home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Я снова был в ванной комнате, но на этот раз не увидел в зеркале даже своего отражения. Шок от этого был таким сильным, что мне внезапно не хватило воздуха, но когда я сообразил, что галлюцинация вызвана не умственным расстройством, но физическим истощением, этот, по своей сути разумный диагноз вызвал требуемую реакцию в моей голове, и я увидел свое отражение в зеркале, как только перестал тереть глаза. Я выглядел не только больным, но и до смерти испуганным, поэтому я улыбнулся для бодрости и громко сказал в ответ на свои мысли: «Тебе необходимо выпить».

Это вызвало у меня еще большее чувство страха, поэтому я заперся в спальне, где не было телефонной книги, в которой я бы смог найти номер телефона ближайшего винного магазина. Я взял ручку и блокнот, которые лежали на ночном столике. Я подумал, что если бы я вел себя как Скотт и составил себе список работ по дому, которые надо сделать, я смог бы достигнуть некоторого подобия нормальности.

Я написал: «1. Распаковаться. 2. Достать еды. 3. Разобрать стиранное белье. 4. Поесть». Затем я вырвал листок из блокнота, на следующем листке написал большими буквами СПАТЬ и ослабил узел своего галстука.

Я был настолько измотан, что заснул, как только коснулся щекой подушки. В какой-то момент я подумал: «Я выживу и без него», затем перед моими глазами вспыхнул свет, и я упал с небоскреба «Панам» в реку крови, текущую тысячью этажами ниже.

Проснувшись, я почувствовал себя лучше. Я проспал четырнадцать часов подряд, этот факт говорил о том, насколько я вымотался накануне; обычно я спал не более шести часов в сутки. В ванной комнате я внимательно посмотрел на себя в зеркало, но брился уверенной рукой. Затем я натянул на себя джинсы и майку и отправился на кухню в поисках запасов пищи. Их не оказалось. Я позвонил в ближайший магазин деликатесов и сделал заказ. Полчаса спустя, когда я приготовил яйца, бекон, тост и кофе, я чувствовал себя вполне бодро. Если Скотт и умер, такая ли уж это большая потеря? Я начал представлять себе, как я приспособлюсь к новой ситуации, не нанося ущерба своему честолюбию.

Скотт сказал мне, чтобы я забыл о Вики, но Скотт был заносчивым занудой — интеллектуалом, который ни разу не рискнул сделать свою жизнь стоящей. Черт с ним, со Скоттом! Естественно, я не могу отказаться от своих амбиций, об этом и речи не может быть, но я не хотел бы отказываться и от Вики тоже. Об этом не могло быть и речи.

Конечно, Корнелиус снова начнет удивляться на мой счет, но я ему объясню, что вовсе не собираюсь жениться на Вики и лишать его общества любимой дочери.

Я не верю в брак. Но я также не верю и в сожительство. Мне необходимо одиночество, чтобы восстанавливать свои силы после напряжения моей жизни на Уолл-стрит, и это неизбежно делает меня непригодным к какой бы то ни было семейной жизни — независимо, в браке или вне его. Я не могу себе позволить сделать свою жизнь еще более напряженной, попытавшись жить жизнью, чуждой для меня. Я и так жил в таком напряжении, которое порой мне трудно было вынести.

Но конечно, я хочу видеть Вики регулярно, и конечно, я хочу спать с ней, и к счастью, не вижу причин, почему бы мне не получить то, что мне хочется. Я думаю, что Вики охотно согласится на то, что я собирался ей предложить, потому что ей так же, как и мне, необходимы новые силы, чтобы вести двойную жизнь. И, возможно, она также неохотно пошла бы на риск постоянной совместной жизни.

Я натянул на себя свитер и кожаный пиджак и спустился вниз, чтобы купить газету, но я купил ее не сразу. Решив, что короткая прогулка будет мне полезна, я направился через город по Восемьдесят шестой стрит, и, когда я дошел до светофора на Лексингтон, ко мне подошел незнакомец, бледный и, по-видимому, в состоянии потрясения, и обратился с вопросом:

— Слышали новость?

— Какую новость?

— В него стреляли.

— В кого стреляли?

— В Кеннеди.

— В кого?

— В президента. В Джона Ф. Кеннеди стреляли в Далласе, штат Техас.

