home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню











Нахль, пять дней спустя

   Над красными плоскими вершинами скал с трудом светило солнце. Белесый диск еле проглядывал сквозь песчаную взвесь. Словно бы гигантским мечом обрубленные отроги змеились в долину, охряными выступами нависая над заволоченным пылью городишком. Обрывистые ущелья Туэйга уже не проглядывались в поднятом самумом песке, горная стена быстро таяла в красной туче. Над плоскогорьем Неджда дышала пустыня. Пески Дехны в свистящем ветре бились о скалы, оседали на плоских крышах и узеньких улицах городка, на вершинах раскачиваемых пальм, засыпали делянки зелени и узенькие водяные канавки. Песок просеивался сквозь завесу пальмовых листьев и красно-желтым налетом выпадал на никнущую кинзу.

   Люди спешно сдергивали и сматывали занавеси, скатывали и уволакивали с крыш ковры, кто-то метался с ведрами, пытаясь сгрести в них разложенные на просушку финики. Растущий красным облаком самум медленно накрывал Нахль.

   Тарег медленно шел вдоль глубокой трещины, под которой с шумом неслась вода. К окраине оазиса подступали желто-серые изглоданные холмы, их скальное основание разошлось на пару локтей, словно каменистую сухую землю разломили, да так и бросили. В черноте свежо журчало и билось - вади тек полноводным по весне потоком. С холмов быстро спускались последние пастухи: по деревянным мосткам над трещиной они перегоняли тупо блеющих овец, тащили на веревках коз.

   Приметив узкое место, Тарег перепрыгнул водоток. Пыльная улочка уходила круто вверх и вправо, выворачивая за низкую ограду финиковой рощи. Между заборами густо клубилась поднятая бегущими ногами и копытами взвесь, и нерегиль не сразу заметил двоих айяров, то и дело повисающих на поводьях Гюлькара.

   А коня-то зачем они сюда тащили, да еще и оседланного?

   Босые, грязные, но при оружии - до блеска чищеные серебряные пластины на ножнах блестели даже сквозь пыль - горцы вертели бритыми головами и чесали густые бороды. Наконец, заметили господина и замахали руками. Гюлькар, почувствовав, что рук на узде стало меньше, изогнул шею и потянул в сторону.

   - Сейид! Сейид!.. не ходи туда, не ходи дальше!

   Тарег принял повод и с силой потянул упрямую точеную башку сиглави вниз. Почувствовав привычную хватку, Гюлькар раздумал брыкаться.

   - В чем дело?

   Коз пинками загоняли в дощатые растворенные ворота. Глаза приходилось прикрывать свободной рукой - разогнанный ветром песок порошил мелкой гадостью, лишавшей зрения.

   - Плохие новости, сейид: гвардейцы из Таифа прискакали, говорят, с указом для тебя, - мрачно закивал заросшими щеками старший, Муса. - Говорят - халиф гневается, за головы сынов собаки, что ты снес, с тебя взыщут и в тюрьму снова кинут. Еще болтали ашшаритские трусы - они тебя, сейид, сами палками бить будут, приказ такой, говорят, вышел, хватать тебя и в столицу в железе волочь, а потом палкой бить! Ну тут они чуть ли не в пляс пустились, трусы, орут теперь перед масджидой этой ихней, гвардейцам чай и молоко тащат, радуются...

   Стоявший рядом Ибрахим закрывался рукавом от налетавшего песчаного ветра, пощипывал узкую еще бородку и согласно кивал, то и дело оглядываясь на опустевшую улочку - не идет ли кто.

   - Не ходи туда, сейид, - твердо сказал Муса, кладя ладонь на рукоять длинного кинжала. - Мы тебе коня привели, с хурджином и с бурдюком при седле, ты в Ятриб гони, или сразу в Мариб - все лучше, чем к ним в руки попасть, чтоб они тебя, трусы позорные, шнурком от этой шайтанской бумажки связали...

