home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Таиф, ночь

   На стенах подземного хода дрожали отблески пламени. Огромный прямоугольный камень, белеющий свежими сколами, перегораживал дорогу. Он походил на порог - только исполинский. Дэву впору. Дэву - или богу.

   Точнее, богине. Здесь, на холме, поклонялись псоглавой Манат. Говорили, что если войти в подземный ход и идти долго-долго в капающей темноте, выберешься в пещеру. В пещере светло. В трещины камня сочится дневной свет, и все такое серое-серое. Как в дымке. А на стене выбита - она. Высокая женщина с остромордой собачьей башкой. Уши, в ладонь длиной, торчком. Сиськи торчком. А кисти рук и ступни - песьи. Когтистые. И весь пол костьми завален. Человечьими.

   Перед лицом Манат казнили преступников - их кровь радовала богиню воздаяния. Вот почему внутрь холма никто особо не лез - все помнили старый закон. Зашел один, без спутников - останешься в сером свете пещеры, среди обглоданных ребер и черепов. Богиня справедливости найдет, за что тебе перекусить горло. Нет человека без греха, ведь таков закон среди детей ашшаритов: либо ты обидишь, либо тебя обидят, либо ты убьешь, либо тебя убьют.

   Рассказывали, что в пещеру ходили большой силой - и припася жертву, а лучше не одну.

   А вот соседний холм срыли. До скального основания. Днем там только красные камни торчали. И песок летел. А ночью... Ночью. О том, что творилось среди камней ночью, лучше помалкивать.

   Когда-то на холме возвышалась кааба... той самой богини. Храм разворотили с приходом веры Али. Высоченный, в незапамятные времена насыпанный курган долго стоял лысый и заброшенный. До последнего карматского набега. На вершине, на вновь установленном Белом камне налетчики убивали пленных. Камень карматы унесли к себе, в земли аль-Ахсы. А на холме, говорили, земля кровью несколько недель текла. Вот после того холм и срыли.

   Муса поморщился, кутаясь в свою мохнатую ушрусанскую бурку. Тьфу ты, какие мысли в голову лезут...

   Городишко у подножия холма ежился в холоде ночи. Мелькали огоньки на крышах, слонялись по улицам люди - днем все выжигало солнце, местные притерпелись вести дела в темноте и при свете ламп. Темнело резко, как топор падал, и айяр не понимал, когда кончается вечер и начинается ночь - холодная, ветреная, злая. Как здешняя пустыня. Из которой в темноте выходили такие страсти, что...

   - Сидишь?.. - неожиданно шепнули в ухо, и Муса с проклятием подпрыгнул на месте.

   И свирепо прошипел:

   - Чтоб тебе переродиться собакой! Я чуть не наделал в платье, о сын дерьма!

   Ибрахим лишь страшно раскрыл глаза и ткнул пальцем в сторону освещенного входа: тихо, мол! Не видишь, там господин нерегиль...

   ...что?

   Что там делает господин нерегиль?..

   Тарик сидел перед прямоугольным камнем-алтарем, на голой земле, скрестив ноги и выпрямив спину. С самого захода солнца. Сопровождавший нерегиля Муса замерз, как новорожденный щенок. А когда взглядывал на сумеречника - тот сидел в одном легком кафтане - мерз еще больше и шмыгал текущим под ледяным ветром носом.

   - И что, так и сидит?.. - уважительно прошептал Ибрахим, присаживаясь на корточки рядом.

   И одобрительно покивал.

   Муса с достоинством, молча, наклонил бритую голову.

   - Я на подмогу. Мало ли что. Местные бузят... - мрачно прошептал товарищ.

   Муса снова кивнул. И нахмурился.

   Еще бы им не бузить, местным. Камень, перед которым сидел Тарик, выломали из основания кафедры проповедника. В масджид. Не далее как вчера поутру - сразу по приезде в Таиф. Господин нерегиль распорядился вернуть в святилище богини малый жертвенник. Местные выли, как будто у них не булыжник из масджиды забрали, а всех баб перетрахали. Бабы царапали щеки и взрывали руками пыль, голося и причитая. Мужчины смотрели волком и чесались под куфиями. Но к ножам и палкам не лезли. Даже самым благочестивым ашшаритам хотелось жить. Айяры Мусы похаживали от дома к дому и зыркали по сторонам, готовые тут же прибить любого недовольного.