— Этого не может быть.

— Он умирает.

Вблизи нас затормозил автомобиль на светофоре, и водитель высунулся из окна.

— Это правда?

Люди вылезали из своих машин. Я посмотрел на тротуар и увидел, что пешеходы тоже остановились.

— Он умер? Это правда? Он умирает? Это правда?

Ужасный вопрос повторялся как музыкальные фразы в фуге Баха, и я вспомнил отрывок из «Страстей по Матфею», который Эмили проигрывала на своем патефоне на Пасху; я вспомнил тот момент, когда двенадцать апостолов узнают от Христа, что один из них предаст его, и поют в неземной полифонии:

— Я ли это? Я ли это? Я ли это?

Ужасные вопросы. Ужасные ответы. Ужасная отвратительная правда.

Я вошел в бар со словами:

— В Кеннеди стреляли.

Но люди уже знали. По телевизору показывали эти ужасные события в черно-белом изображении и кто-то прерывающимся голосом говорил в микрофон, а бармен посмотрел на меня и сказал:

— Он умер.

— Дай человеку выпить, Педди, — сказал ирландец, стоявший рядом со мной, и я понял, что это ирландский бар. Зеркала были украшены нарисованными трилистниками, а стены были увешаны видами Ирландии, и когда я увидел картины, изображающие «Утесы Мохера», «Кольца Керри» и «Двенадцать вершин Коннемары», я своим мысленным взором увидел прекрасный ландшафт легенды, в которой миф Джона Кеннеди был утоплен в крови и канул во тьму.

Стакан ирландского виски стоял передо мной на стойке бара, но горло мое сжала судорога. Я повернулся, выбежал наружу, и меня стошнило в сточную канаву.

— Вы слышали... это верно... Он умер... умер... умер...

Я пошел по улице. Постепенно я начал различать голоса, звучавшие вокруг меня. Я слышал, как кругом говорили: «Где же была его охрана?» и «Что за маньяк мог сделать подобную вещь?» и «Эти проклятые техасцы, они как дикие звери» и, наконец, в полном сознании ужаса: «Надо ему было путешествовать по всему миру, чтобы быть убитым в своей собственной стране, своим соотечественником...» И наконец я увидел темную изнанку мифа, которой никто не заметил. Артур никогда не был счастлив в Камелоте. Он был убит одним из своих людей, и все, что олицетворял Камелот, ушло вместе с ним в темноту.

Я был на Пятой авеню и в окне здания Бест увидел американский флаг с траурным крепом. В витрине Сакса рядом с портретом Кеннеди стояла огромная ваза с красными розами. Главный колокол собора Св. Патрика начал звонить по всей Америке, и большие двери открылись настежь перед толпой, устремившейся по ступеням в неф.

— Как это могло с нами случиться? Что мы сделали? — слышал я голоса со всех сторон, и вместе со всеми поднялся по ступеням собора, как будто тоже верил, что найду здесь ответ на мучающий всех вопрос. И я долго стоял в тени этого огромного собора, построенного ирландцами, воплотившими свой миф, свою мечту в камне; внезапно наступила пауза в богослужении, таинственное молчание, затем грянул хор тысячи голосов, которые запели в унисон. Это епископ призвал прихожан запеть национальный гимн.

Потом я снова оказался на улице, направляясь на запад через весь город; постепенно наступала темнота; на Тайм-сквер люди плакали, а знаменитый бар «Астора» был пуст и спокоен.

— Да, сэр?

— Дайте мне коку.

— Коку?

Я повернулся, вышел и остановился как вкопанный: на Тайм-сквер погасли все огни. Я смотрел кругом в изумлении и вспоминал известные слова сэра Эдварда Грэя: «Звезды погасли над всей Европой; мы никогда больше не увидим их света». И перед моим внутренним взором Америка оплакивала свое невинное прошлое, чтобы затем продолжать движение в неисследованный, бесконечно более сложный мир, который лежал впереди.

Погасли последние огни. Я направился домой, но за мной, как всегда, следовала смерть, мой привычный товарищ, и я мысленно продолжал ему говорить: «Еще рано. Мне нужно еще время».

Но время Джона Кеннеди закончилось в Далласе. И время показало: в конце честолюбивого пути нет ничего, кроме пули и могилы.

