, чтобы прийти в себя. Мне понадобилось несколько минут, прежде чем я смог вернуться обратно в спальню, но когда я открыл дверь, я увидел, что постель была пуста. Я понял, что снова остался один, в гостиничном номере, далеко от дома, одинокий, униженный, с сознанием полного поражения.

Я хотел отдохнуть, но не мог. Я оделся и спустился в ближайший бар и подцепил другую женщину. Затем повторился весь спектакль, с тем исключением, что на этот раз женщина ушла счастливой и ничего не заподозрила. Но я все равно оставался одиноким и потерпевшим поражение. Я громко сказал себе: «Это не имеет значения. Это совсем не имеет значения». Но я знал, что это имело значение. Тогда я захотел напиться, но понимал, что эта лазейка не для меня, поэтому я пошел в казино и поставил тысячу долларов на разных столах. Мне понадобилась целая ночь, чтобы проиграть эти деньги, но меня не расстроил проигрыш — самое страшное для меня было возвращение в пустую комнату.

Назавтра я покинул гостиницу и отправился в круиз. Как я знал из прошлого опыта, во время морского путешествия почти невозможно почувствовать одиночество. Это была одна из причин, по которой я часто проводил отпуска в море; другой причиной, конечно, было то, что морское путешествие предоставляет неограниченные возможности для случайных сексуальных отношений.

Выбросив из памяти неудачную встречу со школьной учительницей, я взошел на борт белоснежного европейского лайнера, полный решимости восстановить хорошее настроение и спасти остаток отпуска.

Моя каюта на палубе А казалась более чем подходящей для ночных приключений. Разглядев стюардессу, я нашел ее непривлекательной, но это меня не испугало, и я, распаковав чемоданы, отправился на прогулочную палубу инспектировать общественные помещения. Бары, в которых я собирался поглощать огромные количества имбирного эля, были шикарны, салон для танцев был прекрасно освещен, казино было хорошо оборудовано, без лишней роскоши. О пассажирах пока сказать ничего было нельзя, но поскольку путешествие предстояло короткое, можно было предположить, что большинство из них — молодые люди; я всегда избегал длительных путешествий, потому что пассажиры в них были люди пожилого возраста.

Как бы в подтверждение моих мыслей ко мне подлетела группа хорошо ухоженных школьниц, и они спросили дорогу в бар, расположенный в кормовой части, и я остановился для объяснений. Передо мной был виден главный зал, и после того, как я направил девушек вверх по ближайшей лестнице, я направился в этот зал к будке казначея, чтобы обменять свой «тревеллер чек».

Главный зал был заполнен толпой, потому что еще продолжалась посадка пассажиров, и когда я отступил в сторону, чтобы дать дорогу носильщику с тележкой, я наткнулся на женщину, стоящую у доски объявлений спиной ко мне. Ее огромная соломенная шляпа съехала на сторону от столкновения со мной и ремешок ее сумки соскочил с плеча; она возмущенно повернулась ко мне.

— Прошу прощения! — воскликнул я. — Я...

Слова застряли в моем горле.

Скотт попытался встать передо мной, но Скотт был в Нью-Йорке и не было смысла к нему обращаться. Я стоял один, лишенный моей защитной личины и чувствовал себя таким же беззащитным, как если бы стоял голым в муравейнике.

— Скотт! — в знакомом голосе слышались испуганные нотки.

Как прикосновение пальцев гипнотизера, его имя, произнесенное вслух, подстегнуло меня к действию. Бесполезно было и пытаться выдать себя за Скотта: он никогда не носил яркой, облегающей одежды, серебряного медальона, он никогда не ездил на прогулочных пароходах.

— Скотт, Скотт, это ты или нет? Или это твой двойник?

— Конечно, это я! — сказал я, смеясь, но когда говорил это, я с удивлением понял, что она тоже оставила Вики в Нью-Йорке, так же, как я оставил Скотта, и подобно мне вступила на борт парохода под маской своего другого «я», в поисках целомудрия двадцатого века: удовольствия без затруднительных положений, без какой-либо ответственности.

— Ну и ну! Какой сюрприз видеть тебя, Вики! — услышал я свой вкрадчивый голос. — Добро пожаловать на этот прекрасный пароход!


ГЛАВА ПЕРВАЯ | Грехи отцов. Том 2 | ГЛАВА ТРЕТЬЯ