   И вот теперь грубо обтесанный, покоцанный кирками камень лежал на своем прежнем месте. Перед подземным ходом, в котором впервые за много десятилетий зажгли факелы.

   Тарик сидел перед булыжником вторую ночь. Все так же неподвижно. Положив раскрытые ладони на колени. И вперившись взглядом в какое-то иное место, скрытое за камнями и пляшущим факельным светом.

   - Не за то бузят, - свистящим шепотом вдруг пояснил Ибрахим.

   Ударил порыв ветра и растрепал волосы застывшего, как статуя, нерегиля.

   Айяр сжался под буркой. И пробормотал:

   - О... опять?..

   Голос разом осип от страха.

   Из ночной пустыни вдруг послышался вой. Заливистый. Перекрывающий порывы ветра. Словно со всех сторон завывали, собираясь стаей в кольцо, обжимая дрожащих людишек...

   - Как волки в горах... - пробормотал Муса, борясь с ознобом.

   - Шакалы? - слегка приподнялся Ибрахим.

   - Не знаю! Так что в городе? - айяр почему-то надеялся, что ошибся, и ему расскажут совсем о другом.

   Не об этом...

   - Ты сам сказал. Опять, - мрачно припечатал товарищ.

   У Мусы стукнули зубы. Но он сдержался и спококойно спросил:

   - Опять следы?

   - Нет, - веско отрезал Ибрахим. - Смеялась.

   - Чего?

   - Я сам слышал.

   - Ты что, баба, что сплетням веришь?

   - Я слышал, брат. Сам слышал, клянусь священным огнем.

   - Что?!

   - По айвану шлепала, босиком. И смеялась. И монистами брякала.

   - Да...

   - И следочки потом на досках - пыльные. А тени на ставнях нет. Только следы на полу.

   - Ты - сам слышал?

   - Я на часах был, брат. В передней сидел, вместе с Алханом.

   - И где Алхан?

   - Нету Алхана.

   - Чего?!

   - Он пошел на айван посмотреть, кто там ходит, и пропал, как сдуло его. Говорю чистую правду, брат, клянусь огнем.

   - Что?!

   - А местные собрались у масджиды и болтают, что еще двое сегодня пропали. Один - утром, прям с крыши, где финики сушил, а другой вечером - вышел на двор до отхожего места и в дом не вернулся.

   Оба ушрусанца резко обернулись к ночному Таифу, тянувшемуся от подножия холма в ветреную темень. Где-то вдалеке, у базарной площали перед масджид, оранжево мигало пламя и мелькали тени. Хлопающий порыв ветра донес разноголосый шум, словно много людей вопило, в сотни глоток вымещая ночи свой страх и растерянность.

   - Ауауууууууу!..

   Пронзительная рулада накрыла, как волна горной реки - ледяным, цепенящим ужасом.

   Выли совсем близко, от каменного взлобья в начале тропы.

   - Эт-то не шакалы... - запинаясь, пробормотал Ибрахим.

   - Ты волк или баба? - прошипел Муса, поднимаясь на ноги и берясь за рукоять кинжала.

   Ауауауууууууу!..

   - Это собаки, - тихо сказал айяр. - Собаки.

   - П-псы б-богини... - пробормотал Ибрахим - даже в скудном свете факелов было видно, как на глазах белеет лицо. - Гончие. Он-н их п-позвал...

   Тоскливый, горестный вой переливался в темноте ночи.

   Ушрусанцы быстро повернулись к Тарику. Тот сидел, не шевелясь, только волосы подбрасывал и отдувал ветер.

   Словно кто попросил, в прореху туч глянула желтая, круглая, ноздреватая, как сыр, луна. Громадная, как голова ребенка-урода. И, выкатившись, залила все белесым, неверным светом.

   Вой стих. В камнях тоненько свистело.

   А снизу, с тропы, нырявшей под откос в каменном коридоре, донесся новый звук. Что-то позвякивало, мерно, негромко - словно поднималась вверх женщина, в ожерельях, звеня ножными браслетами.

   - Б-брат... - хрипло выдавил за спиной Ибрахим.

