home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГЛАВА ПЯТАЯ

— Ма! — услышал я звонкий бодрый дискант где-то вдалеке и резкий звук электродрели.

Сначала я подумал, что это прибежал мой брат Тони. Я мог его ясно видеть: шестилетний мальчишка с кудрявыми волосами, как у нашего отца, и голубыми глазами, и понял, что он как всегда задумал какую-то шалость; он вечно таскал мои игрушки и ломал их, все время вертелся у меня под ногами и попадался на моем пути. Для воспитанного ребенка девяти лет такой неуемный младший брат — тяжелое испытание.

— Ма! — снова раздался бодрый дискант, и я понял, что что-то не так, потому что моя мать всегда настаивала, чтобы ее звали «мама». Звук электродрели раздался снова, и внезапно я понял, что это не дрель, а дверной звонок; в тот же момент я полностью проснулся и увидел, что я сижу на кровати в Викиной квартире, а сама Вики поспешно натягивает на себя халат.

— Что за черт?..

— Все в порядке. Это Бенджамин забежал поздороваться со мной по дороге в детский сад. — Она побежала из комнаты, так сильно хлопнув дверью спальни, что она снова открылась, и я автоматически соскочил с кровати, чтобы прикрыть ее и помешать кому-нибудь увидеть меня из прихожей. Но прежде чем я успел плотно закрыть дверь, Бенджамин ворвался в прихожую с криком: «Привет, ма! У меня сюрприз! Со мной дядя Себастьян!»

Я похолодел. В нескольких футах от меня безмолвно застыла Вики. Себастьян произнес в своей немногословной манере:

— Привет! Похоже, что я некстати! Вот дурак. Я вернусь, когда ты оденешься. Пока.

— Нет, подожди, Себастьян! Прости меня, я просто удивлена — это все неожиданно...

— Я проснулся в пять. Временный сдвиг. Тогда я вспомнил, что Постумус рано встает, и поэтому я решил нанести ранний визит.

— Конечно. Да. Ладно...

— Эй, ма! — закричал Бенджамин, прерывая их неловкий диалог, — Посмотри, какой замечательный подарок принес мне дядя Себастьян! Это танк, который стреляет настоящими пулями!

— О, Себастьян, ты на самом деле одобряешь военные игрушки?

Она совершила ошибку, затягивая разговор, не приглашая его зайти. Себастьян подумает, что она не одна в квартире — если уже не подумал. Но через минуту я понял, в чем дело; когда я стал искать свою одежду, я вспомнил, что она была разбросана по полу в гостиной, где мы с Вики занимались любовью на кушетке под злобными взглядами красных рыбок.

— Война — это факт нашей жизни, не так ли? — говорил тем временем Себастьян. — Ты хочешь, чтобы Постумус вырос, не имея ни малейшего представления о том, что происходит в мире?

— Не называй меня Постумус, дядя Себастьян! Мама, можно я возьму танк в детский сад?

— Себастьян, эта штука и в самом деле стреляет пулями?

— Конечно, нет! Что за вопрос?

— Ма, можно...

— Ну, я не знаю...

— Ох, ма!

— Ну ладно, хорошо, возьми его в детский сад. Себастьян, давай я позвоню тебе позже, когда совсем проснусь и приду в себя. Сейчас я...

— Эй, ма, я хочу покормить рыбок!

— Ты опоздаешь в детский сад!

— Ну пожалуйста!

— Но их сейчас не надо кормить!

— Ну, ма!

— Эй, — сказал Себастьян, — ты слишком много шумишь для такого маленького мальчика! Немного тише!

— Дядя Себастьян, пойди посмотри рыбок! Их зовут Дон и Фил!

— Бен, подожди — Бен, у меня есть замечательное шоколадное печенье здесь на кухне...

— Эй, ма, что здесь делает вся эта одежда на полу в гостиной?

— Бен, делай то, что я тебе сказала, и иди сейчас же ко мне! О, тебя зовет няня! Вот, мой дорогой, вкусное шоколадное печенье.

— Можно взять две штуки?

— Ну...

— Ну, ма!

— О, ладно, все что угодно, лишь бы успокоился. Теперь беги, дорогой...

— Вики, всегда ли этот ребенок получает в точности то, что хочет?

— О, заткнись, Себастьян! Я не могу одновременно разговаривать с вами обоими. Теперь уходи, Бенджамин, пока я по-настоящему не рассердилась! О, и не забудь поблагодарить дядю Себастьяна за...

Дверь со стуком захлопнулась за Бенджамином, который ушел с триумфом, унося танк и два печенья.

Наступило молчание. Не в силах удержаться, я приблизился к двери и заглянул в щель. Себастьян стоял на пороге гостиной и я увидел, как он взял что-то со столика, стоящего у двери.

— Это очень красиво, — вежливо сказал он Вики. — Где ты это купила?

Это был мой серебряный медальон из Ирландии.

— В Мехико, — ответила Вики после паузы.

— Да? Он выглядит как кельтский. — Он положил его на стол, бросил небрежный взгляд на беспорядок в гостиной, а затем отвернулся, как будто все это его не касалось.

— Себастьян...

— Хорошо, я пошел — тебе не придется меня выгонять. Сожалею, что помешал тебе.

— Себастьян, я как раз хотела сказать тебе...

— Не беспокойся. Не мое дело, чьей одеждой ты решила украсить свою гостиную. Не слишком высокого мнения о его вкусе, кстати. Джинсы «Левис» и черный кожаный пиджак, Господи помилуй! Выглядит, как будто тебе, наконец, удалось уговорить Элвиса Пресли соскочить с голубого экрана! Нет, не отвечай на это! Забудь! Согласна поужинать сегодня вечером? Нет, я обещаю, я постараюсь без лишних эмоций — на это не будет времени, потому что я о многом хочу с тобой поговорить. Сегодня в банке намечается та еще сцена! Я надеюсь, мне удастся убедить Корнелиуса отозвать меня из Европы. Он, конечно, этого не хочет, но я специально сделал так, что в Лондоне для меня стало слишком жарко, и поскольку он не может меня уволить, потому что мама может обидеться и закрыть дверь в свою спальню...