И больше ничего.

Ничего, ничего, ничего...

На следующий день я купил телевизор и провел весь день перед ним. Все обычные программы были отменены, и при непрерывном вещании смерть Кеннеди из общего мирового события превратилась в личную утрату. В какой-то момент я встал, решив, что больше не буду смотреть, но не мог заставить себя выключить телевизор. Я разрывался между двумя желаниями: стремлением больше ничего не видеть и неотвратимой жаждой узнать последние новости. Я постоянно что-нибудь пил — кока-колу, шипучку, имбирный эль и даже виноградную газировку. Каждый раз я долго готовил себе питье и заправлял его дольками лимона или засахаренными вишнями и старался пить медленно, делая каждый раз не более трех глотков из стакана. Я надолго забывал о еде, и лишь изредка готовил себе пару тостов. Позже я вышел на улицу, но Тайм-сквер по-прежнему был окутан темнотой, и город походил на морг.

День закончился, начинался новый, и началось новое действие драмы с новым убийством на сцене. Руби убил Освальда. Я видел это убийство по телевизору, но события на экране казались такими фантастичными, что я усомнился в реальности происходящего. Я почувствовал некоторое облегчение, когда вышел на улицу и смешался с толпой людей, обсуждающих новое убийство; в гуще толпы я почувствовал некоторое облегчение. Да, это была Америка 24 ноября 1963 года. Президент был убит, и теперь кто-то убил убийцу. Я прошел сквозь толпы людей к Центральному парку; все слушали свои приемники, и не в силах более оставаться вдали от дома, я вернулся к своему телевизору.

День прошел. Начинался понедельник. Нью-Йорк напоминал огромную церковь, в нем было сумрачно и тихо. Все сидели у своих телевизоров; все присутствовали на похоронах.

Я тоже начал смотреть церемонию, но понял, что больше не могу находиться дома, и вышел на улицу. Но мне не удалось убежать от телевизора. Тысячи людей тихо стояли перед гигантским экраном на Большом центральном вокзале, и хотя я снова собрался смотреть, это было невозможно: я не мог перенести зрелище лошади без седока, и я ушел с вокзала и зашагал к востоку по Сорок второй стрит.

В полдень полиция остановила все движение на Тайм-сквер и все, кто стоял на тротуарах, склонили головы, мы услышали звуки военного горна с вершины здания гостиницы «Астор».

Солнце сияло в безоблачном небе. Был прекрасный день. Я стоял на солнце, и мне хотелось верить, что смерть была просто паузой между этим миром и другим, в котором все будут молодыми и прекрасными, и всегда будет сиять солнце, но двадцатый век, должно быть, внес изменения в мою наследственность, потому что я не мог верить в жизнь после жизни. Я верил в этот другой мир, но я также верил, что он существует лишь внутри меня.

Я вернулся домой и выпил целую упаковку кока-колы, заправляя каждую порцию по-разному и наливая их в разные стаканы. Телевизор продолжал что-то бубнить, но на этот раз я смог его выключить. Кеннеди был мертв. Освальд был мертв, даже Скотт был мертв, но я больше не находил в себе сил смотреть смерти в глаза. Смерть по-прежнему находилась здесь, глядя на меня из-за шахматной доски, но теперь я мог повернуться к ней спиной на некоторое время и подумать о жизни, потому что сегодня наступил день, когда Вики должна была вернуться с Карибского моря. Поглядев на часы, я открыл бутылку «Севен-ап» и набрал номер аэропорта, чтобы узнать, когда прилетают самолеты из Пуэрто-Рико.

— Пожалуйста, можно к миссис Фоксуорс? — сказал я швейцару.

Была половина восьмого в понедельник вечером, и я рассчитал, что Вики должна быть дома уже около трех часов, достаточно долго для того, чтобы пережить семейное сборище и уже начать мечтать о спокойном уединенном ужине. Я втайне надеялся, что она мне позвонит, но мне пришлось испытать разочарование. Телефон звонил всего лишь один раз: Корнелиус, зная, что я должен был вернуться из отпуска поздно в субботу вечером, позвонил рано утром в понедельник, чтобы поделиться впечатлениями от событий. По идее я должен был бы увидеться с ним в тот день в банке, но по случаю похорон Кеннеди был объявлен общенациональный день траура.

