home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


43. ДОКТОР

Бессмертие как привилегия сверхчеловеков не есть ли величайший эгоизм, несравненно больший, чем бессмертие как привилегия всех живущих, хотя и сие последнее есть страшный эгоизм…

Нужно представить себе этот орден бессмертных сверхчеловеков, созерцающих гибель одного поколения за другим.

Николай Федоров

Криминальное досье «Извращенного действия» практически было закончено. Оставались мелочи — уточнение имен, адресов, телефонов, составление общей сводки рабочей тематики научных сотрудников и отдельно — перечня лиц, имеющих доступ к компьютерам и дискетам, — не тяжелое, но скучное занятие. Затем надо будет весь оперативный материал систематизировать и представить в наиболее удобном виде для восприятия моими нанимателями. Даже если совсем не спешить, такая работа не может занять более одного, от силы полутора месяцев, и это меня категорически не устраивало.

По нашим с Полиной подсчетам, рождения ребенка следовало ожидать в марте, и до того трогать «Извращенное действие» я не собирался. В период подготовки карательной операции хозяин положения — я, но, как только операция завершится, я становлюсь потенциальным объектом охоты, а при плохом стечении обстоятельств — объектом фактическим. Учитывая мощь замешанных в деле структур, ликвидация конторы Щепинского будет внушительным катаклизмом, мини-концом света, а для кого-то и реальным концом. К этому моменту наш будущий младенец должен быть вне досягаемости как длинных лап государственных служб безопасности, так и любознательных рук ученых-фанатиков.

Иными словами, нужно было потянуть время таким образом, чтобы месяца через два с половиной, в декабре, представить адептам «Общего дела» мои достижения в полном объеме, выслушать их предложения — каковые, я не сомневался, последуют — относительно практического применения добытых знаний, договориться о гонораре и гарантиях безопасности, а после Нового года приступить к подготовке Судного дня для «Извращенного действия».

Получалось, мне требовалось куда-то деть как минимум месяц, а его просто так из календаря не вычеркнешь, тем более из календаря беременности. Без приличного повода волынить с работой тоже нельзя: это будет сразу замечено и отмечено как халтура или, хуже того, вызовет более серьезные подозрения. Выход был только один, достаточно традиционный, — самому создать трудности и самому же их преодолевать.

Джеф позволил себе лишь слегка удивленный взгляд, когда я, отбирая фотоснимки для промежуточного отчета Порфирию, остановился на далеко не лучших отпечатках видеокадров о допросе покойника в лаборатории «икс». Понятно, осечки в фотосъемках будут поставлены мне в минус, но не серьезный — дело рабочее, житейское. Зато теперь для получения новой серии снимков требовалось еще раз отследить сеанс реставрации в лаборатории «икс», и в результате, с учетом ее нечастого использования, я легальным путем уничтожал лишний месяц.

В октябре таких сеансов не наблюдалось, зато ноябрь по этой части выдался «урожайный» — мы зафиксировали два случая, причем второй отличался идеальной наглядностью. Допрашивали труп высокопоставленного контрразведчика, который им всем чем-то основательно насолил. Генерал-лейтенант Чешуйцев — я уже знал его и фамилию и должность — был разъярен и орал не только на своих подручных, но и на Щепинского, и даже, против здравого смысла, на покойника. Из-за криков и суматохи, а также благодаря генеральскому адьютанту, который несколько раз звонил по сотовому телефону, я мог беспрепятственно включать видеокамеру сколько захочется. Как выяснилось через два дня, когда на входе дежурил Бугай и мы извлекли кассету из видеокамеры, фильм получился эффектный, но уж больно неаппетитный. Покойник при жизни имел полковничьи погоны и погиб от взрыва бомбы, подложенной в его же портфель, так что сейчас его и трупом назвать можно было лишь с натяжкой, а правильнее всего — обрубком. Снимки, где генерал орет на этот обрубок, были впечатляющими, хотя и тошнотворными.

