home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


восточный Неджд, владения племени мутайр

   Солнце мучительно медленно переваливало через зенит. Удушливый ветер из пустыни полоскал занавесы шатров, просеивал сквозь щели и складки мелкую песчаную взвесь. Огненный шарик в небесах заплывал желтым туманом - Руб-эль-Хали дышала во всю мощь своих раскаленных легких.

   Незаметный, как смерть на морозе, песок набивался в ноздри, в волосы, оседал на ресницах - тогда приходилось глупо моргать, чихать и сплевывать.

   Сплевывать получалось натекающей кровью - слюны к утру второго дня не осталось. Второй день переваливал за середину - это судя по солнцу. Жарило, душило, слепило опухшие от ссадин глаза.

   Бедуины высовывались, лениво выбредали из шатров, потягивались после дневного сна. Женщина, паруся черными полами, побрела к колодцу. Пустой мех безвольно волокся, высокая фигура таяла в песчаном мареве.

   К Тарегу не подходили. Не оглядывались. Не показывали пальцами. Не обращали внимания - никакого. Словно его здесь и не было. Впрочем, мутайр уже сказали ему все, что хотели - вчерашним утром. Ну и ночью, по дороге в кочевье.

   Ночью ему объяснили многое, сломав два ребра и рассадив скулу - это палкой наотмашь по тому, что бедуинам виделось как орущее содержимое вьюка. Прибыв в становище и вытряхнув содержимое, мутайр собрались, похоже, всем племенем. Били долго - и злобно, вымещая бессильную ярость. Впрочем, к счастью, бедуины не носили сапог с металлическими набойками - босой пяткой и подошвой сандалии можно дать поддых, но нельзя раздробить суставы. Поскольку били толпой, и немалой, и наваливались неумело, в ход не пошли палки - не размахнешься. Знали бы, как бить, переломали не только ребра. Повезло и в том, что Тарег быстро потерял сознание, а отливать его водой мутайр не стали - вот еще, на что воду тратить.

   Вот в Каэр Морхе, кстати, в первый день воды не жалели. И еще там у всех были добротные солдатские сапоги. И всем хотелось наподдать - а гарнизон в Каэр Морхе был большой, серьезный такой был гарнизон. И каждый в нем знал Тарега Полдореа лично - ну или хотел познакомиться. Когда начальство велело наконец "прекратить бесчинства", отволочь пленного в подвал и приступить к допросам - с пристрастием, конечно, чего там было разговоры разговаривать, и он их, и они его знали как облупленного - Тарег даже обрадовался.

   Северяне допрашивали с вдумчивой доскональностью, строго следуя воинскому уставу, - с лекарем, со скрипящим пером писарем, с длинными свитками протоколов. "Допрашиваемый отказался отвечать на вопросы господина такого-то, вследствие чего к допрашиваемому были применены следующие пристойные средства...". Далее перечислялись средства. Дисциплина, впрочем, иногда подводила. Например, когда Тарег сделал вид, что задумался. И плюнул загоревшемуся надеждой - а ну как щас чего важного скажет?! - офицерику в рожу. Помимо слабой надежды на то, что его как-то неудачно треснут и все-таки убьют, душу Тарега бередило праздное любопытство: ну и как они отразят сей поступок в протоколе? Отразили, надо сказать, достойно. Глазом, можно сказать, не моргнув, отразили: "после чего допрашиваемый проявил свойственную своему племени злокозненность и всяческими поносными словами и иными действиями оскорбления господину такому-то нанес". Правда, последовавшие за "подлым лаем и разбойными речами" действия они в протокол не внесли, завершив соответствующую тому памятному дню запись словами: "Господин такой-то, лекарь такого-то ранга, свидетельствует пристойное человечности и благородному обращению прекращение учиненного испытания за плачевным состоянием членов допрашиваемого". В тот день они выдрали Тарегу ногти - на правой руке. Левую, сильную руку - чувствительную, открытую тонкому миру ладонь, привычные к складыванию сложных знаков пальцы - они грозились "высечь" чуть позже. Чуть позже настало очень скоро, но в разгар экзекуции они почему-то прервали "беседу" и зачем-то поволокли наружу, во двор. А поскольку палач знал, как бить тоненьким прутиком прямо по линиям силы, Тарег плохо соображал и еще хуже видел - в глаза тек пот, никак не восстанавливалось сбитое дыхание. Поэтому он не понял, чего хочет смуглый потешный человечек в странном бесформенном одеянии - и все стоит и тычет пальцем, и цокает языком, и о чем-то договаривается над его головой, пока Тарег лежит и моргает сослепу - и дышит, дышит, желая лишь, чтоб отпустило...