— Себастьян, прошу меня извинить, но я сейчас не могу об этом говорить. Мог бы ты...

— Хорошо, я уже ухожу. Пока. Извини. — Входная дверь резко захлопнулась. Звук шагов замер вдалеке. Сидя на кровати, я ждал в тишине, когда она вернется в комнату.

Она вошла. Моя одежда и мой серебряный медальон полетели к моим ногам. Я поднял голову, но она уже отвернулась.

— Вики, я сожалею. Я вижу, как ты расстроилась. Но он должен был бы сообразить, что после вашего развода ты не ведешь монашескую жизнь!

— Одно дело на основе здравого смысла делать предположения, другое — убеждаться в их неприглядном подтверждении. Пожалуйста, не мог бы ты уйти?

Стараясь сохранить безучастным свой, голос, я сказал:

— Похоже, что ты все еще его любишь.

Она повернулась, чтобы посмотреть на меня.

— Да, — сказала она. — Я люблю его. Я всегда буду любить Себастьяна. Он подобрал меня, когда мне было совсем плохо, и спас мне жизнь — я именно так думаю. Я не преувеличиваю. До того я всего лишь существовала. Я была никем, просто приложением к разным людям, которые делали из меня все, что хотели. А теперь, пожалуйста, оставь меня, дай мне побыть одной. Ты уже злоупотребил моим гостеприимством приблизительно на шесть часов.

— Что ты имеешь в виду? — спросил я, пораженный.

— Я не приглашала тебя остаться на ночь!

— Но я предположил...

— Да, — сказала она, — ты предположил. Мужчины, которые имеют успех у женщин, ничего другого предположить не могут.

— Подожди минуту...

— Нет, нет! Я чувствую себя жалкой, низкой и измученной и хочу остаться одна! Ради Бога, неужели ты совсем бесчувственный? — закричала Вики, к этому моменту уже придя в ярость, и захлопнула дверь ванной комнаты у меня перед носом. Секундой позже шум душа сделал дальнейшие попытки вести разговор лишенными смысла.

Так я и стоял, совершенно голый, и испытывал всевозможные чувства, но ни одно не было счастьем. Я был зол, обижен, раздражен и ревновал. Каким-то непонятным образом я также чувствовал вину, хотя и сказал себе, что в этом нет никакой необходимости и что Вики больше не замужем за Себастьяном. Я натянул трусы, надел майку и сказал себе, что Вики ведет себя неразумно, но это еще больше разожгло во мне чувства ненависти и ревности. Я был смущен: я не привык к таким вспышкам чувств. И сейчас я не знал, как с этим управляться.

Я подумал, как ужаснулся бы Скотт от того состояния, в котором я сейчас находился, но в этот момент мой взгляд упал на лежавшие на столике часы. Было больше девяти часов. Меня охватила паника. Я в это время должен был уже находиться на работе. Скотт был бы уже на работе, потому что Скотт никогда не опаздывал, и если я бы сегодня опоздал, это было бы началом моей новой карьеры в качестве актера, играющего роль Скотта.

Натягивая на себя остальную одежду, с невероятной скоростью я подбежал к ванной комнате.

— Дорогая, я сожалею обо всем! — закричал я. — Я на самом деле сожалею, клянусь тебе! Я позвоню тебе позже, хорошо?

Ответа не последовало, но мне показалось, что я различил усилившийся шум душа, который она отвернула, чтобы заглушить звуки моего голоса.

Я бросился к входной двери, и тогда вспомнил, что говорил Себастьян по поводу своего возвращения из Европы. Это следовало считать очень ценной информацией, и если я умно ею воспользуюсь, я смогу набрать очки. Я снова устремился в спальню, схватил телефон и набрал домашний номер Ван Зейла, но, конечно, Корнелиуса уже не было дома; он уехал на работу. Я рассеянно запустил руку в волосы: неужели я сошел с ума? Не время рушить все кругом и устраивать скандал. Я должен успокоиться и быть Скоттом, но я не был им, больше не был, и, хотя я старался быть спокойным, я чувствовал себя сбитым с толку.

Я бросился из квартиры, снедаемый нетерпением; лифт не сразу приехал, и я уже собрался воспользоваться запасным выходом, когда зажегся красный сигнал, указывающий, что лифт приехал на мой этаж. Я вошел внутрь. Прошла вечность, прежде чем он достиг первого этажа. К этому времени от нетерпения по моей спине уже текли струйки пота. Я вышел из лифта и бросился бежать к выходу из вестибюля. Но вдруг остановился как вкопанный: около стойки швейцара стоял Себастьян.

Я было начал двигаться назад, но было уже поздно. Он следил за всеми, кто выходил из лифта, ища человека, одетого в джинсы и черный кожаный пиджак, вещи, которые Скотт никогда не носил, и делавший все ошибки, которые Скотт никогда не совершал. Он сразу увидел меня.

Мы оба стояли ошеломленные. Другие люди из лифта проходили мимо меня, здороваясь со швейцаром, и выходили на 79-ю стрит, и каждый раз, когда входные двери открывались, солнечный зайчик зажигался на серебряном медальоне, который Себастьян изучил с таким вниманием. Ошибиться было невозможно. В три секунды я был привлечен к суду, осужден, и мне был вынесен приговор, и в эти три секунды наша долгая дружба разом оборвалась.

Говорить было нечего, поэтому никто из нас ничего и не сказал. Должно быть, он был также потрясен, как и я, но в конце концов он первый повернулся и пошел прочь. Я вышел на тротуар как раз в тот момент, Говорить было нечего когда он говорил таксисту: «Угол Уиллоу и Уолл-стрит».

У меня была одна-единственная мысль. Я должен был первым попасть к Корнелиусу. Я долго смотрел на еле ползущие автомобили, а затем бросился на ближайший угол и спустился в подземку.