Помимо этого безобразия мы зафиксировали еще три, уже ставших привычными, сеанса омоложения, не слишком для нас интересные, поскольку пациентами были малоизвестные люди.

Одновременно я заставил Кобылу написать нечто вроде реферата — краткий обзор основных направлений деятельности лаборатории Харченко. Насколько я мог понять, все его исследования так или иначе сводились к различным способам внешнего вторжения в человеческий мозг. Что касалось практических целей его работы, то конкретно была известна только одна, уже во многом достигнутая, — адресное уничтожение информации, остальными же он не делился ни с кем, даже в постели с Кобылой, хотя они именно там иногда вели беседы на научные темы. Но судя по тому, с какой настырностью он стремился к прямому вмешательству в мозговые процессы, все преследуемые им цели были, мягко говоря, неэтичными.

Для меня и Полины настал период спокойной жизни. Из-за беременности она стала выглядеть старше лет на тридцать пять — сорок, но все равно оставалась поразительно хороша собой, и взаимное физическое влечение не ослабевало. Где-то впереди маячила неизбежность приостановки сексуальных утех, и мы, инстинктивно стремясь скомпенсировать предстоящее воздержание, с усердием предавались этому занятию. И вообще как-то очень полно, можно сказать тоже с усердием, наслаждались семейным счастьем, которого ни у нее, ни у меня никогда раньше не было.

К середине декабря я был готов выложить перед орденским руководством всестороннюю и исчерпывающую информацию о столь опасном для их планов «Извращенном действии». Встречу назначили на двадцать пятое, и мне показалось символичным, что в день, когда большая часть крещеного мира будет праздновать Рождество, адептам всеобщего воскрешения предстоит знакомство с мрачной картиной преступного и воистину извращенного применения их идей.

Крот возымел намерение превратить мой доклад в некое научно-криминальное шоу и созвать для этой цели ученый совет. Поскольку более надежного способа загубить на корню все дело нельзя было и специально придумать, мне пришлось провести беседу с Порфирием за неделю до срока.

— У вас утечка. К Щепинскому.

Поскольку у него не было вообще никакой мимики, я никогда не чувствовал, слышит он меня или нет, и потому невольно переходил иногда на его же манеру общения — отрывистыми словами, не составляющими фразы, а только обозначающими понятия, о которых идет речь. Если судить по кинофильмам, так разговаривают со слабоумными, дикарями и инопланетянами.

Оценив мои старания, он снизошел до того, что слегка кивнул. Что именно означал этот кивок — подтверждение того, что он знает об утечке или что мои слова приняты к сведению, — я выяснять не стал, зная по опыту бесполезность таких попыток.

— Искать нельзя. Все провалится, — продолжил я на том же собачьем языке.

Порфирий снова кивнул.

— Ученый совет нельзя. Предупредят, — завершил я свое логическое построение, и он еще раз кивнул.

Я поразился: три кивка подряд — на моей памяти такого поощрения со стороны Порфирия не удостаивался еще никто.

Встреча была декорирована солидно: перед каждым из присутствующих поставили бутылку минеральной воды и стакан, а передо мной плюс к тому — пепельницу. Когда я вошел точно в назначенное время, в полдень, они уже были в сборе: Амвросий, Порфирий и Крот.

Опять, как всегда, тройка, усмехнулся я мысленно и тут же подумал: для того, о чем пойдет речь, и три человека — слишком много.

Очевидно, мои сомнения отчасти отразились на лице, и Крот, истолковав их по-своему, счел необходимым принести извинения, дав при этом, по обыкновению, волю своей болтливости:

— Не сочтите за недостаток уважения, досточтимейший Крокодил, так сказать, камерный состав сегодняшнего Совета, ибо он продиктован исключительно соображениями конфиденциальности. И позволю себе напомнить, что в своде законов Гая Юлия Цезаря было сказано: triumvera quorum est, то есть трое в сенате составляли кворум и даже могли объявить войну. Впрочем, я прошу вас, почтеннейший Крокодил, равно как и вас, глубокоуважаемые коллеги, не понимать случайную аналогию буквально — я имею в виду объявление войны, — поскольку твердо надеюсь, что ни о чем похожем разговора сегодня не будет.