   Айяр стиснул рукоять, не решаясь вынуть оружие - а ну как послышалось, потом засмеют ведь: Муса ибн Салих обосрался, как баба в ночном поле, и с саблей наголо полез ветер гонять...

   Ушрусанцы сидели у самого края тропы. Мелкая пыль выстилала ее, как ковер. Пуховой слой испещрили вереницы следов жуков и тушканчиков.

   Звяканье приблизилось. Между залитыми лунным светом неровными камнями никто не показался.

   Айяры сидели, стиснув зубы и выкатив глаза. Звяканье близилось. Только звяканье. Вот оно - словно подвески встряхиваются, вот оно, в трех шагах.

   Еще шаг, еще шаг - но кто же звенит?..

   Муса раскрыл рот и не смог выдавить ни звука - теперь он их увидел.

   Следы.

   Отпечатки узких женских ступней, в мягкой пыли - вот. Звяк. След. Звяк. След.

   Зазвенело перед носом. В белесую пыль легла удлиненная ямка - пальчики сомкнуты, пяточка вдавлена.

   Звяк.

   У айяра зашевелились волосы под папахой.

   Звон прекратился. Последние следы легли рядышком, ножка к ножке. Прямо перед ними.

   Она засмеялась - тихим, нерадостным колокольчиком.

   И в уши, негромко, со вздохом, вошло:

   Ну где же он, мой муж?.. Ты не видел моего мужа, Муса?..

   И тут же, со всех сторон, оглушающее:

   Ауауаууууууу!..

   Псы Манат завыли во всю глотку, разом, невыносимо пронзительно и злобно.

   Истошно заорав, айяры подскочили и с воплями, путаясь в шароварах и полах бурок, припустили вниз по тропе.

   Аааааа! Прочь, прочь из проклятого места!

   Вслед им послышалось тихое, укоризненное:

   Где же мой муж?.. Джундуба, я знаю, ты придешь за мной...


   Айяры, вопя на пределе легких, неслись вниз по склону.

   С грохотом протопав по деревянному настилу над водостоком, задыхаясь, побежали мимо глухих заборов.

   Уже не орали во всю глотку, только в груди надсадно свистело. А может, ветер зудел.

   Влетев на - слава предвечному огню! - ярко освещенную базарную площадь, ушрусанцы врезались в толпу и только тогда перевели дух.

   На них оборачивались. И поджимались, уступая дорогу - хотя, куда бежать теперь, Муса с Ибрахимом и сами сказать не могли. Главное, огни кругом! Люди! Дышат, ходят, видно их! Факелы трещат, овцы блеют! Хорошо! Жизнь!..

   - Эй, брат! Муса, брат! Ибрахим, брат! Эй!

   Совсем хорошо! От навеса чайханы к ним спешили товарищи!

   Муса едва не упал в объятия Ваки:

   - Ф-фух, огнем клянусь, я такого еще не видел, пусть задерет меня волк в ущелье, в бога же ж в душу, клянусь пометом Варагн и тысячи дивов!..

   - Эй, как кричишь! - фыркнул Ваки и крепко хлопнул товарища по бурке, подняв облачко пыли.

   Повылезавшие из чайханы заржали - во завернул! Побалтывая стаканчиками с чаем - ведь как были сюда побежали, с чем в руках сидели, так с ковриков и вскочили - все пошли обратно под навес.

   - Подожди, не хочу чаю! Ничего не хочу! - отбивался Ибрахим. - Где Алхан? Побратим мой где?

   Обтянутая дорогим сукном спина Ваки напряглась и закостенела.

   А когда Ваки обернулся, стало видно, что и лицо у него такое же - твердое, как из камня. И глаза - холодные. Ваки тихо сказал:

   - Помолчи, брат. Не надо трепать языком на площади.

   Ибрахим открыл и закрыл рот, а у Мусы сердце камнем ухнуло в желудок и принялось бурно толкаться с кишками.

   Все вернулись в чайхану. Последние посетители успели разойтись, хмуро косясь на широко, вразвалку ступающих айяров. Ушрусанцы сели тесным кружком, сдвинув головы.

   - Мы нашли его мертвым в углу двора. Под дровами, - тихо сказал Ваки.

   - К-как?..

   - Лисица учуяла - залезла во двор и тявкать начала, подкапываться... помоечная тварь, думали, за отбросами копает, а она повизгивает, аж заходится...