— Ваше имя, сэр? — сказал швейцар в вестибюле дома, в котором находились обе квартиры Вики.

— Салливен.

Швейцар повернулся к внутреннему телефону, но домоправительница из большой Викиной квартиры сказала, что миссис Фоксуорс только что ушла в свою маленькую квартиру на третьем этаже. Швейцар сделал вторую попытку, и на этот раз застал Вики, но, когда он назвал ей мое имя, она так резко прервала связь, что он в страхе отдернул трубку.

— Я полагаю, что миссис Фоксуорс сейчас никого не принимает, мистер Салливен...

Я всучил ему двадцать долларов за молчание и направился к лифту.

Я никогда не был в Викиной личной квартире, и насколько я знал, даже Корнелиус не переступал ее порога. Существовало мнение, что Вики не приглашает в свою квартиру никого, кроме любовников.

Я позвонил в дверь. Мне пришлось подождать несколько мгновений, но наконец раздался тихий скрежет, когда она опустила крышку глазка.

— Извини, — сказала она за дверью, — случайная половая связь сегодня невозможна, но здесь неподалеку живет шикарная проститутка по вызову в квартире 5-Джи. Почему бы тебе не проверить, вдруг она случайно освободилась?

— Меня не интересуют проститутки, — ответил я нейтральным голосом, избавив его от малейших следов обычного высокомерия. — Меня зовут Пьер Абеляр и я ищу Элоизу.

Поднимаясь сюда на лифте, я проклинал себя за то, что был таким глупцом и вообразил, что буду встречен с распростертыми объятиями после того, как я сбежал от нее в Кюрасао. Затем я подождал целую минуту в коридоре третьего этажа, пока обдумывал, как лучше к ней подойти. Зная, что она давно вообразила, что интересуется философией, я подумал, что ссылка на Абеляра будет ей импонировать, но поскольку молчание за дверью затягивалось, я гадал с замирающим сердцем, не является ли предполагаемый интерес к философии всего лишь пустой позой.

— Вики, — начал я нерешительно, но она меня прервала.

— Да, — сказала она холодно. — Ладно, я прошу прощения, но случайный секс не возможен даже с вами, Пьер Абеляр, но если у вас есть что сказать по поводу спора между учениями Августина и Аристотеля, вы можете войти.

Дверь приоткрылась. Мы смотрели друг на друга. Боль во всем моем теле стада почти невыносимой.

— Спасибо, — сказал я, когда она открыла дверь шире. — Кажется, я страдаю от неудержимого желания продемонстрировать свои способности в диалектике.

Я переступил порог, и мы остались стоять друг напротив друга в коридоре. На ней был белый свитер, черная юбка и черные туфли на высоких каблуках. Ее волосы посветлели от Карибского солнца, а на носу под бледно-золотистым загаром проступили мелкие веснушки. На ее лице не было косметики.

— Что за ужасный день, — внезапно сказала она, как бы почувствовав, что слова могут ослабить напряжение. — Представь себе, солнце так сияет, Вашингтон выглядит так чудесно, и на фоне ослепительно белых, залитых солнцем зданий похоронная процессия казалась еще более мрачной. О, это было невыносимо, я не могла смотреть, как эта лошадь без седока бьет по земле копытом... Господи, что за кошмар! Как тут не напиться! Ты хочешь выпить?

Я хотел обнять ее, но понял, что она непрестанно говорит, чтобы держать меня на расстоянии, и прежде чем я смог открыть рот для ответа, она повернулась ко мне спиной.

— Лучше пройдем в гостиную, — сухо сказала она и вошла из прихожей в комнату.

Я прошел следом.

— Значит, ты была на похоронах? — сказал я, напрягая всю свою волю, чтобы поддержать этот разговор о событиях дня. — Должно быть, ты вернулась раньше, чем я предполагал.

— Я вылетела домой в субботу, как только пароход причалил в Сан-Хуане. Ты думаешь, что я смогла бы продолжать греться на солнышке, после того как стало известно, что произошло в Далласе?

— Я...