На полпути к поездам я опомнился, снова подумав, что я, должно быть, сошел с ума. Едва ли я мог прийти на работу небритым и одетым в джинсы и кожаную куртку. Повернув назад и прыгая через ступени, я выскочил на улицу, поймал такси на расстоянии в шесть кварталов и поехал к себе домой, и когда я сидел в машине, я думал не о Корнелиусе, а о Сэме Келлере, сделавшем мне выговор много лет тому назад за то, что я был небрит и не причесан, потому что заснул у себя за столом во время ночной работы.

Память о Сэме Келлере, человеке, который послал моего отца на его последнюю милю на пути к самоуничтожению, всегда заставляла меня сжать кулаки, но на этот раз они уже были сжаты. Я чувствовал себя как пассажир в самолете, который падал.

— Езжай быстрее, не можешь? — оказал я водителю.

— Что это, самоубийство?

Я бросил пятидолларовую бумажку на сиденье рядом с ним.

— Убери это.

Он нажал на сигнал, и машина аж подпрыгнула, сорвавшись со светофора, а другой шофер выглянул из соседнего автомобиля и выругался нам вслед.

У себя дома я исхлестал свою кожу жесткими струями душа и растер ее жестким полотенцем. Я побрился, надел свежее белье и подошел к телефону.

— Его еще нет? — спросил я у секретарши Корнелиуса, зажав трубку между плечом и ухом, а сам продолжая одеваться.

— Еще нет. Сегодня очень напряженное движение на улицах. У вас будет какое-нибудь сообщение, мистер Салливен?

— Нет. Да. Подождите минутку, я подумаю, — правда была в том, что из-за сложившейся ситуации я потерял над собой контроль и совершил несколько неверных шагов, каждый из которых был нелепее предыдущего. Пора было остановиться и обдумать все факты, которые я не мог изменить. Никоим образом я не смогу прийти в офис раньше Себастьяна, и у меня нет способа помешать Себастьяну донести на меня Корнелиусу, но даже в этом случае имеется возможность стать хозяином положения. Корнелиус не любил Себастьяна и не любил, когда ему сообщали что-нибудь неприятное обо мне, его любимом партнере; он также не любил, когда ему напоминали о том, что его дочь не замужем и ведет образ жизни весьма далекий от монашеского. Если я призову всю свою выдержку, перестану метаться подобно закомплексованному плейбою и нанесу сильный ответный удар, у меня будут шансы предотвратить катастрофу: я смогу изложить события по-своему и тем самым избежать неприятностей.

Мой серебряный медальон, символ сладкоречивого племени, лежал на ночном столике рядом с телефоном. Я сказал секретарше самым нежным, самым чарующим голосом:

— Не могли бы вы передать мистеру Ван Зейлу, что меня неожиданно задержали дела и я встречусь с ним, как только смогу. Большое спасибо! И, может быть, вы предложите ему перенести совещание по поводу лондонского филиала на десять тридцать? Благодарю вас.

Я положил трубку, поглядел на часы. Я получил лишнее время, я мог бы им воспользоваться. Одевшись, я немного потянул время за кофе, но, в конце концов, когда больше уже нельзя было медлить, я отправился в путь, чувствуя себя обнаженным, как древний кельт, который с криком бросается в битву, и я молчаливо приехал на угол Уиллоу- и Уолл-стрит, как всегда безупречно одетый и готовый сражаться за свою профессиональную судьбу.

Светило солнце, когда я шел по улице мимо небоскреба Моргана, направляясь в банк на углу Уиллоу- и Уолл-стрит. Швейцар банка приветствовал меня с улыбкой, и я заставил себя лениво пройти через просторный зал, обмениваясь приветственными репликами с моими партнерами, которые работали в этом зале. В заднем вестибюле я быстро проскользнул мимо закрытой двери кабинета Корнелиуса и взбежал наверх по запасной лестнице, но, прежде чем войти в свой кабинет, я убедился, что мое дыхание не учащено. Мне предстояла генеральная репетиция. Я должен был изобразить непринужденного беззаботного холостяка, только что вернувшегося из удачного отпуска на Карибском море.

Я открыл настежь дверь. Мой секретарь и личный помощник стояли у моего стола с обреченным видом, и я с опозданием вспомнил, что Скотт никогда не делился со своими сотрудниками рассказами о своих отпусках, но немедленно принимался за работу, пытаясь упаковать двадцатипятичасовое задание в двадцатичетырехчасовой рабочий день.

— Привет, — сказал я, думая о том, за что, черт побери, должен был бороться Скотт. — Как дела?

Они от удивления открыли рты, но решили, что мой веселый вопрос не что иное, как временное отклонение от нормы.

— Скотт, мистер Ван Зейл немедленно хочет вас видеть...

— ...и, кроме того, неприятности с Хаммэко...

— ...и компьютер сломался...

— ...и получено важное сообщение из...

Я подумал: что за скучную жизнь вел Скотт, постоянно имея дело с подобной чепухой.

— Хватит! — запротестовал я. — Отдохните! Пусть подождут! Как у вас обоих идут дела?

Они посмотрели на меня, открыв рот.

— Хорошо, — сказал, наконец, мой секретарь. — Я думаю, все мы еще не пришли в себя от убийства. Скотт, не лучше ли будет вам позвонить мистеру Ван Зейлу? Он сказал «немедленно».

Зазвонил телефон.

— Меня еще нет, — сказал я, снимая пальто.

Секретарша выполнила мой приказ.

— Кто это был? — спросил я, рассеянно глядя на накопившуюся на столе корреспонденцию.

— Доналд Шайн.

— Доналд кто?

На этот раз оба — секретарша и помощник — посмотрели на меня так, будто мне было пора давать справку о ненормальности.

— Доналд Шайн! Не говорите нам, что вы забыли этого молодого парнишку из Бруклина, который хотел начать дело, связанное с лизингом компьютеров! Он хотел знать, когда вы сможете с ним позавтракать!