Чтобы остановить его красноречие, я начал раскладывать на столе принесенные с собой материалы: желая дать представление о масштабах проделанной работы и на случай скептических вопросов, я прихватил их в полном объеме. Кейс оказался мал, и я загрузил все в спортивную сумку.

Они слушали очень внимательно, в том числе и Крот, полностью прекративший болтовню, и добросовестно знакомились со всем, что им предлагалось в качестве иллюстраций, — фотографиями, распечатками фонограмм и видеозаписями. Вопросов задавали немного — я не зря пекся о предельно наглядной подаче всей информации. Иногда Крот с Амвросием обменивались по ходу дела репликами, для меня любопытными, но, к сожалению, малопонятными. Особый интерес во мне пробудил комментарий к первому допросу покойника, по поводу слов Щепинского: «Тот будет на энергетической подпитке от этого…»

— Прямая энергетическая подпитка? — удивился Амвросий, склонив голову набок, как нахохлившаяся птичка.

— Да. Он давно уже пробовал это — без моего ведома, как вы догадываетесь, — скорбно подтвердил Крот. — Рискованная методика, чрезвычайно рискованная.

— Вы позволите короткий вопрос? — всунулся я в их разговор. — В чем конкретно заключается рискованность этой методики?

Злостное нарушение субординации показалось Кроту оскорбительным, он вытянул шею кверху и уставился на меня надменным взглядом, словно гусак на курицу.

Более демократичный Амвросий не стал выказывать никаких амбиций:

— Прежде всего, в опасности для нервной системы и даже для самой жизни донора.

Что же они, с ума посходили? Ведь все сказано открытым текстом, написано крупными буквами, а они упорно прячут головы в песок. Трудно работать, если вещи не называть своими именами.

— Об опасностях нет и речи, гибель донора предусматривается заранее, они об этом и вслух говорили, — уточнил я бесцеремонно, — в этих сеансах доноры — заведомо смертники.

Обиженный бестактностью, Крот скорчил в мой адрес брезгливую мину, Амвросий же горестно поджал губы, но продолжал твердым голосом:

— Кроме того, мы пока не умеем дозировать прямую подпитку, особенно когда дело касается последних резервов. Возможна спонтанная импульсная передача энергии пациенту и, соответственно, его взрывная реакция, как психическая, так и мускульная, по мощности несоизмеримая с обычными способностями человека. Я ответил на ваш вопрос?

— Да, благодарю вас, — я церемонно поклонился, — извините мое любопытство.

В ответ он милостиво кивнул и повернулся в сторону Крота.

Беседа продлилась около двух часов, и по мере того, как я говорил и показывал, Крот и Амвросий скисали, Порфирий же оставался непроницаемым, как истукан. Особенно тяжело далось все это Амвросию: если Крот по окончании совещания выглядел растерянным и рассерженным, но готовым как-то действовать, то у Амвросия был вид человека, убитого несчастьем. Он с минуту сидел, закрыв лицо ладонями, а потом тихо сказал:

— Для всех нас это большое горе. — И мне показалось, в его глазах появились слезы. А ведь он, в отличие от Крота, не был склонен к фиглярству. Впрочем, он быстро взял себя в руки.

— Я предвижу, — печально, но уже деловым тоном добавил он, — что вторая часть разговора будет не менее тяжелой, чем первая. Давайте сделаем перерыв.

Чтобы размять ноги, я встал и, закурив сигарету, прошелся по кабинету Крота, в котором происходило все действо.

