home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню





аль-Румах, следующий день

   Глаза разбегались - столько всего продавали. Ярмарка орала, толкалась, гомонила, пылила и пахла тысячью приманчивых ароматов - вареного и жареного мяса, харисы, орехов в меду, жареной саранчи. И ладана. И алоэ. И финикового вина. И кинзы. И фиников. Глаза разбегались, слюни текли.

   Денег у Антары не было - а у кого они были?

   Рассказы его о Битве в Сухой реке послушали-послушали, да и разошлись, поганцы. Хоть бы кто связку медяков дал или на худой конец угостил жратвой или выпивкой. Но нет, все смотрелись одинаково - худые, обтянутые кожей лица, обветренные губы и голодный блеск в глазах. Обглоданные страшным летом людишки жались и мелочились, и торговля шла ни шатко ни валко - покупать-то покупали, да в основном купцы из далеких северных городов.

   Сумеречник слинял куда-то сразу, прям когда Антара начал читать свое новое:


   Я видел, как всадники плотной стеной приближаются.

   Кто может меня упрекнуть? Я рванулся вперед.

   Взывали звенящие копья, мне слышалось: "Антара!"

   Впивались в коня и прервать наш пытались полет.

   Мой конь белогрудый, отмеченный белою звездочкой,

   Стал красен от крови, в рядах пробивая проход.

   Он вдруг захлебнулся слезами и жалобным ржанием

   И стал оседать: острие угодило в живот.

   О, если бы мог он словами излить свою жалобу,

   О, если он мог рассказать о страданье! Но вот

   С победными криками ринулись наши наездники

   По дну пересохшего русла, как новый поток.

   Они восклицали: "Да это же доблестный Антара!

   Он всем храбрецам голова! Это он нам помог!". 11


   На четвертой строке он услышал в голове всегдашнее глумливое хмыканье. И, обернувшись, уже не увидел Рами у себя за спиной.

   Ну и пусть. А что? Что он должен говорить о том бое? Что над умирающим Муфидом сидел?

   Вздыхая и бурча проклятия скупости ашшаритов, Антара плелся по базару, почти не глядя по сторонам. А чего глядеть-то? Денег-то - нет. И не предвидится. Хотя... он бы посмотрел на оба дива, о которых кричали нынче на базаре.

   Сперва Антара пошел потаращиться на чудо-кобылу - ну еще бы он не пошел, про нее столько у костров рассказывали! Звали кобылицу Дахма, "Черная", и люди мечтательно закатывали глаза, декламируя бессмертные бейты Имруулькайса:


   Когда еще спит в гнезде семья быстрокрылая,

   Едва-едва рассвело, седлаю рысистого.

   Высок он, проворен, тверд, с грохочущей глыбой схож,

   Которую сверг поток, бушуя неистово.

   И, как человек скользит, по склону карабкаясь,

   Сорвется войлок вот-вот с хребта золотистого.


   Кстати, о золотистом хребте - кобыла, как становилось понятно из ее имени, была черна, как ночь. А как известно, Али - мир ему от Всевышнего! - сказал: "Если бы всех ашшаритских коней собрали в одном месте и пустили вскачь, то первым пришел бы золотистый конь". С другой стороны, бедуины от века говорили: "Лучший конь - вороной с белыми браслетами на ногах, а после него - золотистый с такими же браслетами".

   Спорили чуть ли не до драки: те, кто уже видел Дахму, клялись, что не производилась на свет кобыла красивее, совершеннее и соразмернее в полноте бедер, крепости спины, ширине сухожилий. Глаза ее были круглы и черны как ночь, а бока подтянуты и сухощавы как у газели.

   Другие же кричали, что кобылица Али по имени Сабха была как раз золотистой масти, а раз так, то и спорить тут не о чем: лучший в мире конь - золотистый. Недаром Пророк однажды подошел к своему коню и принялся обтирать ему шею и щеки подолом своего плаща и рубахи. А люди восклинули: "Что мы видим!" Но Али ответил: "Сегодня мне во сне явился ангел Джабраил и упрекал за то, что я плохо хожу за своим конем".

   Вот почему Антара решил во что бы то ни стало увидеть все своими глазами. И пошел на конскую ярмарку, и протолкался сквозь толпу, чтоб хоть одним глазком да глянуть на лошадь прославленной красоты...

   Дахма стояла, высоко закинув морду и приподняв собранный у репицы хвост. И била тонкой в бабке ножкой. Широкие бока ее переливались под солнцем нефтяным жирным блеском, подтянутое брюхо взмывало к бедрам, и вся она была...