— О, Доналд Шайн! Безусловно, позвони ему и назначь какой-нибудь день. Где эта прекрасная блондинка из машбюро с моим кофе?

Моя секретарша от удивления даже уронила блокнот. Я продолжал смеяться над ними, но вдруг зазвонил красный телефон, заставив меня подскочить. Я постарался взять трубку не сразу, а усевшись за стол, и только тогда сказал: «Салливен».

В трубке молчали. Тут я вспомнил, что Скотт всегда говорил «Да» или «Привет», когда отвечал по красному телефону.

— Корнелиус! — мягко сказал я.

— Скотт? — его голос звучал странно. Модуляциями своего голоса он превратил мое имя в вопрос.

— А кто же еще?

Снова молчание. А затем он сказал самым вежливым своим тоном:

— Не могу ли я тебя увидеть прямо сейчас?

— Конечно, я сейчас спущусь. — Я положил трубку и встал. — Ну ладно, я вас увижу позже. Не гасите огонь в камине.

Они смотрели на меня молча, когда я выходил из комнаты.

И только когда я дошел до вестибюля, самообладание покинуло меня и я вынужден был остановиться, чтобы перевести дыхание. Мне было неприятно сознавать, что я напуган — и не только приближавшейся схваткой, — я был уверен, что я ее выиграю, — я боялся Корнелиуса. Я уже больше не был бесстрастным Скоттом с железными нервами, который мог смотреть на него без эмоций. Я мог только думать о том, что, поскольку Скотт был мертв, это мне придется теперь вступить в схватку с этим человеком, так повернувшим мою жизнь, что Скотт никогда не позволял мне об этом рассуждать. Но я об этом раздумывал. Мне хотелось блевать. Я был не только испуган, но и физически болен от ужаса и отвращения.

Я открыл дверь. Он был там. Я вошел в комнату. Я почувствовал, что дрожу, даже трясусь, но и двигался насколько мог ловко, как будто мне на все было наплевать, и Корнелиус тоже двигался ловко, встал из-за стола и обошел его, чтобы выйти мне навстречу. Сзади него в окно неярко светило солнце, освещая вытянутые ветви магнолии во внутреннем дворе и над камином — яркие черно-красные пятна картины Кандинского, которые были похожи на расчлененный труп, написанный сумасшедшим. Складные двери, отделяющие две части этой двойной комнаты, были закрыты, и это придавало комнате зловещий вид.

Я остановился, но Корнелиус продолжал двигаться. Он подошел ко мне, вытянув мне навстречу руку, и одарил меня самой своей теплой улыбкой.

— Привет, — сказал он. — Добро пожаловать! Приятно тебя снова видеть!

Я молча пожал его руку. Я чувствовал себя таким же растерянным, как в подростковом возрасте, когда он был так любезен со мной и все же постоянно настраивал меня против моего отца. Я забыл, что такое чувствовать себя таким сконфуженным. Скотт защищал меня от Корнелиуса стеной эмоциональной бесстрастности, но теперь стена была в развалинах и все старые раны открылись снова в моей душе. Я не знал, что возможно жить с такой болью и все же не терять сознания. Я неудержимо хотел выпить бренди, много бренди, налитого в большой стакан.

— У тебя все в порядке? — спросил Корнелиус.

Я подумал о моем отце, умершем в состоянии опьянения. Желание выпить бренди пропало. Страх тоже пропал. Глядя на человека, стоящего передо мной, я не испытывал ничего, кроме самой темной примитивной ярости.

Я наложил на нее запрет, боролся и как-то смог себя контролировать. Возможно, это было самым большим усилием воли, которое я когда-либо совершал. Затем я сказал приятным голосом:

— У меня все в порядке, Корнелиус, но я должен признать, что утро выдалось адское. Однако я не хочу наскучить тебе рассказом о своих личных неприятностях. Я знаю, что ты всегда решительно возражал против того, чтобы партнеры выставляли свою частную жизнь на обозрение всех сотрудников.

— Верно, не одобрял, — сказал он, улыбаясь мне, давая понять, что мой-то здравый смысл он одобряет... Затем он повернулся к дверям, разделяющим две части комнаты. — Кстати, я отложил совещание по лондонскому филиалу, — добавил он, оглянувшись через плечо. — Я думаю, в данных обстоятельствах предварительное обсуждение может быть полезным.

— Предварительное обсуждение? — Я был удивлен. — Хорошо, конечно, как тебе угодно.

Он открыл дверь и жестом пригласил войти в другую половину кабинета. Я вошел вслед за ним и остановился.

Знаменитые часы все еще стояли на каминной полке. Легендарная скандинавская кушетка стояла у камина, как порожний стол в морге. У окна стоял Себастьян.

— Себастьян разговаривал со мной, — прервав молчание, сказал Корнелиус. Он стоял у каминной доски и лениво водил по ней пальцем, как бы проверяя, есть ли на ней пыль, и наблюдал за нами обоими в зеркало над камином. — Себастьян выдвинул целую серию драматических и интересных теорий. Я полагаю, ты должен их услышать, Скотт. Потому что, хочешь верь, хочешь не верь, но все они о тебе.

— Замечательно! — тут же ответил я. — Ладно, у меня тоже есть несколько теорий, и хочешь верь, хочешь не верь, все они о Себастьяне. Почему бы нам не обменяться информацией?

— Почему бы и нет? — согласился любезно Корнелиус. — Но прежде чем мы начнем, я хочу прояснить один момент: Викино имя не должно быть упомянуто в ходе этой дискуссии. Ее личная жизнь — это ее личное дело, и я давным-давно дал обет не вмешиваться в нее. Так что, если кто-нибудь из вас планирует использовать ее как пешку в вашей игре друг с другом, вы можете об этом забыть. Мне не интересно, кто из вас оказался ее теперешним любовником. Это для меня не имеет значения.

— Постойте минуту, — сказал Себастьян.

Я подскочил, но он на меня не смотрел. Он смотрел на своего отчима, а Корнелиус напустил на себя терпеливое, многострадальное выражение.