   - Это что же, кто-то разобрал поленницу, положил Алхана в углу, а потом накидал сверху дров?!..

   - То-то и оно, - сжал челюсти Ваки. - Что во дворе полно народу было...

   - А остальные? - быстро спросил Ибрахим. - Местные? Продавец фиников и...

   - Нашли под крыльцом собственного дома. Запах пошел. Сняли половицы и...

   - А... тот, другой?

   - Куда пошел, там и отыскали. Куфия поверх всего в отхожем месте плавала...

   Все сглотнули и запереглядывались.

   - Это что ж, выходит, их за то, что они финики и девок нам продавали?

   - Нет, - вдруг хрипло выдавил Муса. - Это не местные.

   - А кто? - жестко спросил Ваки. - Мы тут с братьями подумали: надо брать по десять человек, и распинать на столбах - пока не сознаются, кто...

   - Это не местные, - четко повторил айяр. - И вообще не... человек.

   - Чего?

   - Это мертвая баба, про которую по приезде рассказывали.

   - Чего?

   - Которая по айванам шлепает и монистом звенит.

   - Чего-ооо?.. Баба мертвая? Из ихних страшилок?! - рявкнул Ваки.

   Муса рыкнул и ахнул, все вздрогнули, подняли головы - и увидели, что Ваки крикнул слишком громко. Слонявшиеся вдоль навеса местные, как один, развернули головы и уставились на айяров с перекошенными от ужаса лицами.

   - Ты, брат, лучше не кричи так сильно, - тихо сказал Ибрахим. - Потому как эту бабу мы только что у старой каабы встретили.

   Разинув рты, все обернулись к нему.

   - Всё как они рассказывают. Про мертвую бабу, которую от мужа в пустыне похитили, наигрались, а потом убили и прикопали неведомо где. Браслеты звенят, и следы остаются. Женские, босой ножки. И только мертвые вдоль дороги стоят, и кругом - тишина...

   Все согласно ахнули и зачесали в затылках.

   - В-вот ведь как знатно мы за сладким в Таиф съездили... - пробормотал Ваки и тоже поскреб в голове, сдвигая набок папаху.


   Крики айяров затихали далеко внизу - ушрусанцы наверняка уже перебежали мостки над вади и влетели на улицы городка.

   Звяк. Легкая ножка шагнула вперед.

   Тарег медленно повернул голову.

   И негромко сказал:

   - Приветствую вас, почтеннейшая. Чем могу быть полезен?..

   Призрачная женщина в разорванном на груди платье не ответила. Только пошатнулась, устало прикрывая ладонью лицо. Спутанные, незаплетенные волосы мотались густыми прядями.

   Вдруг перед камнем захрустело - причем не щебенкой. А так, словно под тяжелой поступью крошились кости.

   Ударил колючий, мощный порыв ветра. Пламя факелов легло набок, зачадило длинными темными языками - и с хлопками погасло.

   Темноту входа в пещеру разрезал высокий, непроницаемо черный силуэт. Высокие длинные уши стояли торчком, длинные когтистые руки богиня расслабленно опустила к бедрам. И прищурила большие красные глаза:

   - Как ты смел явиться без подарков и жертвы, сумеречный наглец?..

   Нерегиль поднялся на ноги и чуть склонил голову:

   - Приветствую, госпожа.

   Манат оскалила острые, блестящие от слюны клыки:

   - Я обглодаю твои кости, маленький сумеречник!..

   В ответ Тарег молча поднял руки и раскрыл на шее ворот кафтана:

   - Люди сделали со мной вот это, госпожа.

   Манат прищурила сочащиеся алым светом глазищи, увидела удавку Клятвы и зарычала.

   По хребту продрало таким обжигающим, склеивающим губы холодом, что Тарег пошатнулся. А за спиной прошелестело:

   - Ну надо же... Нас почтил своим присутствием Страж Престола...

   Нерегиль прикрыл глаза и сглотнул.

   Он знал, кто сейчас стоит за спиной. Этот голос принадлежал не призрачной женщине.

   Этот голос принадлежал Второй Сестре. Ее называли Уззайян. Всемогущая. И не зря.