   Недосягаема. Невольник держал длинный недоуздок, а под тростниковым навесом сидел шейх племени мутайр - хозяин дивного скакуна - и перебирал четки. На подходящих к нему прицениваться он смотрел, как на дерьмо шелудивой собаки. А вокруг стояли вооруженные воины мутайр и глаз не спускали с тонконогого чуда, роняющего с длинного языка освежающую слюну.

   Утирая рукавом слезы счастья, смешанные со слезами тоски, Антара поплелся прочь - к другому диву аль-Румаха. На базаре еще вчера покричали о девушке поразительной красоты, увидев которую луна бы сказала: "Мне стыдно, я скроюсь!".

   Еще не дойдя до невольничьего рынка, Антара услышал громкие вопли посредника:

   - Сколько вы дадите за жемчужину водолаза и за газель, ускользнувшую от ловца!

   Народ гомонил и толкался, все лезли вперед, напирая на широкие колья оград и загонов. Ветерок бился в парусине навесов, сеялась пыль, из сероватой дымки над головами тускло глядело солнце. Сердце сжималось, в груди распиралось что-то огромное и оттого страшное. На мгновение Антаре показалось, что его обожгло холодом, - и он оглянулся.

   Взгляд его уперся в обычный для аль-Румаха забор из желто-серого кирпича, сбитая из неровных досок дверь криво свисала в петлях...

   Постой-ка, Антара, вдруг сказал он себе. Щелястая дверь болталась в каменном - каменном! - проеме. Сером, глыбистом, да еще и со странной надписью сверху. А за скрипучей провисшей створой чернелось... черное. То самое черное. Холодное и страшное, что только что его обожгло.

   - Тьфу ты... - пробормотал Антара.

   И схватился за ладошку Фатимы на груди. Сморгнув, он глупо захлопал ресницами: не было там никаких глыб и надписи, конечно. Обычная садовая калитка, створа косо-криво болтается.

   - Фууу-уух... - выдохнул юноша

   И поправил шапочку под куфией - как голову-то напекло. Тетка в черной абайе, сидевшая под болтавшейся дверью, зыркнула на него из-под маски-бирги. У порога лежали три одинаковые псины. Худые и длинные, почти без шерсти. Салуги, гончие. Тьфу ты, и все три черные. И одинаковые еще. Тьфу еще раз, еще раз тьфу, шайтан...

   Посредник снова заголосил над пылью и гомоном:

   - Вот она, луноликая, похожая на чистое серебро, или на палтус в водоеме, или на газель в пустыне! У нее жемчужные зубы, втянутый живот и ноги, как концы курдюка, и она совершенна по красоте, прелести, тонкости стана и соразмерности!..

   Все три псины мрачно глядели на Антару, из слюнявых пастей свисали розовые язычины.

   - Тьфу на вас, нечистые твари... - пробормотал Антара.

   И раздумал идти смотреть на невольницу - только зеббу в штанах больно будет, а так никакого проку... Да и не пробьется он к скамеечке, на которой сидит девушка, там уж давно люди посостоятельнее его толпятся.

   И решительно повернул назад - как раз вовремя.

   Ибо в проулок входила Назира с женщинами - вон, точно, Фиряль идет, в парадной бирге с золотыми монетами на налобнике. Антара метнулся к ближайшему загону, в котором лежали и сидели на циновках люди, и быстро сжался в комок - пусть думают, пьяница со вчерашнего пережидает.

   Женщины прошли, подталкивая выводок грязных худых девчонок - ну да, сирот, оставшихся без кормильцев, решено было отвести к торговцам. А зачем племени кормить трех или четырехлетних девчонок, какой от них толк? Замуж брать рано, да выживут ли, непонятно, а работницы из них тоже еще никакие.

   Проводив глазами босые ступни женщин, Антара осторожно поглядел им вслед - не, в сторону свернули, туда, где под навесами сидели торговцы, покупающие девочек. Этой осенью им много детей привели, что правда то правда.

   Юноша быстро поднялся и припустил вверх по узенькой-узенькой улочке, перекрываемой жердями, с которых свисали какие-то сушащиеся тряпки.

   Он не видел, что все три гончие выстроились в устье проулка и внимательно, неотрывно смотрят ему вслед.


   -... Мой конь белогрудый, отмеченный белою звездочкой,

   Стал красен от крови, в рядах пробивая проход.