— О, давай больше не будем об этом говорить! Я больше не выношу разговоров о насилии и убийстве, я заболеваю от этого — у меня было такое странное чувство, когда я увидела Джекки с пятнами крови на ее костюме — мне казалось, что все это происходит со мной, а не с ней, и мне стало так страшно... Теперь я хочу обо всем том забыть. С меня достаточно этой ужасной действительности. Я хочу поговорить о чем-то очень далеком от всего этого, о чем-нибудь возвышенном, вроде средневековой философии, — и вот почему я предложила тебе зайти, так что, давай, Абеляр, разговаривай со мной.

— Хорошо, — сказал я. — Давай поговорим об Уильяме Оккаме.

Она бросила на меня надменный взгляд.

— Я не думаю, что ты сможешь, Абеляр, ты ведь умер задолго до того, как он родился.

Я замолчал. Она рассмеялась.

— Чем, ты думаешь, я здесь занимаюсь? — сказала она. — Устраиваю оргии? Спроси у любой матери пятерых детей, и она тебе скажет, что все, о чем она мечтает в конце самого обычного дня, — это не секс, а просто покой и тишина. Я прихожу сюда, чтобы побыть одной. Я прихожу сюда, чтобы восстановить силы для жизни, к которой я не была подготовлена. И я читаю. Я много всего читаю, часто всякий мусор, но случается, я читаю о людях, о которых, по твоему мнению, я и не слышала, о таких, как Пьер Абеляр или Уильям Оккам и...

— Иоанн Скот Эриугена?

— О, этот ирландец! Хорошо, поговорим о Иоанне Скоте. Конечно, он был нео-платоником...

— ...ставшим им благодаря своему знанию греческого языка. — В первый раз я смог расслабиться в достаточной степени, чтобы обратить внимание на обстановку. Я заметил, что, подобно Корнелиусу, она отказалась от антиквариата, который с детства окружал ее, и обставила свою квартиру в ультрасовременном стиле. Низкие длинные кушетки, обитые белым винилом, напоминали мне зал вылета в аэропорту. Две красные рыбки плавали в аквариуме у окна, простые белые стены были украшены тремя картинами, все три — геометрические абстракции. Над аквариумом висел примитивный рисунок толстой женщины с желтыми волосами, подойдя ближе, я прочитал надпись черным карандашом: «МОЯ МАМА. РИСУНОК САМАНТЫ КЕЛЛЕР, 8 лет».

— Иоанн Скот Эриугена, — сказал я нарочито небрежно, пока она брала сигарету из коробки на стеклянном кофейном столике, — считал, что человек, упав, теряет способность непосредственного проникновения в истину и что человек способен познавать истину только через свое чувственное восприятие — и это меня приводит непосредственно к тому, что я только что сказал...

— Боже мой! Ну ты и ловкач!

— ...а именно, следующее: Вики, благодаря моему чувственному опыту с тобой, я достиг истины, которая заключается в том, что я был совершенно неправ, когда отрицал в том письме, которое я оставил для тебя...

— У тебя есть огонь?

— Конечно, нет. Я не курю.

Она захлопнула коробку для сигарет и вышла из комнаты. Когда она вернулась с зажженной сигаретой в руках, я попытался закончить свою речь, но она меня оборвала.

— Послушай, Скотт, у меня достаточно моих собственных проблем, не заставляй меня заниматься еще и твоими. Если тебе нравится убегать, для того чтобы избежать любых эмоциональных обязательств, — пожалуйста, скатертью дорога. Это твоя проблема, и я не настолько сумасшедшая, чтобы думать, что я смогу ее решить. Но постарайся больше не вмешиваться в мою жизнь. Я не хочу связываться с кем-то, кто не хочет сам ни с кем быть связанным. Для меня совсем невозможна подобная трата времени и энергии.

— Я думал... на пароходе... ты не была заинтересована в постоянной связи.

— То был один мир, — сказала Вики, — а это другой. Я не могу жить здесь так, как я жила на пароходе. Это приведет к саморазрушению. Я пробовала это и знаю. В Нью-Йорке я хочу обязательств, я хочу, чтобы меня могли поддержать, чтобы рядом был тот, кто больше чем хороший любовник. Ты мне не подходишь. Извини. Это было колоссально, но это закончилось. Так должно быть. В том письме ты написал как раз то же самое, и сейчас нечего об этом говорить.