— Трудно предположить, что вы можете быть таким глупым, — сказал Себастьян. — Этот парень водит вас за нос много лет подряд, Корнелиус! И когда ему удастся стереть вас с лица земли, здесь в кабинете будет висеть не ваш портрет, после того как название банка приобретет фамилию Салливена, это будет портрет его отца!

Корнелиус вздохнул, устало оперся о каминную полку и повернулся ко мне со смиренным видом.

— Ладно, Скотт, твоя очередь. Ты хочешь на это ответить? Давай. Ты так хорошо это умеешь делать. Я всегда восхищался, как ты умеешь находить отличные ответы на неловкие обвинения, которые выплывают время от времени.

— А я всегда восхищался тем, что ты был достаточно умен, чтобы видеть истину, Корнелиус! Себастьян, если ты думаешь, что мною движет стремление отомстить, то ты абсолютно ничего не понимаешь...

— Не имеет значения, что тобой движет! — заорал Себастьян. — Ты настолько запутался, ты вызываешь гадливость и твои побуждения не имеют значения. Значение имеет лишь то, что ты хочешь заполучить банк, и как только ты его получишь, ты дочиста сотрешь все следы Корнелиуса, как он когда-то стер следы твоего отца! Это чертовски очевидно...

— Конечно, это очевидно, — человеку, который потерял рассудок от ревности!

— Почему ты...

Я развернулся в сторону Корнелиуса, который наблюдал за нами, как будто он был древним Зевсом на Олимпе, всемогущий бог, бросивший заинтересованный взгляд на схватку двух мелких божеств.

— Нетрудно угадать побуждения Себастьяна, Корнелиус, его мотивы ясны как день! Он знал, что ты никогда не отзовешь его из Европы, так что он подстроил, чтобы у тебя не было выбора и тебе пришлось бы его вызвать назад, а как только он приехал назад, он использует влияние своей матери на тебя, чтобы получить все, что он хочет здесь в банке на Уиллоу- и Уолл-стрит. А как только он получит то, что хочет, Корнелиус, думаешь ли ты, что он хотя бы пальцем пошевелит, чтобы помочь твоим внукам, которых он всегда ненавидел? И неужели ты на самом деле думаешь, что он сохранит за банком имя Ван Зейла в честь человека, которого он всегда втайне не любил? Вот за кем ты должен наблюдать, Корнелиус! Это только он виноват во всех неприятностях! Я всегда образцово вел себя в Нью-Йорке, а можешь ли ты это сказать о его недавнем поведении в Лондоне?

— Ладно, ладно, ладно, — сказал Корнелиус. — Прекрасно сказано, очень впечатляет, я понял твою мысль. Теперь давайте успокоимся, мальчики, и обсудим все разумно. Мне не интересно наблюдать за вашей перебранкой. Себастьян, что это за чепуха о том, что ты сам подстроил свой вызов из Европы? Вспомни, ты же сам решил в 1960 году ехать на работу в Лондон, и твоя мать очень плохо приняла твое решение. Если ты бы хотел вернуться в Нью-Йорк, тебе нужно было бы только попросить.

— Проклятый лицемер! — заорал Себастьян с такой силой, что Корнелиус отпрянул. — Возможно, это было до некоторой степени мое решение уехать в Лондон, но ты был в восторге — тебе не терпелось от меня отделаться! И ты хотел от меня отделаться не потому, что ты думал — как всегда попадая впросак, когда речь заходила о Вики, — что я испортил жизнь твоей дочери! Ты хотел меня убрать с дороги, потому что мое отсутствие означало, что все мамино внимание достанется тебе, Господи! Только подумать, что у тебя хватило хладнокровия спокойно смотреть, как этот подонок обвиняет меня в ревности! Ты ревновал меня к тому, какое место я занимал в маминой жизни, всегда, сколько я могу вспомнить! Корнелиус направился к складной двери.

— Дискуссия окончена. Я не могу тратить время на выслушивание истерики.

— Это не истерика, Корнелиус, — это называется говорить правду в глаза! Хорошо, давай я заставлю тебя раскрыть карты. Отправь меня снова в Лондон! Если все, что я должен сделать — это попросить, хорошо, я попрошу. Но я скажу тебе одну вещь: если я вернусь, он должен будет уехать. Может, тебе нравится сидеть и смотреть, как он забирает себе банк и трахает твою дочь...

Корнелиус просто сказал:

— Ты уволен, — и войдя в основную часть своего кабинета он раскрыл стеклянную дверь и вошел во внутренний двор, не оглянувшись назад.

Мы молчали. Мы оба онемели. Там за дверью во внутренний двор Корнелиус достал пакет с птичьим кормом и кормил пару голубей.

Наконец Себастьян сдвинулся с места, неловко натолкнувшись на письменный стол и с размаху стукнул по стеклянной двери.

— Ты сошел с ума! Ты не можешь это сделать! Ты просто этого не можешь сделать!

— Я старший партнер этого банка и имею абсолютную власть нанимать и увольнять служащих по своему усмотрению, и никто, даже любимый сын моей жены, не может указывать мне, как управлять моей фирмой. — Корнелиус снова положил пакет с кормом в декоративную вазу, отряхнул руки и шагнул обратно в комнату.

Себастьян последовал за ним. Я все еще стоял неподвижно.

— Убирайтесь отсюда, пожалуйста, — сказал Корнелиус, садясь за свой стол и шурша пачкой бумаги. — Я сомневаюсь, что вы сможете добавить что-нибудь полезное к разговору.

— А Скотт — что со Скоттом?

— Скотт тебя не касается, больше уже не касается.

— Но...

Корнелиус поднялся на ноги так стремительно, что Себастьян попятился. Затем, наклонившись вперед и опершись на обе руки о стол, он сказал самым своим звонким голосом:

— Этот разговор, так же как твоя карьера в банке Ван Зейла, полностью закончены. Понял? Все кончено. Конец. Мне больше нечего сказать.