   Он вдруг захлебнулся слезами и жалобным ржанием

   И стал оседать: острие угодило в живот!..

   Антара декламировал с надрывом, отмахивая рукой - другая пятерня то и дело приглаживала лохматую курчавую шевелюру.

   Черная гончая Манат вопросительно заворчала: чего встал, мол? Идем. И - для верности - потянула за подол рубахи.

   - Да иду я, иду... - сердито прошептал Тарег, выдергивая из желтых зубищ и без того затрепанную ткань.

   Развернулся и быстро зашагал за прозрачно-муаровой для второго зрения псиной. Толкающиеся на площади и в переулках люди салугу не видели, а на Тарега не обращали внимания - под намотанным до самых глаз платком все на лицо одинаковы, а в глаза встречным прохожим смотреть нечего.

   Призрачная псина неторопливо трусила широким, как у росомахи, шагом, и, как росомаха, не переставая рычала - не на кого-то конкретно, а так, для себя и для порядку.

   Неожиданно они уперлись в забор серо-желтого кирпича. За ним шумели жухлые пальмы и качались ветви абрикосов с восковыми, красноватыми с исподу листочками. Чуть правее виднелись глухие саманные стены большого дома. На плоской крыше хлопало натянутое на жерди лоскутное одеяло - терраса, на которой хозяева спят ночью.

   Псина повернула ощеренную пасть - пришли, мол.

   - Ну?..

   - Слева - калитка в сад, - глухо, как из-под земли, прозвучало за спиной.

   Крутанувшись, он с трудом сглотнул. Манат выглядела как приземистая пухлая тетка в черной абайе и в маске-бирге - та торчала, как клюв старой птицы. Ореол богини клубился алым и черным удушливого гнева.

   - Строчки, - просипела Хозяйка из-под пыльной ткани. - Изразец со строчками из... книги. Прямо над входом.

   Черно-красные, кровавые крылья взметнулись над чернильной, ночной фигурой.

   Ну да. Фатиха. Открывающие строки книги Али.

   - Мне не войти. Ты войдешь. Убьешь хозяина дома. Его зовут Рафик.

   Тарег сглотнул, но решился на вопрос:

   - За что?

   - Он сидит во внутреннем дворике. И готовится выйти из дома. Не мешкай.

   - За что?

   - Не дай ему покинуть дом - пожалеешь.

   Манат тихо, но страшно хихикнула:

   - В комнате сидят еще двое. Убей их - и не забудь меня поблагодарить. Все они - твои враги.

   - Миледи, я задал вопрос и желаю получить на него ответ.

   - Я - Хозяйка Судьбы! - полыхнула яростью черная фигура.

   Псина вызверилась с угрожающим ворчанием.

   Тарег сжал кулаки:

   - За что - я - должен - убить - этого человека.

   Алое, как над пожарищем, сияние приугасло.

   - Найдешь ответ в подполе садового сарая.

   С этими словами и Манат, и гончая исчезли, словно бы их и не было.

   Тарег плюнул и подошел к садовой калитке, забранной кривой, рассохшейся дверью. Огляделся - никого.

   И с силой наподдал по дверке ногой.

   ...В подполе его долго тошнило.

   Даже запах гнилой воды из давно растаявшей ледниковой ямы не мог забить застарелый смрад - нечистот, умирающего, разлагающегося заживо тела. Отгороженная жердями клетушка в полчеловеческого роста источала немыслимую вонь - и для первых, и для вторых чувств. Сбитая рваная циновка в бурых пятнах. И царапины на суковатых палках - длинные, отчаянные, бесполезные. В некоторых застряли обломки ногтей. На одном обломке сохранились остатки красного лака.

   Выпроставшись из сдвинутого набок деревянного люка, Тарег уткнулся лбом в землю и принялся дышать.

   Сквозь свист воздуха в легких он расслышал стук ворот и громкие голоса:

   - Рафик! Назир! Ханиф! Сюда! Быстрее, быстрее, о сыны незадачи, они разделились! Кот пропал!

   Какой кот, что за бред...

   Придушенные проклятия, топот ног, деревянный грохот ворот. Все, сбежал Рафик. Сбежал.

   Пошатываясь, Тарег выбрел к калитке.

   Там его встретила прозрачная, колышущаяся в зное псина.

   - Догоняй, - с невыразимым презрением прошипело сзади. - Догоняй.

   Тарег замер, чувствуя взгляд, как царапающее спину копье.

   За спиной снова зашипело:

   - Или беги спасай своего дурачка-бедуина - он как раз встретился не с тем, с кем надо. Побежишь - еще одно дело прибавлю к уговору.