   - Сзади. Между холмами, - спокойно сказал Ибрахим.

   По тропе от старого кладбища неспешно, по двое, правили верховые в желтых кожаных кафтанах ханаттани. Числом не менее десятка. Передовой поднял руку, сквозь песчаные струи мелькнуло красное - толстый витой шнур и кругляш халифского фирмана.

   - Гляди ж ты, проследили нас, - искренне удивился Муса. - На площади их не больно много было, эти, выходит, сразу за тобой, сейид, поехали...

   - Муса, Ибрахим, ваш долг передо мной исполнен, - спокойно сказал Тарег и поставил ногу в стремя. - Я ухожу, вы исчезаете.

   - Да, сейид, - отозвались айяры.

   Тарег вскинул себя в седло и дал шенкелей.

   Через пару мгновений вверх по улице лишь клубилась пыль. Перед оградкой финиковой рощи тоже никого не было.

   Болтая белыми султанами на шлемах, солдаты приняли в галоп.


   На площади перед масджид было не протолкнуться. Вокруг спешенного гвардейца кипели крики, вдымались кулаки, взметывались полосатые и черные рукава. Усталый конь дергал головой, на узде повисали полугололые мальчишки. Сложенный из желтоватого песчаника вход древнего дома молитвы заволакивался посвистывающей пылью. Самум надвигался, низкий купол уже не различить было в опускающемся брюхе красновато-желтой тучи. Из низкого узенького дверного проема то и дело выбегали люди. Задирая подолы длинных рубах, по-аистиному шагали через высокий порог. Навстречу им, также высоко задирая колени, лезли другие люди - они зачем-то стремились в масджид. Среди многоголосого крика свист подползающей бури угрожающе ввинчивался в уши. В суматохе позабытые навесы базарчика бились на ветру, угрожая выдернуть из земли суковатые колья. На одном парусящем полотнище с криками висели двое тощих бедуинов, изо всех сил упираясь босыми пятками в пыль.

   Еще между дувалами гвардейцам пришлось перейти на тряскую рысь, потом и вовсе на шаг: из щелей ворот и узких калиток то и дело выметывались орущие дети и замотанные по самые глаза женщины. Бесцветные тряпки хиджабов сливались с густеющей пылью, и уличный гомон полнился шныряющими бестелесными тенями.

   Выехав на площадь, Марваз, как старший каид, тронулся было вперед - какое!

   Толпа толкалась, верещала и пихалась локтями, люди размахивали над головами свитками Книги и палками, воздевали ладони, выкрикивая Всевышнему слова благодарности. В мрачнеющее на глазах небо вкручивались пронзительные загрит женщин. Колоколом кружились черные абайи богатых жительниц и серые залатанные тряпки жен бедняков - женщины вертелись в восторженном танце.

   Сгрудившись в устье узкого проулка, десятка Марваза с трудом сдерживала бьющих копытом и топчущихся коней - животных бесил свист ветра и пугали вопли. Нерегиль ускакал вверх по этой улочке - нет другого пути от окраины. Но в призрачно-пыльной, мельтешащей тенями толчее его не было видно. Не пустил же его, в самом деле, кто-то в свой двор?..

   Пронзительное лошадиное ржание дернуло слух откуда-то слева.

   - Вон он! - рявкнул за спиной Абдулла.

   В той стороне люди прыснули в сторону, как полевые мыши. Дикие вопли перекрыли общий шум и гомон, посреди вмиг расчистившегося пятачка земли вдыбился, развеваясь длинным хвостом, серый сиглави. Лохматый черноволосый нерегиль прижимался к гриве лошади, словно прыгнувшая на шею добыче кошка.

   - За ним, будь он проклят! - заорал Марваз.

   Хлеща плетьми и толкаясь стременами, они врезались в толпу. Гвалт нестерпимо бил в уши, конь под каидом поддал задом, угрожая понести. Не хватало им только десятка растоптанных и забитых копытами трупов на этой площади!