Себастьян жутко побледнел. Не говоря ни слова, он поковылял к двери, но, прежде чем уйти из комнаты, он повернулся назад.

— Я надеюсь, что он доведет тебя до могилы! — сказал он дрожащим голосом. — Но если ты даже останешься в живых, не приползай ко мне за помощью, чтобы забрать обратно дело твоей жизни — только если ты предложишь мне должность старшего партнера, а сам уйдешь в отставку!

Дверь с грохотом закрылась. Корнелиус сел, ослабил узел галстука и взял таблетку из маленькой золотой коробочки. Я ждал. Наконец он посмотрел на меня. Это был далекий, пустой, холодный взгляд.

— И, значит, — сказал он, — переходим к тебе. Можешь привести мне хоть одну вескую причину, почему я не должен сейчас уволить тебя вместе с Себастьяном, чего ты так очевидно и заслуживаешь?

— Ты очень сильно опоздал, — сказал я. — Ты меня увольняешь, я встаю и иду всего несколько метров к Рейшману и забираю с собой всех самых важных твоих клиентов. Джейк уже предложил мне должность президента новой корпорации Рейшмана. Я теперь в состоянии ободрать тебя, как липку, и не забудь это.

Через секунду после того, как я кончил говорить, я понял, что совершил ужасную ошибку. Весь свой успех Скотт строил на том, что не был враждебно настроен к банку Ван Зейлов. Он старался, чтобы у. Корнелиуса сложилось впечатление, что, пока он с ним достаточно щедр, чтобы дать ему то, что он хочет, он в ответ будет сохранять название банка и присматривать за его внуками. Это было то, во что Корнелиус так хотел поверить, и Скотт приложил большие старания, чтобы утвердить эту точку зрения. И вот одной такой резкой речью, произнесенной от чистого сердца, я разрушил иллюзии, которые Скотт создавал многие годы. Корнелиус передернулся, и, увидев, что он смотрит на меня с ужасом, я понял, что он узнал во мне сына моего отца.

— Ах, черт с ним! — внезапно сказал я, зная, что на кон поставлено мое выживание, и собрал в кулак каждую крупицу мужества, которая у меня еще оставалась. — Зачем мы так друг с другом разговариваем? Зачем мы себя ведем, как враги? Я полагаю, потрясение от недавней сцены довело нас до безумия!

Я замолчал, но в ответ ничего не услышал. Корнелиус казался маленьким и постаревшим. Он снова стал бороться со своим галстуком и принял еще одну таблетку. Он больше на меня не смотрел.

— Послушай, — сказал я, как-то найдя верный рассудительный тон. — Прошу прощения, я понимаю, Себастьян сам сунул голову в петлю и не оставил тебе выбора, как только уволить его, но я признаю, что я виноват, что я первым делом его вывел из себя. Я вторгся на территорию, которую он, без сомнения, до сих пор считает своей, но поверь мне, Корнелиус, Себастьян был последним человеком, которого я бы захотел ввести в курс своей личной жизни! Это все было ужасной случайностью!

— Я думал, что у тебя нет личной жизни!

— Ну, нет... это верно, но...

— Это было исключение, которое подтверждает правило? Ладно, забудем об этом. Это не имеет значения. Меня не интересует твоя личная жизнь.

— Может быть, мне следует воспользоваться случаем и подчеркнуть...

— Не беспокойся.

— ...что я не собираюсь жениться на Вики...

— Жениться на Вики? Ты? Взять разведенную женщину с пятью детьми? Не смеши меня!

— Хорошо. Я вижу, что ты должен быть озабочен судьбой Вики, но...

— Нет, я не беспокоюсь за Вики, — неожиданно сказал Корнелиус. — Вики не так глупа, как может показаться. Я беспокоюсь о тебе.

— Уверяю тебя, я в этом не нуждаюсь...

— Не пытайся снова всучить мне эту чушь.

— Черт подери, я не хочу идти работать к Рейшману! Я сказал это только потому, что ты был так враждебно настроен по отношению ко мне!

— Но ведь Джейк предложил тебе эту работу.

— Да, но...

— И ты можешь превратить мою жизнь в ад, если я сейчас тебя уволю.

— Господи, помилуй! Корнелиус, успокойся! Я не хочу превращать твою жизнь в ад! Я не Дракула, я не Франкенштейн, я не Джек По...

— Я знаю, кто ты, — сказал Корнелиус.

— Тогда перестань вести себя, как будто я наемный убийца! А теперь, пожалуйста, давай попробуем разобраться в этом вопросе, так чтобы мы оба перестали расстраиваться. Ситуация такова: по причинам, которые мы оба с тобой знаем, я хочу остаться в фирме. Я здесь всегда хорошо работал и буду продолжать хорошо работать и впредь, если останусь — нет причин сомневаться в моей наивысшей лояльности только потому, что Джейк предложил мне работу, а я по глупости потерял контроль над собой во время разговора с тобой. Послушай, дай мне проявить добрую волю и показать тебе, как я дорожу сохранением статуса кво и хорошими отношениями, которые были у нас с тобой. Позволь мне как-то сгладить мое участие в той неприятной сцене с Себастьяном. Что я должен сделать? Скажи мне. Дай мне приказ, и я его выполню по мере моих сил.

— Здорово, — сказал Корнелиус. — Спасибо. Ты можешь поехать в Европу и привести в порядок то, что там осталось после Себастьяна.

— Конечно. Когда ты хочешь, чтобы я поехал?

— Как только ты сможешь.

— Хорошо. А когда я вернусь назад...

— Ты не вернешься назад.

Я почувствовал, как будто меня ударили под ложечку.

— Ты имеешь в виду...

— Я имею в виду, что это не короткие двухнедельные каникулы в Лондоне. Скажем, пусть это будет назначением на четыре года — скажем, до первого января шестьдесят восьмого года. Этот год будет решающим, потому что мне тогда исполнится шестьдесят лет, и я хочу обеспечить себе будущее с помощью далеко идущих решений. Ты поедешь в Лондон, и если ты заинтересован в своем будущем, используй эти четыре года на то, чтобы доказать мне, что оно у тебя есть. Вот все, что я хотел тебе сказать.