   Нерегиль развернулся и оказался лицом к лицу с ощеренной, капающей слюной мордой Псоглавой.

   Челюсти раздвинулись, показывая желтые клычищи и черно-фиолетовый испод губ:

   - А я прибавлю, ррррр...

   "Сочтешься с моей псоглавой сестрицей, останешься жив - тогда и поговорим...".

   Останешься жив... Вот они, ключевые слова. Сестры помогут - если ты останешься жив. А помрешь, делая что-не-знаю-что для Манат - вот и нет уговора, хи-хи-хи...

   Псоглавая щерилась, роняя вязкие нити слюны, всем видом источая насмешливое презрение: ты все правильно понял, сумеречный дурачок. Я - справедливость. А что ты по справедливости заслужил?.. Видишь, маленький сумеречник, мы друг друга поняли...

   - Где Антара? - холодно спросил он огромную, усаженную зубищами в палец величиной пасть.

   - У рабского рынка. Тебя проводят, - щелкнули челюсти, и Манат исчезла.


   Антара споро шагал вверх по улочке, то и дело почему-то налетая на торчащие соломенной оплеткой или осколками кирпича стены - узко, не развернешься, вон сколько царапин от вьюков и кувшинов на гляняной обмазке.

   Вдруг из-за спины послышалось:

   - Господин?..

   Мягкий женский голос заставил его поперхнуться слюной.

   - Не соблаговолите ли выслушать ничтожную служанку прекраснейшей в мире госпожи? - снова прожурчало за спиной, и Антара обернулся.

   И чуть не осел наземь.

   Перед ним стояла женщина, подобная луне в четырнадцатую ночь. О такой сказал поэт:


   Луна, по серости заспорив, кто красивей,

   Поблекла и со зла распалась спозаранок.

   А если этот стан сравнил бы кто-то с ивой,

   То ива рядом с ним - как хворост из вязанок. 12


   Густо подведенные глаза девушки влажно блестели, россыпь драгоценных камешков в складках затейливо собранного головного платка слепила глаз, а уста кокетливо закрывала приподнятая ткань хиджаба. Черный прозрачный газ с золотой каймой отдувался ветерком, а полные карминовые губы улыбались, улыбались...

   Антаре пришлось упереться ладонью в стену. Прикосновение щербатых кирпичей привело его в чувство, и он горделиво выпрямился:

   - Чем может помочь ничтожный поэт госпоже, сражающей разум своей красотой?

   Огромные, черные, как ночное небо, глаза прикрылись и открылись, взмахнув насурьмленными ресницами:

   - Я лишь ничтожная невольница своей госпожи, послана с вестью для молодого господина...

   И девушка опустила покрывало, открывая полуоткрытые полные губы, и ямочки на щеках, и округлый нежный подбородок.

   - Госпожа слышала, как молодой господин читал свои стихи. Вот эти:


   Когда я сражаюсь, враги мои не улыбаются,

   Лишь скалятся злобно - в бою неуместен смешок.

   Хожу в одеянии тонком и в мягких сандалиях,

   Я строен, как дерево, и так же, как древо, высок...


   Читая, девушка подходила все ближе и ближе. Дыхание оставило Антару, когда она запрокинула лицо. А когда рука ее легла на сокровенную часть, Антара умер.

   - Моя госпожа хотела бы знать, так ли силен молодой господин в любовном сражении, как в писании стихов и в мечном бою...

   Пальчики заперебирали вверх, маня за собою, поглаживая, надавливая, ластясь к самому кончику - а потом резко скользнули вниз, нежно обхватив все у самого основания...

   - В-веди меня к ней... - выдохнул Антара.

   Яркие влажные губы раздвинулись, глаза девушки заволоклись, как туманом. Не помня себя, Антара поднял дрожащую руку - и положил на выпуклую большую грудь под тонкой, податливой тканью. А шаловливая ладошка снова скользнула вверх и нырнула ему под завязку штанов...

   - Антара! Назад!..

   Громкий отвратительный голос звякнул где-то на другом конце мира.

   - Назад! Назад, говорю! А ну прочь, сука!!!

   Сильная жесткая рука дернула Антару за плечо:

   - Назад!!!..

   Женщина шарахнулась назад, горбясь и морща лицо.

   Получив мощного тычка в плечо, Антара со всей дури впечатался в стену:

   - Ты что, Стрелок, рехнулся?!