Крот размеренно вышагивал взад-вперед вдоль стены, заложив руки за спину и нелепо, как цапля, поднимая ноги. Амвросий же, потерянно попетляв вокруг стола, забрел в угол, да так и остался в нем, глядя в пол, как наказанный ребенок. Порфирий сохранял, как обычно, полную неподвижность, я в который раз задавался вопросом: думает ли он о чем-нибудь в такие моменты или временно отключается, подобно компьютеру, клавишей которого не касались дольше пяти минут.

После передышки Амвросия как подменили: он держался сухо, официально и довольно часто отпускал скептические замечания.

— Итак, — начал он нейтральным тоном, — по обозрении неприглядной картины мы вынуждены задаться вопросом, нужно ли и можно ли с ней что-то сделать. Но сначала от имени всего нашего Ордена я хочу поблагодарить глубокоуважаемого Крокодила за большую и важную работу, выполненную — не могу подобрать иного слова — блестяще. Я счастлив, что наши ряды пополнились специалистом столь высокого класса. — Он слегка наклонил голову в мою сторону и выдержал церемониальную паузу. — А теперь позволю себе вернуться к вопросу, нужно ли и можно ли как-то… э-э… скажем так, повлиять на «Извращенное действие». И предлагаю начать с первого из этих двух равно неприятных вопросов: нужно ли с ними что-то делать. Прошу высказываться.

— Вы позволите считать ваш вопрос риторическим? — довольно агрессивно отреагировал Крот. — Ответ один: нужно делать, и срочно. В противном случае ставится под сомнение, смею сказать…

— Нам ваша точка зрения… как и ваша, — Амвросий остановил задумчивый взгляд на Порфирии, — известна… может быть, выслушаем профессионала? — заключил он кротко.

Я еще раз получил подтверждение, что ряды их не монолитны. Любопытно, кого он имел в виду, произнося местоимение «мы»? И действительно ли считает, что Щепинского лучше не трогать?

— Я специалист узкого профиля, и не мне судить, надо ли что-то предпринимать или нет. Я могу только сделать некоторые прогнозы. Щепинский едет на двух лошадях: сеансы омоложения и сеансы кратковременной реанимации. Сеансы омоложения — ходкий товар, у Щепинского уже сейчас бы выманили и программы и технологию, не важно, деньгами или угрозами… если бы не реанимация покойников. Больших денег на трупах он не наживает, но зато находится под защитой госбезопасности и контрразведки, а их как-никак до сих пор боится весь мир. Пока что он между ними успешно лавирует, но рано или поздно одна из сторон ассимилирует его в состав собственных структур, чтобы стать монополистом, а заодно подключиться к доходам от сеансов омоложения, превратив их в индустрию и соответственно умножив прибыли. И тогда им останется одно: подмять под себя вас, а если они зазеваются — за вас возьмутся их конкуренты. Это уж кто раньше успеет.

Возникшее после моего выступления молчание даже мне самому показалось тяжелым.

— Следовательно, я могу сделать вывод, что вы согласны со мной? — с сомнением в голосе спросил Крот. — «Извращенное действие» подлежит нейтрализации?

— Нейтрализации в смысле уничтожения? — Я решил не давать ему спуску. — Не знаю. «Извращенное действие» для вас служит буфером. Пока его не проглотят, вы можете жить спокойно. Если его не будет, вы станете первыми на очереди.

— Из ваших теоретических построений следует, — скрипуче затянул Крот, — что мы находимся, образно выражаясь, между Сциллой и Харибдой. Но, почтеннейший Крокодил, не сгущаете ли вы краски?

— Это не теоретические построения, а многократно наблюдавшийся в жизни сценарий, — огрызнулся я, по возможности любезным тоном, — что же касается сгущения красок, то я просто выделяю в чистом виде суть происходящих процессов. Они могут длиться от года до нескольких лет.