Я колебался. Что бы сейчас сделал Скотт? Я не знал, и это не имело значения. Я понял, что мне надо было делать. Выбора не было. Я медленно приближался к деревянному ящику, и чем ближе я к нему подходил, тем яснее я видел, что это гроб.

— Корнелиус, — сказал я.

Он посмотрел на меня все теми же пустыми серыми глазами.

— Я очень хочу уехать в Лондон, — сказал я. — Я хотел бы там остаться на годы и работать как можно лучше. Но я полагаю, что в договоре о партнерстве нужна письменная гарантия того, что я буду отозван сюда, в банк на Уиллоу- и Уолл-стрит к 1 января тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года. Я не желаю, чтобы меня вынудили уйти с моего поста, как ты это сделал с моим отцом.

Приятное тонкое лицо Корнелиуса казалось теперь почти прозрачным. Он ничего не сказал.

— Я предпочел бы уйти, — сказал я, — чем уехать в Европу без гарантии того, что буду отозван обратно.

Снова молчание. В дальнем конце комнаты цифровые часы мерцали красными огоньками. Краем глаза я мог видеть быстрое мелькание красных цифр.

— Я не хочу настаивать на других гарантиях моего будущего, — сказал я, — потому что я чувствую, что смогу убедить тебя, что я остаюсь лучшим из твоих партнеров, но именно эту гарантию ты должен мне дать. Я обязан предостеречь себя от возможной твоей враждебности. Я не хочу, чтобы в мое отсутствие в приступе подозрительности ты уволил меня, или в припадке паранойи ты сможешь себя убедить держать меня в Европе после начала шестьдесят восьмого года. Может быть, я поступаю неразумно? Я так не думаю. Если бы ты был на моем месте, не захотел бы ты подобных гарантий?

— Если бы я был на твоем месте, — сказал Корнелиус, — единственное, чего я бы не сделал, это не уволился. Самая пустая угроза, которую я когда-либо слышал.

— Корнелиус, ты недооцениваешь серьезность предложения Джейка. Джейк из шкуры вылез, чтобы сделать это предложение для меня заманчивым. Он даже предложил добавить мою фамилию в название банка. Благородно с его стороны, не правда ли? И, конечно, финансовое вознаграждение будет очень существенное.

Ничего. Справа только красные искры. Поверхностное тихое дыхание с той стороны, где сидел Корнелиус. Струйки пота по моей спине.

— Хм, — сказал наконец Корнелиус, — хорошо, хорошо... почему мы создали здесь такую атмосферу? Я полагаю, что то, что ты сказал, весьма разумно, хотя, как ты знаешь, я ненавижу, когда мне кто-нибудь приказывает и без особой нужды демонстрирует свою силу. Однако мы не будем на это обращать внимания, поскольку, мне кажется, ты сейчас постарался выглядеть почтительным и любезным, а это мне нравится, такое поведение надо поощрить. Поэтому почему бы нам не провести деловое обсуждение вместо эмоционального обмена мелодраматическими сценами? Я люблю деловые обсуждения. Они разумны, полезны и практичны. Они позволяют участникам сохранять чувство пропорции, а это именно то, чего мы сейчас с тобой хотим, не правда ли, Скотт? Чувство пропорции. Надо иметь дело с настоящим, а не с прошлым или будущим. Настоящее — это то, с чем мы хотим иметь дело именно сейчас.

— Я согласен.

— Хорошо, а теперь я собираюсь вот что сделать: я вызову юристов и пересмотрю договор о партнерстве, чтобы исключить Себастьяна из фирмы и дать тебе твои гарантии того, что ты будешь отозван не позже 1 января 1968 года. Я дам также гарантию, что ты не будешь уволен в течение этого времени без согласия всех до единого партнеров.

— Без...

— Будь разумным, Скотт! А вот здесь ты должен сделать уступку! Предположим, ты будешь плохо себя вести в Европе? Я же должен тоже получить какие-нибудь гарантии!

— Хорошо! Но только чтобы это были все партнеры.

— Разве я не сказал только что «все до одного»?

— Я хочу, чтобы в этом пункте договора было сказано, что я не могу быть уволен даже с согласия всех партнеров, если только я не буду виновен в поведении, которое ставит под удар благосостояние всей фирмы.

— Хорошо. Это оградит тебя от того, что все партнеры в моем присутствии не могут мне противоречить. Нельзя увольнять без веской причины... Это все? Мы можем теперь отдохнуть? Или ты передумал и собираешься искать еще гарантий?

— Нет, не сейчас, у меня есть гарантии до шестьдесят восьмого года. Конечно, я бы хотел еще гарантий, но не стану очень давить на тебя из-за них.

— Гарантий какого рода?

— Я бы хотел гарантий на случай, если ты решишь вступить в корпорацию до шестьдесят восьмого года. Тогда я хотел бы быть президентом этой корпорации. И я хотел бы иметь гарантии на случай, если ты вздумаешь помереть, пока я буду в Европе, что я получу твою долю партнерства — с той оговоркой, конечно, что когда-нибудь я передам контроль над банком твоим внукам. Другими словами, Корнелиус, мне бы хотелось гарантий, что я получу то, что ты мне обещал давным-давно. Я бы не возражал, если бы я получил заверение, что Себастьяну не удастся напугать тебя до смерти, так что ты попробуешь меня обмануть в последний момент.

Корнелиус улыбнулся вполне сносной улыбкой, хотя и не лучистой и не дружеской, но приятной и веселой.

— Себастьян не тот человек, чтобы напугать меня до смерти!

— Надеюсь!

— Скотт, если ты меня убедишь, я смогу тебе доверять.

— Следи за мной в Лондоне!