   Холод запустил пальцы во внутренности и попытался остановить дыхание. Холод был страхом. Бояться нельзя, Тарег. Нельзя, нельзя.

   Нерегиль сглотнул еще раз.

   И, с усилием разомкнув челюсти, проговорил:

   - Так меня назвали люди, госпожа.

   Узза, против ожиданий, лишь вздохнула. И обошла его, справа.

   Сейчас богиня выглядела, как неестественно высокая женщина с темно-бронзовой кожей. Как и Манат, Сестра не снизошла до иллюзии одежды. В высокой прическе тускло светился огромный полумесяц - его концы высовывались из-за затылка, подобно длинным рогам. Ну да, конечно. Рогатая Узза, госпожа женщин и их луны.

   Развернувшись, бронзовая богиня встала рядом с сестрой.

   - Зачем ты пришел, маленький сумеречник?

   На прямой вопрос отвечать легко и приятно. Тарег, несмотря на тошнотный страх, сумел улыбнуться - кривовато, зато не через силу:

   - Госпожа, в твоем вопросе содержится ответ. Я - маленький сумеречник. Господин приказал мне избавить аш-Шарийа от карматов. А я не могу ослушаться приказа.

   Узза недоверчиво прищурила смоляные, без белков, капли глаз:

   - Разве тебе не известно, что карматы - всего лишь орудие? Они служат нашей Сестре! Как ты собираешься одолеть карматов?

   Что ж, надо решаться.

   Тарег быстро проговорил:

   - Если за карматами стоит аль-Лат, значит, я должен одолеть аль-Лат.

   И закрыл глаза.

   Ответом ему стал громовой, издевательский хохот. Богини смеялись - от души, закидывая рогатую и ушастую головы. В общей какофонии мешались свист ветра и заливистый вой псов, бродивших поблизости. Гончие Манат, наверное, тоже смеялись над наглостью маленького сумеречника.

   Тарег сжал кулаки, стиснул зубы и разлепил ресницы. И выдавил из себя - главное:

   - Я... нуждаюсь... в вашей... помощи.

   Хохот стих, словно его срезало.

   Манат сухо тявкнула:

   - С чего бы нам помогать тебе, маленький дурачок? Она - наша сестра! А ты - глупое, слабосильное существо на поводке у еще более глупого и слабосильного существа!

   Нерегиль процедил:

   - Она больше не ваша сестра. Теперь имя ей - легион. Такие, как я, от века убивали таких, как она.

   - Не по зубам пасть разеваешь, Тарег.

   Это спокойно сказала Узза.

   Нерегиль кивнул. И, кашлянув и тронув петлю на горле, проговорил:

   - Были бы зубы - не пришел бы. А так - смотрите сами. Либо я ее уничтожу, либо она вас.

   Последнюю фразу Тарег прошипел с искренней ненавистью. Занесенный песками оазис под Марибом он проезжал. И сдуру дотронулся до торчащего из песчаной дюны камня. Тот оказался вершиной купола местной масджид - там пытались спастись от страшного самума люди. Они задыхались долго, один за другим. Скрежещущий хохот демонихи в реве песчаной бури он тоже расслышал. Т-тварь...

   Глаза заволокло пеленой ярости.

   Над ним хихикнули.

   - Смотрите, какой свирепый... Хи-хи-хи...

   - Она заберет все ваши земли. Все оазисы. Все города, - прошипел он, зло прищуриваясь. - У нее брюхо - как прорва.

   - Али и так забрал у нас все, - неожиданно грустно усмехнулась Узза.

   - Тогда почему вы все еще здесь?

   Красные и матово-черные глаза уставились на него изучающе.

   - Ты глуп, - наконец, прорычала Манат. - Потому что не знаешь, о чем просишь.

   - Я прошу помощи, - кашлянув, настойчиво сказал нерегиль.

   - Нет! - гавкнула Манат. - Ты в силах все сделать сам. Прикончи ее! Твоя победа - залог нашей свободы. Победишь ее - и мы сможем покинуть эти земли!

   - Покинуть эти земли?.. - зло выдохнул нерегиль. - Для чего? Куда вы пойдете? Миру осталось не так уж много. Нам всем осталось не так уж много. Я хочу провести последние годы жизни с честью. И с чувством выполненного долга. А вы?