   Вот почему, обнаружив себя привязанным к длинной-длинной палке совершенно пустой коновязи, он мог бы обрадоваться. Ничего не сломано - ну, ребра, что ребра, от них только дышать больно. Разбитые губы начали запекаться и перестали кровить. Шатались всего два зуба. И даже пальцы оказались целы - Тарег их чувствовал и мог пошевелить за спиной.

   Подтекающая с внутренней, разбитой стороны щеки кровь густела и тягуче повисала на губах. Ее становилось все труднее сплевывать.

   Три черные псины лежали в ряд, вывалив розовые, влажные языки. Неровные клыки щерились - улыбаясь.

   - Смешно, да?..

   Манат его не загрызла. Только горло придавила - крепко и основательно. До жгучих, кровящих ссадин. Горло болело, голос срывался, из сплюснутой трахеи плохо сипелось.

   В ответ на его бормотанье мокрые пасти салуг раздвинулись, подтягивая красно-коричневые, отвислые губы. Псины скалились, ухмыляясь.

   Пришлось сплюнуть.

   - Смешно-оо...

   Собаки не двинулись, даже уши не подняли.

   - Я думал... - раскашлялся.

   На перхающего дурака, разговаривающего с пустотой, никто не обернулся.

   А ведь мог догадаться - еще с того случая на охоте среди руин мертвой столицы парсов. Даже то, что оставалось у тебя от удачи, стекло в песок, Тарег.

   Гончие Манат показывали зубы в острой улыбке. Ну да, ну да, они же родичи, одна тонкая нетелесная плоть с Владыкой судьбы. Он сказал, они погнали. Кусающее за пятки воздаяние. Проклятие нерегилей. Недреманное око. Надо же, а он думал, что в ночь под Нахлем черное солнце отобрало все.

   Как много, оказывается, оставалось.

   - Смешно-ооо...

   Конечно, весело. Князь Тарег Полдореа валяется в пыли, а потом сплевывает кровь с разбитой морды.

   Касифийа - р-раз за ошейник, не сметь кидаться на хозяина! Харат - снова хвать за ошейник, и р-раз - в колодец! Ну и апофеозом, торжественными фанфарами - самум под Таифом, выдувший из него силу.

   Далее его сиятельство получает по морде - везде. Сделал шаг - получил. Упал носом в пыль. Очнулся - рожа бита, с губы течет кровь, вокруг милые, дружелюбные люди.

   Псины скалились.

   - В-выслу-уживетесь...

   Конечно, выслуживаются. Главный разрешил. Поспорил со Мной, Полдореа? Дороговато, говоришь, Я беру за милосердие? Ах, ты кричишь, что свободен? А вот глядите, какой у Меня в рукаве фокус - не свободен! Трекс-пекс-флекс, по морде - раз, и - к коновязи! Что скажешь, Полдореа? Молчишь? Ничего... Пусть, пусть его сиятельство повисит, почихает. Пусть превратится в ветошь, им будет удобно протирать упряжь.

   Снова натекло. Сплюнул.

   - Ну что, с-суки?.. C-cкалитесь?

   Псы зевали, вывешивая длинные слюнявые язычины.

   - П-подавитесь...

   Согнувшаяся, перекошенная под тяжестью меха с водой женщина ковыляла обратно. Усилившийся к вечеру ветер тяжело бил ей в бок, грозил опрокинуть.

   Калима быстро заволакивала шатры и бродившие между ними тени. Смеркалось - впрочем, возможно, только у него в голове. Пустыня гнала перед собой тучи песка, подвигала барханы, подтапливала дюнами. Темнело.


   - ...Приведите в чувство эту собаку, - тихо сказал Салман ибн Самир.

   Сумеречника перетянули плетью - через все брюхо и ребра. Тварь чихнула и замотала лохматой башкой.

   - Еще.

   Хлестнули снова. Дернулся, охнул.

   Шейх скрипнул зубами и процедил:

   - Где кобыла?

   Сумеречник мотнул головой, попытался отереть о плечо щеку и прохрипел:

   - Иди в жопу...