   Нерегиль справился с лошадью и быстро продвигался сквозь стремительно редеющую толпу.

   Каид с остальными перли следом, шипя сквозь зубы - не уйдешь!.. Мелькали раззявленные в изумлении рты, взлетали вверх серые от пыли куфии, люди шарахались от блеска серебряных блях на перевязях гвардейцев.

   - Где ж ты, сучье семя, где ж ты делся, Салхан... - шипел в намотанный на нос платок Марваз.

   Зря шипел - десятка Салхана вынырнула из серенького смерча в устье впадающего в площадь проулка. Другого выхода с базара не было. Слава Всевышнему, они отрезали самийа путь к отступлению.

   Оставалось всего ничего - вручить нерегилю фирман и не умереть. "Не медли", увещевал его человек из тайной стражи. "Не дай ему убить тебя, о Марваз".

   Каид сглотнул, сделал глубокий вдох - и поднял руку с перетянутым алым шнуром свитком. Сдернул с лица платок и громко крикнул в гудящий воздух:

   - Тарик! Приказ и воля повелителя! Остановись и слушай!

   Нерегиль увидел Салхана с ребятами и придержал лошадь.

   И медленно повернул голову к Марвазу.

   "Тарик не захочет брать фирман, о Марваз". Агент барида оказался совершенно прав.

   "Ты покойник, глупый смертный", прочитал каид на узком бледном лице.

   Между ними лежала пустая площадь. Десять шагов пыльной земли.

   Самийа поднял верхнюю губу, как тигр над клыками, и вскинул левую ладонь.

   - Братишка, слова-аа... говори слова-аа... - простонал за спиной Абдулла.

   Ощеренное нечеловеческое лицо, узкая ладошка. Сейчас их размажет и развеет пеплом.

   Сглотнув подскочившее к горлу сердце, Марваз проорал сиплым, срывающимся от страха голосом:

   - Вот тебе, Тарик, воля эмира верующих, он приказывает тебе прочитать эту бумагу!

   Нерегиль показал острые зубы и злобно взвыл - не на ашшари.

   Каид вдосталь насмотрелся на чудищ и тварей, чтобы понять: раз воет - значит, не полезет. Во всяком случае, сей же миг не полезет. Полезет, когда довоет и наберется храбрости.

   Но даже так, даже глядя на бессильную злобу сумеречника и отчаянно понукая себя - ну же, давай вперед, каид, между вами десять шагов, пихай ему в морду фирман и ты спасен! давай, каид, пока он не знает, что делать, и орет от злобы и ярости! - Марваз трясся и не двигался с места. Конь под ним храпел и топтался и послать его вперед не оставалось ровно никаких сил.

   Кобыла вскинулась, и Марваз упал ей на шею - не свечи, подлюка, не свечи, у меня приказ и долг, не могу я щас падать с тебя, подлюка!..

   И вдруг за спиной заорали. Каид посмотрел вперед и застыл.

   Сумеречник больше не орал и не грозился на своем языке.

   Припав к шее сиглави, нерегиль наметом шел прямо в лоб Салхану с ребятами. Даже в мареве пыли видно было, как летят из-под копыт коня щебенка и комья земли.

   Гвардейцы смотрели на налетающего на них Стража пустыми от страха глазами - но не двигались с места.

   Салхан, видать, все-таки с перепугу дернул на себя поводья, лошадка вздыбилась, парень выпал из седла, стоявшие за ним рванули кто куда. Перед налетающим как призрак бури сиглави упрямо топтался единственный гвардеец, не свалившийся наземь и справившийся с лошадью. Придерживая пляшущую скотину, парень бесстрашно загораживал дорогу мчащемуся прямо на него нерегилю.

   - Аааа!.. - услышал свой вопль Марваз, когда всадники сшиблись.

   И следом выдохнул:

   - Ох ты ж...