   - Я тебе ответила, - угрожающе оскалилась богиня.

   - Я прошу помощи, - стискивая кулаки, сказал Тарег. - Я готов заплатить.

   - Хорошо, - вдруг отозвалась Узза. - Мы поможем тебе. И ты заплатишь. Я даже открою тебе, о чем ты на самом деле просишь.

   Видимо, он слишком заинтересованно встрепенулся - и они опять захохотали.

   Отсмеявшись, Узза улыбнулась бронзовыми губами:

   - Ты не одолеешь ее, пока не станешь тем, кем тебя назвали люди.

   - Но...

   - Ты - не Страж Престола. Ты ненавидишь аш-Шарийа. Ты ненавидишь людей. А ведь тебе поручено их защищать.

   - Вы - богини, к которым сотни лет все здешние... люди, - сплюнул Тарег, подивившись, насколько люто, на самом деле, ненавидит ашшаритов, - обращаются за помощью. Все эти... - тут нерегиль широко махнул рукавом, - так называемые... люди... - слово давалось ему тяжело, его приходилось выталкивать языком из сведенной яростью гортани, - суть подлые, вероломные, развратные твари, которых, по справедливости, нужно испепелить небесным огнем. А мой хозяин - настоящий выродок, заслуживающий самых глубоких кругов ада в посмертии. И я не знаю, кого и зачем я защищаю. Это чистая правда, и тут мне возразить нечего.

   - Ты - глуп, - высокомерно фыркнула Манат. - Впрочем, поскольку ты глуп, ты не поймешь, насколько ты глуп. Но мы тебе, дурачку, так и быть, поможем. Мы поможем тебе... одолеть аль-Лат... хи-хи-хи...

   - Кто мы такие, чтобы вставать между нерегилем и его демоном... - насмешливо прошелестела Узза.

   - Называйте свою плату, - сглотнув, выговорил Тарег.

   Жар ярости спал, и холод опять продернул вниз по позвоночнику. Скулы сводило, плечи дрожали, словно после многочасовой пробежки в полном доспехе.

   - Три услуги для Манат, - показала зубищи псоглавая богиня.

   - Три услуги для Уззы, - улыбнулась Рогатая.

   - Мы называем дело - ты исполняешь. Дважды по три услуги, - проговорили богини странным, жутковатым хором.

   Стараясь не дрожать всем телом и пряча кулаки в рукава, Тарег выдохнул:

   - Принимаю уговор!

   - Глупец, - жалостливо улыбнулась Узза.

   И исчезла.

   Следом в глухой темени ночи испарилась Манат.

   Тарег выдохнул. Потом выдохнул еще раз. Потом пошатнулся, качнулся вперед и уперся ладонями в камень перед собой.

   А следом у него подкосились ноги, и нерегиль осел на землю - все так же удерживая ладони на ледяной неровной поверхности. Прислонившись к камню лбом, он несколько мгновений наслаждался прохладой и одиночеством.

   А потом кашлянул и прошептал:

   - Поди ж ты... Получилось!..

   И тут за его спиной вкрадчиво прошелестело:

   - Где же мой муж? Неужели ты не видел его, о самийа?..

   А тихий, хрипловатый голос сказал из влажной черноты пещеры:

   - Я, Манат, поручаю тебе найти и покарать виновника несчастий этой женщины, о Страж. Такова первая услуга, которую ты мне окажешь.

   В темноте залились воем гончие.

   А тихий призрак за спиной всхлипнул:

   - Где же мой муж?.. Где мой Джундуба? Он не оставит меня в беде! Я должна покинуть дом этого нечестивца, скажите моему мужу, что Катталат аш-Шуджан не приняла ни единого подарка! О Джундуба, я верна тебе!

   Прозрачная, набрякшая сероватым лунным светом фигурка заломила руки, зазвенев браслетами. Разодранное до живота платье разошлось в стороны, показывая три - нет, четыре - четыре колотые раны, темнеющие запекшейся кровью.

   - Я верна мужу, так и передайте! Спаси меня из рук нечестивого, о Джундуба, он держит меня в задних покоях и подсылает с подарками кормилицу, старую змею...


Медведевич К.П. Золотая богиня аль-Лат Книга вторая Мне отмщение | Мне отмщение | Таиф, весна 488 года аята