   Рами стоял перед отступающей женщиной - точь-в-точь как гончая-салуга с оскаленными зубами:

   - Прр-рочь! - прорычал сумеречник.

   - Оставь меня в покое! - прорвало, наконец, юношу.

   Попытавшись оттолкнуть Рами, Антара вдруг понял, что не может двинуть правой рукой - сумеречник намертво обхватил его предплечье. И вдруг плюнул на свободную ладонь и мазнул ему по глазам.

   - Ты что?!..

   Распахнув липкие ресницы, Антара обернулся на женщину.

   И заорал - так, что чуть стены по бокам от себя не обрушил.

   - Аааааа! Мамаааааа!...

   И припустил из переулочка прочь.

   За его спиной раздался длинный, острый, ввинчивающийся в уши вой. Но Антара не обернулся: ему хватило одного мгновения, чтобы увидеть длинные волосатые уши и острую серую морду, желтые клыки и поднятые к маленьким голым грудям изогнутые, блестящие когти.

   Вылетев из темной щели проулка на солнце, юноша на мгновение запнулся, прикрывая глаза рукавом. Проморгавшись, глянул вокруг и:

   -Аааааа!..

   Черный провал между серыми монолитами дохнул стынью. Три черных пса впились в него красными светящимися глазами. Антара припустил вниз по улице. В одном из загонов за жердями среди человеческих тел копошилось что-то длинное и извивающееся. С другой стороны под навесом сидел человек без лица - спереди на череп натянута была гладкая, как на заднице, кожа. Жующий рот шевелился где-то в середине горла.

   - Аааааа!...

   Навстречу ему выдвинулась блескучая фигурка:

   - Ааааааа!..

   Над головой девушки пылали языки пламени, а лицо плавилось, как золотая маска.

   Кто-то его толкал, кто-то орал вслед.

   В штанину вцепились - салуга?..

   - Ааааааа!..

   Мохнатый шар на пыльных ножках держал ткань длинными треугольными зубами.

   - Ааааааа! - и он судорожно задергал ногой.

   И, потеряв равновесие, тут же рухнул.

   Продолжая орать как безумный, Антара заколотил руками и ногами, отбиваясь от зубов, которые наверняка уже лезли к горлу.

   - Антара, хватит орать!

   Железная рука вдруг вздернула его ноги.

   И Рами, криво улыбнувшись, чихнул Антаре прямо в лицо.

   - Ай!

   - Во-ооот, - послышалось удовлетворенное ворчание сумеречника.

   Юноша разлепил глаза.

   И тут же зыркнул вниз.

   Никого. Никаких шаров на ножках.

   Вокруг стояли, сидели, шли по своим делам люди. Кто-то недоуменно поглядывал в их сторону - ну разорались, пьяницы бедуинские, допились до джиннов в колодце...

   Рами изогнул губы в бледной тонкой улыбке.

   - Что это было? - ежась под осуждающими взглядами правоверных, прошептал ему Антара.

   - Гула, - так же тихо ответил ему сумеречник. - Пошли отсюда, герой.

   Пока Рами неумолимо тащил его за рукав, Антара поинтересовался снова:

   - А... потом? Что это было?

   - Мое второе зрение, - буркнул сумеречник, как будто это что-то ему, Антаре, объясняло.

   Сзади раздалось слитное глухое рычание.

   Сумеречник и человек обернулись одновременно.

   Кто-то с кем-то возился прямо у лавки тандырника. Там всегда было оживленно: черные спины теток то и дело ныряли в жерло печи, поднимающийся жар искажал фигуры, вот разогнулась женщина и вынула круглую, обвисшую у нее с ладони лепешку. Кувыркались в грязи черные от солнца дети. Садящееся над крышами солнце выжигало глаза, пускало на изнанку века волосинки и плавающие пятна.

   Кто ж так рычит?

   Антара сморгнул. Не было никаких детей. На щебенке улицы возились те самые салуги - черные, длинные. Как оскаленные червяки. А от них откатывался и отбивался зажатой в руке туфлей человек. Почему никто не видит? Да нужно ж...

   - Стоять, - тихим страшным голосом сказал Рами.

   И крепко сжал его запястье.

   Из-за низкой глиняной стенки печи показалась приземистая женская фигура - бесформенная и черная. Маска-бирга расчерчивала лицо, торча над носом как клюв птицы. Человек на земле вдруг прекратил свою странную, не укладывающуюся в разум бесшумную возню с собаками. Стоя на четвереньках, поднял голову и уставился на черную тень в спиральном жаре тандыра. И вдруг сломался, сложился, схватился руками за лицо.