   Потому что всадники не сшиблись. Сиглави, распластавшись и до брюха поджав задние ноги, махнул через паренька. Тот вовремя вылетел из седла и покатился в пыль, длинный серый хвост махнул всего на пару локтей выше передней луки.

   Уверенно приземлившись на стройные ноги, сиглави рванул вниз по узкой улице и мгновенно слился с пылью. Нерегиль даже не шелохнулся в седле, пока летел через кувыркающегося парня и истошно ржущую лошадь - словно прилип к спине своего коня. Только в стременах немного привстал перед самым прыжком.

   - Ушел... - восхищенно ахнул Абдулла.

   Марваз сглотнул и выпустил из груди воздух - долгим, облегченным вздохом.

   А потом посмотрел на небо и тихо сказал, собирая поводья:

   - Куда только ушел, неясно. Самум ведь надвигается...

   - А он и от самума уйдет, - блестя из-под шлема глазами, прошептал молоденький Муса. - Афшин...

   Оставалось лишь кивнуть его очевидной мысли и отправиться искать ночлег.

   Прости меня, Всевышний, но сегодня пришло время напиться.

   По правде говоря, оставалось совсем непонятным, с чего напиваться - с горя или с радости. С одной стороны, фирман не вручен, Тарик ускакал, и теперь ищи его, каид, снова. С другой стороны, пронесло, и все живы. Каид поскребся под шлемом и решил, что все-таки лучше отпраздновать.

   Даже сквозь закрытые веки он видел перед собой сузившиеся от ярости холодные глаза и бледную ладонь, раскрывающуюся быстрой, но мучительной смертью.


   Дорога исчезла перед глазами Тарега в одно мгновение - словно их с Гюлькаром с головой накрыло пыльным покрывалом. Состоящий из густого песка ветер рванул с плеч джуббу, тут же набив за ворот царапучей взвеси. За пазухой кафтана был головной платок, но пытаться надеть его нечего было и думать - улетит, да и поздно, все одно в волосах уже дюжина ратлей пыли.

   Спешившись, Тарег крепко намотал на руку поводья и сел прямо посреди того, что еще недавно было широкой, паре верблюдов пройти, хорошо выбитой караванной тропой. Протоптанную в каменистой почве ложбину заносило песком, Дехна дышала жаром и слепящим ветром.

   Гюлькар жалобно мотал головой, вздергивал морду - в ушах свистело на все лады. Хорошо бы укрыться за одним из выпирающих здесь отовсюду камней - но поди ж ты, не успели. Вслепую убредать прочь с тропы не годилось.

   Впрочем, весенний самум налетает и отлетает быстро, главное дождаться затишья и не потерять ориентиров. Туэйг, похожий на рассыпавшийся песчаный замок, должен оставаться за спиной. Тропа закладывала широкие петли, огибая заросшие редкими акациями и ладанником всхолмья, и ее глубокое, выбитое сотнями ног и копыт ложе ни с чем нельзя перепутать.

   Посвистывание перешло в ровный тяжелый гул - ветер крепчал, красный песчаный дождь летел прямо в лицо, сек щеки и веки.

   Тарег полез за платком, и это-то все и сгубило.

   Над головой хлопнуло, пригибая затылок - ветер ударил, пылью и жаром, в глазах на мгновение смерклось. Шарящая за пазухой рука нащупала платок, и тут же запястье с накрученным поводом рвануло: Гюлькар, почувствовав - хозяин отвлекся - дернулся. Со всей дури.

   Тарега перекинуло на бок, поволокло по забивающей нос и глаза глубокой горячей пыли. Нерегиль цапнул за повод, но конь, видно, вздернул мордой - а он даже ног лошадиных не видел, когда его подняло над дорогой. Чихая и отплевываясь, Тарег чувствовал, как широкие поводья проскальзывают между пальцев - тисненая гладкая кожа уползала наверх, словно из-под земли слышалось глухое ржание Гюлькара.