— Я согласен с вами, самое важное — выделить суть явления, — поддержал меня Амвросий. — Мы предвидели указанную вами опасность, но надеялись, что к тому времени уже будем пользоваться влиянием в правительстве и окажемся под его надежной защитой. Вы же сами отметили возможную пролонгированность процесса.

Мне его стало жалко, но сейчас церемониться было не время.

— Эта мысль настолько наивна, что вообще не нуждается в критике.

— Сегодня, увы, это уже очевидно, — согласился он печально. — Но что мы должны предпринять? Ситуация напоминает, с вашего позволения, глубокоуважаемый Крот, не Сциллу и Харибду, а скорее пещеру Полифема. Циклоп либо съест Щепинского, а затем нас, либо начнет прямо с нас. Где же выход? — Он обращался ко мне.

— Однажды выход был найден, — пожал я плечами.

— Конечно. Вы имеете в виду, что хитроумный Одиссей ослепил циклопа? Но упомянутые вами ведомства тысячеглазы, как Аргус.

— Если нельзя ослепить людоеда, нужно испортить ему аппетит.

Все насторожились, и даже Порфирий слегка повел головой.

— Нельзя ли, любезнейший Крокодил, немного конкретизировать, — вытянул шею Крот, — что именно вы намерены делать?

— Я?! Ничего, — искренне изумился я, — это уже не мои проблемы.

— То есть как не ваши? — громко возмутился он, позабыв об академическом этикете. — Что вы этим хотите сказать?

— Да, да, — вмешался Амвросий, — давайте уточним вашу роль.

— Я хочу сказать, что немногим более полугода назад в этом же помещении досточтимый Крот и досточтимый Порфирий, в присутствии также досточтимого Мафусаила, предложили мне провести профилированную разведывательную операцию в структурах «Извращенного действия», сначала, впрочем, ошибочно назвав эту работу «обеспечением безопасности». Сейчас операция завершена. Она проведена скрытно, даже без мелких проколов, и в срок более короткий, чем оговоренный вначале. Моя работа у вас закончена. Если вы считаете, что в отчете имеются пробелы, я готов их практически немедленно ликвидировать.

— У нас нет к вам ни малейших претензий, дорогой Крокодил. — Амвросий всполошился не на шутку. — Но мы не хотели бы, чтобы вы прекратили вашу, смею сказать, весьма плодотворную работу у нас.

— В принципе я не против. Но все зависит от того, чем именно мне предлагается заняться. Если речь пойдет о нейтрализации или ликвидации, — я слегка поклонился Кроту, — либо «полном уничтожении», — я качнул головой в сторону Порфирия, — а подобные операции называются диверсионными, — при этом слове Крот и Амвросий вздрогнули, а Порфирий недовольно повел плечами, — то я такими вещами не занимаюсь и никому не советую.

— Весьма похвально с вашей стороны, — с готовностью согласился Амвросий, — и мы ни к чему похожему вас не призываем. Но все-таки, дорогой Крокодил, вы лучше, чем кто-либо, осведомлены о нашей ситуации, и никто не сориентируется в ней вернее вас с практической точки зрения. Мы просим вас продолжить сотрудничество с нами.

— Это уже более приемлемая постановка вопроса. Конкретно, что вы мне предлагаете?

— Мы просим почти о невозможном. А именно: не прибегая к физическому уничтожению лиц или к иным погромным действиям, остановить тем не менее спекуляцию нашими технологиями и особенно их дальнейшее распространение.

Это называется, подумал я, и на елку влезть, и задницу не ободрать, но придержал язык и нашел более интеллигентную поговорку:

— То есть, как говорится, и невинность соблюсти, и капитал приобрести. Я готов об этом подумать… И все-таки, чтобы сделать яичницу, нужно разбить яйцо, от этого никуда не денешься. Я имею в виду, что по сравнению с тем, чем я занимался, предстоит совсем другая работа. Другие методы, другой риск и другие затраты.

— Мы отдаем себе в этом отчет, — Амвросий заметно успокоился, — и относительно затрат, в частности, тоже. Как вы оцениваете ваши усилия и ваш риск?