   А потом захныкал, закхекал, завыл, раздирая на груди одежду:

   - Горе мне, я грешен! Грешен! О правоверные, перед вами грешник! Да, да, я убил жену, уморил, уморил голодом в подполе!

   Его вопли услышали: люди стали оборачиваться. Тетки над печью разогнулись, позабыв про лепешки. Плетущие корзины бедуины стали откладывать прутья, кто-то приподнялся на своем молитвенном коврике.

   - О, я грешен! Я хотел взять молодую жену, а ту больше не хотел! Старую, больную не хотел! Я запер, запер ее, а всем сказал, что Зухра умерла от болезни!

   С крыш стали свешиваться любопытные головы, откуда-то ручейком слились разложенные для просушки финики, люди подходили, подползали к карнизам, слушая крики:

   - Я хотел ту невольницу, а денег у меня не было! И я запер жену и продал ее драгоценности! Оооо, я грешник!

   На него уже показывали пальцем.

   - Жена умерла, а я купил ту невольницу на вырученные деньги, чтобы остудить жар между бедер! О горе мне, правоверные!

   Кто-то вдруг, словно очнувшись, крикнул:

   - Стражу! Стражу сюда!

   А человек рванул вниз ногтями по обнаженной груди:

   - Мне нет прощения!

   Завизжала женщина: по смуглой коже стекала густая кровь.

   - Мне нет прощения!!!

   И в следующее мгновение человек поднялся и скакнул в пышущий жаром тандыр.

   От дохнувшей красным печки прыснули в стороны люди. Женщины махали рукавами и верещали. В суматохе кто-то задел ногой круглую деревянную крышку тандыра. Она стояла прислоненная к стене - но тут закачалась, заколебалась. И упала на низкую глиняную стенку печи. А потом подрожала в воздухе - и упала плашмя, прикрывая тандыр.

   Если заживо пекущийся человек и кричал, то его не было слышно за дикими воплями бестолково мечущихся людей.

   - Сс-собаки... - ошалело пробормотал Антара.

   Три черных длинных тени с красными глазами неподвижно стояли около пыхающей печки. Деревянная крышка над ней сотрясалась толчками, но они становились все слабее и слабее.

   - Чч-что это?..

   - Псы Манат, - тихо отозвался Рами.

   - Ч-что?

   - Уходим отсюда, и быстро, - мрачно сказал сумеречник.

   И они пошли проталкиваться сквозь давящуюся толпу.


   Господин Абдул-бари ибн Хусам злобно перебирал четки, выдавливая из пальцев их обсидиановые зернышки - одно зернышко за другим, одно за другим. Пальцы господина ибн Хусама дрожали.

   Сидевшие перед ним люди тоже маялись и гляделись неважно. Взмокшие оборванцы в грязных куфиях сопели и даже не решались почесать ногу под туфлей. Ибо начальство трясло от гнева, и четки господина ибн Хусама уже отполировались до блеска.

   Скреплявшая обсидиановые бусины веревочка не выдержала и порвалась. Освободившиеся черные зернышки стрельнули в стороны и дробью раскатились по голому земляному полу. Одному из мужчин задело щеку, но он не изменился в лице.

   В этой голой комнате на молитвенном коврике сидел лишь господин Абдул-бари ибн Хусам, глава отделения барида, прибывший в аль-Румах из Марибского оазиса.

   - Почему вы не проследили их дальше? - тихо поинтересовался он у одного из оборванцев.

   Айн, агент тайной службы, известный как Назир, тихо сказал:

   - Нас сбили с ног в толпе, господин.

   - Что-ооооо?

   Это было уже слишком. Сначала ему, Абдул-бари, докладывают, что его лучший "глаз", Рафик, вдруг рехнулся и посреди площади стал признаваться в своих грешках. А потом, поведав всему свету о том, как второй раз женился, с разбегу прыгнул в горячий тандыр и там испекся. Случайно сумев наглухо завалиться толстенной деревянной колодой-крышкой. И надо же было такому случиться, что желание покаяться одолело Рафика - тоже случайно, да?! - как раз во время выполнения важнейшего государственного дела.

   Ибо Рафик, Назир и Ханиф сумели таки отыскать "кота" - так в секретных бумагах барида обозначали нерегиля халифа Аммара - после того, как Усама с Раидом потеряли сумеречника на площади перед масджид. И вот, кстати, тоже наособицу случай! Двое опытных агентов упустили того, за кем шли! Каково?! Они еще страдальчески каялись: мол, исчез "кот" на глазах! Ага, как же! На глазах исчез! Меньше яйца чесать и на баб заглядываться нужно!