   Следующий порыв взбесившегося ветра бросил его ничком в рыхлую взвесь. Нелепо, как в прибойной волне, барахтаясь, Тарег попытался удержать узду. Ополоумевшая скотина поддала передними ногами - и угодила копытом ему под локоть. Задохнувшись от обжигающей резкой боли, он разжал пальцы.

   В следующее мгновение Тарег понял, что лежит лицом вниз совершенно один. Вырвавшийся конь исчез в красном мареве, словно его никогда и не было.

   Еще через мгновение он понял, что только что тянул за поводья - а как же, сызмальства заученный жест и отмеренная капля Силы, чтобы не повалить коня и не проволочь его к требовательно протянутой руке. Лошадь - глупая скотина, даже обученная, даже привычная к бою. Ты упал - она уплелась прочь. Или дернула прочь - со всей дури.

   Поэтому - пальцы врастопырку и капля Силы. Повелительное - сюда, скотина, не бросай меня лежать у врагов под ногами.

   Пыльная завеса перед лицом размывала очертания рук. Тарег неверяще поднес ладонь к носу: где мой конь? Я же тянул. Я не мог упустить поводья. Князь Тарег Полдореа не может так оплошать. Так не бывает.

   Сглотнув, он снова вытянул ладонь в красноватую взвесь, щурясь и сплевывая набивающееся в рот месиво.

   Мгновения падали, и неизвестно сколько их кануло в буре, пока Тарег не убедился окончательно: Силы в нем нет. Нисколько. Ни капли.

   Ее не выплеснуло с обжигающей болью, как во время перерасхода. Ее не запечатало во внутреннем колодце, как тогда, когда старик забрал мириль.

   Там, внутри, в темной глубине не шепталась вода, не ходило эхо, не поднималось со дна журчание. Там было пусто и сухо, словно колодец оказался нелепой наследственной причудой - на манер крыльев у нелетающих птиц вроде пингвинов.

   Тело идеально слушалось, в голове стояла мутная - из-за свиста ветра - тишина.

   А в море внутри воды больше не было.

   Нерегиль сглотнул еще раз - хотя чего там глотать, в горле все равно сухо.

   Тарег попытался поднять голову, но налетевший шквал впечатал его носом в пыль.


   Стихло лишь глубокой ночью - судя по непроглядной темноте над головой. Из черной высоты сеялась пыль, песчаная буря оставила за собой горячее марево, калиму. Днем она заволакивала скрипящей на зубах кисеей солнце и небо, ночью затягивала звезды. Небосклон сплошь занавесило - Тарег смотрел в темную пустоту над собой и ему начинало казаться, что под ногами у него то же самое, та же ровная рыхлая твердь, по которой он шел в никуда.

   Он шел в никуда и оказался в нигде - а ведь знал наверняка, что не сходил с того места, где сел, а потом упал, потеряв Гюлькара.

   Но почему-то затишье застало его идущим. Причем идущим не по тропе.

   Огни - огней не было. А ведь он не отъехал и куруха от растревоженного гвардейским налетом Нахля. В пустыне слышно и видно издалека. В оазисе всегда жгли костры - где они? Где желтые точки в черноте без дна и виднокрая?

   Хорошо, он потерял Нахль. Но огни становищ в соседних долинах он должен был заметить! Поднявшись на кладбищенский холм, Тарег часто смотрел на смигивающие под ветром сторожевые костры бану килаб - они разбили лагерь на возвышенности, к северу плато начинало подниматься, обнажая сухие выщербленные песчаники.

   Под ногами не скрипело и не проваливалось. Ноги ступали как по мягкому ворсистому ковру - непривычно ровно и уверенно для этих ранящих ступни и сбивающих копыта мест.

   Тарег остановился. И зачем-то развел в стороны руки: ему начинало казаться, что вокруг, на все восемь сторон света, и над головой - пусто. Черное ничто немного уплотнилось под ногами, но в этой вязкой тишине и оно растворится. Останется лишь кануть в пустую полночь.