— Но ты меня неправильно поняла! Ситуация оказалась намного сложнее, чем показалось на пароходе! Уверяю тебя, я пришел к тебе не за тем, чтобы просто лечь с тобой в постель...

Она рассмеялась мне в лицо.

— Ах, так?

Зазвонил телефон.

— Пусть звонит! — сказал я, огорченный тем, что меня прервали.

Она тут же схватила трубку: «Алло».

Она замолчала, и когда я стал пристально за ней наблюдать, я увидел, что выражение ее лица стало мягче и резкая линия губ разгладилась. Она отвернулась от меня, чтобы я перестал за ней наблюдать.

— О, привет... Да, Алисия сказала мне, что ты сегодня приезжаешь... Приходишь в себя после полета? Я сочувствую. У меня был адский полет из Пуэрто-Рико в прошлую субботу... О, просто каникулы. Жуткая духота и ужасные люди, я больше никогда не хочу видеть ни одной пальмы... Что такое? Подарок Постумусу? О, ему это понравится! Ты должен прийти завтра... о, в любое время. Постумус встает в пять тридцать, если повезет, в шесть и уходит в детский сад без четверти девять. Затем в полдвенадцатого он возвращается домой, до четырех дает прикурить своей няньке; а затем смотрит телевизор до тех пор, пока его насильно не отрывают от него... Да, они все в порядке, спасибо. В следующем году Эрик поступит в Чоэт — не правда ли, как бежит время? Ладно, послушай, дорогой, я... завтра пообедать?.. Я не уверена... хорошая ли это мысль? Это нас бы слишком разволновало, и тогда... хорошо, зайди, чтобы передать подарок для Постумуса, а там посмотрим, какое у нас будет настроение... Это ужасно, смерть президента. Послушай, сейчас мне пора идти — что-то кипит у меня на плите... хорошо. Пока. — Она повесила трубку и стояла, глядя на телефон.

— Себастьян? — спросил я наконец. — Что он делает здесь, в городе?

Она посмотрела на меня с удивлением.

— Я думала, что ты все об этом знаешь. Алисия сказала, что это командировка.

Я смутно вспомнил, что Корнелиус собирался вызвать Себастьяна, чтобы обсудить с ним неприятности в Лондоне с Рейшманом.

— Ах, да. Я теперь вспоминаю. Это вылетело у меня из головы.

Она подошла к буфету и стала наливать себе выпивку.

— Ты можешь теперь уйти? — сказала она через плечо. — Мне надоело, как ты здесь шныряешь, как персонаж из пьесы Теннесси Уильямса. Какого черта ты выглядишь таким сексуальным? Я тебя всегда считала бесполым холостяком Скоттом, как только твоя нога ступила в Нью-Йорк.

— Скотт умер.

Мартини разлилось. Она повернулась, чтобы посмотреть на меня, и мы смотрели друг на друга, но она не спросила, что я имел в виду.

Я подошел к аквариуму, где красные рыбки охотились друг за другом, исполняя странный ритуал ухаживания, но когда я повернулся, чтобы посмотреть на нее снова, все что она сказала, было:

— Это утверждение не имеет никакого отношения к действительности. Это все слова.

— Но что есть действительность? — спросил я, не колеблясь ни секунды. — По-видимому, мы проделали полный круг и вернулись к Уильяму Оккаму. Он верил, что единственной реальностью является индивидуум. Он верил, что все остальное существует лишь в его воображении. Он полагал... — Я оказался вдруг сзади нее около буфета с напитками, — он верил во власть воли.

— Сила воли, — сказала она, — да.

Ее светлые глаза блестели от сильного волнения, которое она не могла контролировать, и внезапно я почувствовал, что оно передалось и мне, словно между нами пробежал электрический заряд.

— Как так можно! — внезапно воскликнула она. — Сначала сбежать от меня, а потом требовать, чтобы я...

— Мы все совершаем ошибки.

— Конечно, совершаем — и я сейчас как раз собираюсь совершить величайшую ошибку в своей жизни, ты... ты... ты...

Ей не хватило слов. Она задохнулась от гнева.

— ...сукин сын! — наконец прокричала она сквозь слезы, когда я взял ее в свои объятья, и тогда она притянула мое лицо к своему и жадно поцеловала меня в губы.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ | Грехи отцов. Том 2 | ГЛАВА ПЯТАЯ