   Так вот, Рафик, Назир и Ханиф отыскали нерегиля у невольничьего рынка и шли за ним по пятам - готовясь подать знак следующим за ними Усаме с Раидом. Усама должен был затеять драку с чернокожим юнцом, а остальные назваться свидетелями, требовать возмещения и штрафа за побои и тащить бедуина, сумеречника и Рафика к кади.

   Ну а в доме кади уже спокойно сидели и ждали нерегиля он, Абдул-бари, и десятка переодетых в обычное платье гвардейцев под командованием каида Марваза. Ну и шелковая красная подушка, на которой стоял ларец сандалового дерева. В каковом ларце лежал и ждал нерегиля перетянутый красным шнуром свиток с фирманом эмира верующих - да благословит Всевышний его и его потомство.

   И что же? По странной случайности этот прекрасный, до мелочей выверенный план пошел псу под хвост! И мало того, что один из его, Абдул-бари, людей, решил запечься на манер цыпленка, так трое других докладывают ему, что их сбили с ног люди! Каково?! Агента барида затолкали в толпе!

   Все эти мысли отразились на вспухающем жилами лбу господина ибн Хусама.

   - Я спрашиваю, что ты сказал, о сын шакала?! Ты хочешь сказать, да помилует тебя Всевышний, что тебя толкнули и ты упал, как глупая баба?!

   Сидевший перед ним человек не изменился в лице. И ответил:

   - Меня сбил с ног не человек, господин.

   - Что-ооо?

   - Меня сбила с ног огромная черная псина со светящимися красными глазами.

   - Что-ооо?

   - Меня тоже, - тихо подтвердил Ханиф.

   - А третья собака перегрызла Усаме горло, - отчеканил Раид.

   - В результате чего оба, сумеречник и бедуин, скрылись, - невозмутимо закончил Назир.

   - В результате чего - скрылись?!.. - рявкнул, наконец, налившийся темно-багровым ибн Хусам. - Двадцать плетей - каждому! И штраф в размере месячного жалованья!

   - Да, господин, - агенты припали лбами к земляному полу.

   Глубоко вздохнув, господин Абдул-бари сдержался и победил свой гнев. Краска стала постепенно отливать у него от лица.

   - Ну ладно, - заметил он, вытаскивая из рукава еще одну пару четок. - Раз в дело вмешалась сама Хозяйка Медины, - тут он, одновременно с агентами, поцеловал правую ладонь в знак почтения к Богине, - нам тут делать нечего.

   Все провели ладонями по лицу.

   - За нерегилем пусть отправляются эти столичные придурки. Они ничего в тутошних делах не смыслят, может, их и пронесет по дурости. Пусть завтра ночью наведаются в кочевье - к утру эта бедуинская рвань точно перепьется и не станет лезть на рожон.

   Все согласно покивали. Господин ибн Хусам, неспешно перебирая четки, продолжил:

   - Плетей получите за то, что не проследили за Рафиком. Иногда мы слишком увлекаемся борьбой врагами, и упускаем из виду то, что происходит в жизни друзей. Первая заповедь агента - не спускай глаз с товарища своего! Я что, должен узнавать о делах Рафика из его предсмертных воплей?..

   Трое сидевших перед господином Абдул-бари людей покаянно покивали.

   - То-то, - удовлетворенно кивнул ибн Хусам. - А месячное жалованье отошлете с моим невольником в Святой город - в Ее каабу. Госпожу Судьбы нужно поблагодарить за милость. Она могла обойтись с нами гораздо суровее за то, что мы по глупости попытались помешать осуществлению ее замыслов. Прости нас, о Справедливейшая!..

   И четверо мужчин снова с благоговением поцеловали правую ладонь.


   Кобыла госпожи Афаф спала, опустив голову к земле. В трех шагах от нее, замотавшись в абу, дрых сумеречник.

   Антара пролез между пологами и, не вставая с четверенек, подполз к ровно дышащему Рами. Памятуя о тычке, не стал над сумеречником наклоняться - только легонько за цепь подергал. Здоровенный замок, продетый в ее звенья, ржаво забрякал.

   - Рами! Эй! Стрелок! Стрелок!

   Аба чуть съехала с патлатой головы:

   - Чего тебе?.. Аэаа... - Рами необоримо раззевался.