   Тихо сеялась из ниоткуда пыль. Вокруг стояло глухое молчание, чернота не расходилась ни единым предвестием рассвета или рельефа.

   В голове зачем-то всплыли давным-давно, в другой жизни написанные строчки:



   Хотелось прокашляться и крикнуть.

   Оказалось, он снова шел - а ведь только что решил остановиться и стоял, вспоминая.

   Скоро Тарег почувствовал холод - выходило, что это и вправду была ночь. Холодная весенняя ночь на открытой ладони Неджда, с пробирающим ветром и ледяными, отекающими к утру росой камнями.

   А потом, постукивая зубами и зябко ежась, он почувствовал взгляд - спиной, как в бою чувствуют нацеленное острие между лопаток.

   Вокруг почему-то светало. Обернувшись, он увидел за спиной горы, похожие на оплывшие стены разрушенного города. Столовая гора, западный отрог Туэйга, плоским камнем чернелась в краснеющем рассветном небе.

   Стоял он так довольно долго - ибо голова отказывалась понимать.

   Ему уже приходилось видеть очерк Столовой горы в светлеющем воздухе. Племя манасир, издавна кочевавшее у подножия хребта, по старой памяти называло ее Жертвенником.

   Длинное темное пятно в расщелине осыпавшихся скал могло быть только Нахлем. Но этого не могло быть, потому что он шел всю ночь, шел и шел прочь от Нахля - всю ночь до рассвета.

   Тарег посмотрел на восток, ожидая увидеть встающее солнце.

   Солнце, смотревшее ему в глаза, было черным.

   Ошеломленное зрение попыталось дозваться до запорошенного пылью, оглохшего разума - нет, Тарег, это не солнце! Это не Неджд и не Нахль, Тарег, не смотри, это другое!

   Черное солнце смотрело на него острым, вмораживающим в землю взглядом, щурилось сквозь слепяще яркую щель бойницы.

   Возможно, он даже слышал голос, пытающиеся упасть в разум слова. Губы свело нездешним холодом.

   Ты...

   Знакомый голос. Он говорил с ним в башне цитадели Мейнха.

   Тарег сжал кулаки и ответил. Ответил многоголосому молчанию нездешнего пейзажа:

   Я не выполнил приказ господина - и Ты лишил меня Силы. Милостивый, милосердный Бог. Дороговато берешь - за такое милосердие.

   С воспаленного неба молча глядело черное солнце.

   Тарег скрипнул зубами:

   К владельцу не вернусь, так и знай. И ничего Ты мне больше не сделаешь. Потому что у меня больше ничего нет. А раз нет - то и отнимать  больше нечего. Я - свободен!..

   Антрацитово-черный диск раскрылся слепящей огненной щелью. Леденящий потусторонний ужас отпустил тело, и нерегиль тихо ссыпался в песок. Сознание он потерял еще до того, как подкосились ноги.


   Гнавший крупную пыль ветер крепчал. Белесые змейки вились между камнями, наметали крохотные гребни барханчиков перед лицом, у груди и у колен вытянувшегося на земле тела. Неровно стриженные волосы встрепывались и колыхались с каждым новым порывом ветра.

   Через некоторое время на длинный холмик песка взбежала ящерка. Тонкая пыль пошла струйками, зазмеилась малюсенькими каньончиками, поползла вниз - и ящерка стрельнула прочь.

   Из-под осыпавшейся дюнки показалась полураскрытая ладонь - согнутые пальцы словно пытались удержать что-то. Ветер дул с прежней силой. Песок струился вдоль извилистой линии жизни. Солнце светило ровно.

   Вскоре разжатые, упустившие свое пальцы замело снова. Ящерка выбежала на гребень барханчика и подняла две лапки. Она грелась, и ей уже ничего не мешало.



Нахль, тот же день | Мне отмщение | Нахль, две недели спустя