— Я и буду следить. — Он снова мне улыбнулся. Я гадал, что у него на уме. Я думал, что он в моих руках, но я не был в этом уверен. Я знал, что он хотел мне снова верить. Если бы я хотел его обмануть, это было бы нетрудно сделать, он готов был принять любой обман за чистую монету.

— Ты знаешь, что на самом деле меня пугает, Скотт?

Вначале мне показалось, что это риторический вопрос, но затем я понял, что он ждет ответа.

— Я... даже не решаюсь предположить, — сказал я нерешительно, но я знал. Я догадался. Я понял, что сейчас будет.

— Тогда я тебе скажу, — сказал Корнелиус. — Что меня пугает, так это твоя игра в призрак твоего отца. Но только я боюсь не за себя, ты понимаешь. Я боюсь за тебя. Твой отец принял некоторые очень плохие решения, Скотт. Мне бы очень не хотелось думать, что ты пойдешь по его стопам.

Наступило молчание. Тогда я сказал:

— Похоже, этого не произойдет. В конце концов я учился не у моего отца, а у тебя и Сэма.

Мы смотрели друг на друга, и внезапно Корнелиус рассмеялся.

— Предполагается, это меня должно успокоить? — сказал он, продолжая смеяться, и мрачный юмор, который был одной из наиболее привлекательных черт его личности, засверкал передо мной, и без всякого усилия напряжение между нами пропало. — Ладно, почему бы нет? — он засмеялся, пожал плечами, махнул рукой.

— Черт, о чем мы в самом деле здесь говорим? Ничего ведь не изменилось, кроме того, что мы оба отделались от Себастьяна, а этого мы хотели уже многие годы. Я признаю, что вначале я немного расстроился из-за Алисии, ведь это, безусловно, вызовет реакцию с ее стороны. Но я вполне допускаю, что эта утренняя сцена с Себастьяном может обернуться благом.

— Я тоже надеюсь на это!

— И я признаю, что несколько расстроился, услышав, что ты заинтересовался Вики, но полагаю, что с моей стороны это просто привычка излишне ее опекать. В конце концов, Вики сама может о себе позаботиться, и никакой катастрофы не происходит. С чего бы? Я полностью полагаюсь на вас, что вы можете позаботиться о приличиях, можете избежать эксцессов.

— Совершенно верно. И я могу тебе обещать, что на меня можно положиться.

— И я сожалею по поводу Лондона, Скотт, но с практической точки зрения я все же думаю, что это к лучшему. Бог знает, что там теперь творится в этом лондонском филиале. Безусловно, там нужен человек твоего калибра, чтобы уладить их дела.

— Ладно, ты знаешь, что можешь на меня рассчитывать, чтобы я привел их в порядок.

— Я знаю, что могу на тебя рассчитывать. Ты не должен это ни в коем случае рассматривать как понижение, ладно? Я санкционирую повышение расходов, чтобы обеспечить тебе по-настоящему приличное содержание, и когда мы будем пересматривать пункты договора о партнерстве, я увеличу твою долю в прибыли и компенсирую тебе этот вынужденный отъезд из Америки.

— Это очень щедро с твоей стороны. Спасибо.

— Ладно. Я хочу быть щедрым, Скотт. Я всегда хотел быть щедрым. Ты же на самом деле не так и беспокоишься об этих дополнительных гарантиях, не так ли? — ну, о том, что произойдет, если я умру до 68 года, не правда ли?

Это была проверка. Мне следовало успокоить его. Я вздохнул с облегчением и приготовился солгать ему, тем более что он просто напрашивался на это.

— Нет, Корнелиус, я не беспокоюсь. Я заговорил о дополнительных гарантиях только потому, что чувствовал себя обиженным, потому что ты выпихивал меня в Лондон, но поскольку ты сумел сделать Лондон таким привлекательным... — Если он помрет, как-нибудь смогу найти работу в правлении банка, ни один из остальных партнеров не имеет достаточно силы, чтобы остановить меня. И даже если он попытается войти в корпорацию до 1968 года, он вряд ли сможет это сделать за моей спиной, ведь как только я об этом услышу, я немедленно огражу свои интересы. Кроме того, он и не собирается входить в корпорацию до 1968 года. Он вцепился в свою власть мертвой хваткой и будет держаться за нее, сколько сможет.

— ...а кстати, Корнелиус, — добавил я как бы по размышлении, — ты так толком и не сказал, когда ты хочешь, чтобы я уехал.

— Как насчет следующей недели?

— Через неделю? Так скоро!

— Ну, ведь с этим нет проблем, не так ли? Ты ведь холостяк, тебе ничто не помешает, квартира у тебя небольшая. Я понимаю, у тебя появилось... что-то вроде романтического интереса, но ведь ничего серьезного, не так ли? Это просто недолгое увлечение — с обеих сторон! О, не думай, что я этого не могу понять! Я не такой уж «правильный», как все здесь считают! Я имею в виду... ладно, ну уж так дела обстоят, Скотт. Я не ошибаюсь.

— Нет, ты не ошибаешься. Так уж обстоят дела.

Так они должны были обстоять. Одна неделя. Всего одна неделя. Ой, Боже мой...

— Ты чем-нибудь обеспокоен, Скотт?

— Только своей работой. Мне так много надо сделать перед отъездом.

— Давай сегодня позавтракаем вместе и обсудим, как лучше это уладить.

— Хорошо. Спасибо.

— Ох, Скотт!..

— Да?

— Я знаю, что это не мое дело... и, конечно, ты не обязан мне ничего говорить, но... ладно, почему, черт подери, ты вдруг, решил соблазнить Вики?

— Но я не соблазнял ее, — сказал я, — это она меня соблазнила.

Он удивленно посмотрел на меня. Он был ошеломлен. За мной было последнее слово в разговоре, но, без сомнения, он так обставил дело, чтобы иметь последнюю шутку за собой. Извинившись, я ушел из его кабинета, вернулся, спотыкаясь, в свой офис и там, опустошенный, рухнул на первое попавшееся кресло.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ | Грехи отцов. Том 2 | ГЛАВА ШЕСТАЯ