   - Я тут все думаю... - жарко зашептал Антара.

   Кобыла фыркнула и стукнула копытом во сне. Сумеречник резко сел, звякнув цепью:

   - Очень зря.

   - Что зря?! - вот вечно он так.

   - Зря думаешь, Антара. Это не твое занятие, поверь мне. Лучше пойди снова займись рукоблудием.

   Но юноше было не до брюзжания Рами. Он выдохнул:

   - Я хочу Дахму угнать!

   - Что?!

   - Да тихо ты!

   Светящиеся глазищи Рами вытаращились ему прямо в лицо, близко-близко. Помолчав, сумеречник сморгнул и переспросил:

   - Ты - хочешь - угнать - лошадь?

   - Да!

   - Чужую лошадь?

   - Да!

   - Но... этого нельзя делать!

   - Почему? - насторожился Антара. - Да, Дахму сторожат, но у меня есть план. Вот послушай...

   - Да я не об этом!

   - А о чем? - озадаченно вопросил юноша.

   - Ее нельзя угонять! Это плохо!

   - Да почему?!

   - Она чужая! Это будет кража!

   Смерив сумеречника взглядом, Антара процедил:

   - Рами, ты что, и вправду дурак? С каких это пор мужчина не может украсть чужую лошадь?

   Тот растерянно сморгнул. И обреченно прошипел:

   - Да в вашем собачьем языке даже слов нет, чтобы объяснить, почему.

   И повалился наземь, заворачиваясь в аба.

   Подождав немного, Антара снова дернул цепь:

   - Ну и сиди у колышка, как кобыла.

   Сумеречник опять подскочил на своей циновке:

   - Тебя пристрелят! Ты же идиот криворукий!

   - А вот ты и пойди со мной! - с вызовом прошептал Антара.

   Рами закусил губу и нахмурился. А потом посопел и сказал:

   - Ну и какой у тебя план?

   - Ха, - расплылся в улыбке бедуин. - Для начала, я должен заполучить ключ от твоей цепки.

   И Антара кивнул на ржавый замок, болтавшийся у сумеречника на щиколотке.

   - Ну и как? - любопытно вскинул уши Рами.

   - Ага-ааа... - еще шире улыбнулся Антара. - Завтра - третий день на неделе, забыл? Шаддад напьется. Афаф пойдет за шатер со спальным ковром. Ну и еще с кем-нибудь. А ключ от цепки останется у нее под подушкой.

   - И?..

   - Рами, ты точно дурак. В шатре под подушкой, говорю, останется ключ. А я зайду в шатер и ключ вытащу. Понял теперь?..

   Сумеречник помолчал, задумчиво шевеля ушами. Потом любопытно покосился:

   - Ну а кобыла?

   Тут Антара понял, что выиграл. И торжествующе сказал:

   - Говорю же, план у меня есть. Я весь вечер за их станом наблюдал. Мутайр обычно вешают Дахме на морду мешок с овсом. А на ночь снимают. Ну и спят они по очереди рядом с ней. Ну а я пойду со своим мешком, подкрадусь, когда все спать будут, и на морду кобыле надену - чтоб не ржанула. А если кто проснется, скажу - мол, шейх велел к шатру отвести да накормить перед продажей. И потихонечку, потихонечку выведу ее из становища!

   - Тебя пристрелят! - шепотом взорвался Рами.

   - Я ж потихонечку! - обиделся Антара.

   - О боги! Зачем вы послали мне этого дурака на дороге! - взмолился сумеречник и уткнулся лицом в ладони.

   - Ну видишь, я знал, что ты согласишься.

   И, хлопнув Рами по плечу, Антара встал и гордо пошел из шатра.

   Сумеречник спросил в спину:

   - Антара, скажи мне одно. Зачем она тебе, эта коняга?

   - Отведу отцу Аблы, свадебным выкупом будет, - твердо, без запинки отчеканил юноша.

   Рами помотал головой и снова уткнулся носом в ладони.

   - Ну? - строго переспросил Антара.

   - Услуга за услугу, - устало отозвался сумеречник. - Ты мне тогда помог - я тебе помогу.

   - Когда это? - несказанно удивился юноша.

   - В ночь, когда фарисы напали.

   - Не помню такого, - нетерпеливо отмахнулся Антара. - Так что скажешь, Стрелок?

   - Приходи, - вздохнул Рами.

   И завалился обратно на циновку.



окрестности аль-Румаха, некоторое время спустя | Мне отмщение | ночь следующего дня, ближе к рассвету