— Я назвал бы число сто тысяч.

Они, все трое, переглянулись, а у Крота лицо несколько вытянулось. Значит, не вполне понимают, о чем идет речь.

— Не думайте, что я хочу извлечь выгоду, пользуясь вашим сложным положением. Но я не только ставлю на карту свое физическое существование. Когда все будет кончено, мне придется отказаться от привычного бытия, стать новой личностью и, по сути, начать жизнь от нуля, заново. Я должен обеспечить себя на остаток жизни, если он, конечно, у меня будет. Мировая практика показывает, что исполнители столь масштабных акций редко остаются в живых, и, имей я дело не с вами, а с другими людьми, я бы прежде всего принял меры, не позволяющие вам ликвидировать меня по окончании операции.

Крот выразил мимикой возмущение, Амвросий — огорчение, а Порфирий любопытно скосил на меня свои сонные глазки. Это хорошо, что он такой догадливый…

— Вероятней всего, к вашей и моей пользе, по завершении работы я вынужден буду исчезнуть на долгое время из поля зрения как государственных силовых структур, так и вашего.

— Мы будем скорбеть об этом. Но, дорогой Крокодил, вы нас превратно поняли. Мы не усомнились в сообразности суммы, а лишь в том, сможем ли мы предоставить ее вам немедленно. Думаю, для решения этого вопроса следует призвать на помощь почтенного Мафусаила.

— Немедленность не требуется, и почтенный Мафусаил тоже. В наших общих интересах, чтобы о целевом назначении этой суммы не знал никто, в точном и буквальном значении этого слова, кроме присутствующих. И Мафусаил тоже. Могу я на это рассчитывать?

Все трое согласно кивнули, и мне понравилась естественность этой реакции.

— В таком случае давайте сформулируем взаимные обязательства. Самые важные договоры — всегда устные… Я обязуюсь, не применяя взрывов, убийств, похищений и прочих террористических действий и не привлекая внимания силовых структур к вашему сообществу, прекратить вредную для вас деятельность Щепинского и его Института. Мне потребуется на это не более пяти месяцев, и гонорар, общей суммой сто тысяч долларов, будет выплачиваться поэтапно, наличными, по двадцать процентов в месяц. Возможны также сравнительно небольшие попутные технологические расходы. Еще я иногда буду просить досточтимого Порфирия о помощи, в основном информационной, которую, впрочем, он мне и так до сих пор оказывал, — набравшись от них балаганных замашек, я отвесил поклон в сторону Порфирия, — и в исключительных случаях — людьми. С вашей стороны главное — соблюдение строжайшей секретности, включая изъятие этой темы из телефонных разговоров и иных коммуникаций. Но об этом мы уже договорились… Я все правильно изложил?

— Идеально, — откликнулся без запинки Амвросий, но лицо его стало грустным.

— Позвольте, глубокоуважаемый Крокодил, выразить удовольствие, что вы согласились стать нашим лоцманом в опасном плавании между Сциллой и Харибдой, — бодро заговорил Крот, вознаграждая себя за предыдущее вынужденное молчание. — Но я хочу вернуться к тому вопросу, с которого начал: что именно вы намереваетесь делать?

— Я полагаю, все присутствующие — люди верующие? — спросил я, доверительно понизив голос.

— Да… разумеется… — оправившись от удивления, ответил за всех Амвросий.

— Тогда вы меня поймете. Я буду молиться, чтобы Господь вразумил Щепинского и остановил его деятельность.

В глазах Амвросия появилось детское недоумение, а что касается Крота, то мне впервые довелось увидеть буквальную реализацию выражения «у него отвисла челюсть».

Немая сцена длилась довольно долго, пока Порфирий не прошамкал:

— Пусть молится.


42.  ПРОКОПИЙ | Возмущение праха | 44.  КРОКОДИЛ