   На мгновение Салман опешил - как-как? В кочевьях так не ругались.

   Самийа, видно, приметил растерянность бедуина, и хрипло поправился:

   - Трахни свою сестру, уродец...

   Салман отступил на шаг и кивнул своим людям.

   Остроухого ворюгу били долго, с хаканьем и довольными возгласами. Тот дергался от ударов, словно кукла, - и молчал, даже не вскрикнул ни разу. Это раздражало Салмана больше всего - шейх кусал губы и щурился, щурился на капавщую в песок густую красную кровь.

   Дашь голос, дашь...

   Подошел старый Имад и тихо проговорил:

   - Забьют ведь насмерть, шейх...

   Салман скрипнул песком на зубах и поднял руку - довольно.

   - Где кобыла?

   Пленник раскашлялся, сплюнул кровью. Голоса в нем, похоже, не осталось - в ответ сумеречник молча помотал облипшей от пота, патлатой башкой.

   - Он не скажет, о шейх, - тихо проговорил Имад.

   - Это мы еще посмотрим, - процедил Салман.

   И негромко спросил:

   - Ты хоть знаешь, сколько мне за нее предлагали? Знаешь?!

   Самийа молчал, ворочая головой и пытаясь проморгаться от текущей со лба крови.

   - Десять тысяч дирхам! Десять тысяч!

   Никакого ответа.

   - А знаешь, зачем мне были нужны десять тысяч дирхемов?

   Эти слова шейх мутайр произнес совсем тихо. И присел на корточки, чтобы поглядеть твари в глаза.

   - Чтобы откупиться от карматов. Они каждый год - слышишь, ты, ублюдок?! - каждый год уводят у нас пять мужчин и пять девушек. А я хотел им отдать не наших людей - а невольников. Я получил бы за Дахму десять тысяч дирхам - и десять лет не знал горя!

   Сумеречник молчал, безразлично глядя в пыль. С подбородка капало красным.

   - А.. ты...

   Салман ибн Самир медленно поднялся. Бьющая дрожью ярость вернулась.

   - Я не дам тебе пустить псу под хвост наши жизни! Я верну Дахму. Т-тварь...

   Сумеречник молчал, не поднимая головы.

   Салман ибн Самир скрипнул зубами. И выдохнул:

   - Раскалите наконечник копья. Посмотрим, разговорит ли его железо.

   - Говорят, он хороший стрелок, о шейх... - все так же тихо сказал старый Имад. - Покалечим - как стрелять будет? Может, в аль-Румахе поспрашивать?..

   Но Салману не хотелось слышать слов мудрости. К тому же, в этих словах ее не было:

   - Я приехал из аль-Румаха! Дахмы там нет!

   Шейх прорычал:

   - Я сказал - несите копье! Несите, кому говорят!!!..

   Люди метнулись исполнять приказ. Сумеречник висел на коновязи, трогая языком разбитые губы.

   Сейчас ты будешь не говорить. Сейчас ты будешь кричать.

   Салман ибн Самир поскреб под гахфийей - солнце припекало, голова потела. Утер рукавом испарину со лба.

   За спиной вдруг придушенно вскрикнули. Что случилось?..

   Уже оборачиваясь, Салман почувствовал - случилось неладное. Как-то вдруг стало тихо, словно все задохнулись.

   Обернулся.

   И обмер.

   Ибо оказался лицом к лицу с Хозяйкой Медины.

   - Салма-аан...

   Отовсюду шелестело, мягко переливалось в ушах. Развевались длинные локоны, струились прозрачные черные одежды. Старики говорили: в полуденном мире Манат является как женщина ослепительной красоты - это в Сумерках у нее собачьи зубы и красные глаза гончей.

   Тонкие бледные губы изогнулись. Шейх мутайр почувствовал, как под штаниной течет предательская струйка. Он не хотел, не хотел смотреть Ей в глаза - а Она дотронулась кончиком пальца до его переносицы. Огромные, черные, без белка и радужки - сплошная матовая чернота. Льющийся мрак.

   Во мраке Салман увидел пылящий плотным строем отряд - под золотистым многохвостым знаменем аль-Ахсы. Пересекающий видение длинный меч со сверкающим лезвием. Медленно разворачивающегося к нему лицом черно-белого в наползающем тумане сумеречника - звякающий панцирь, бледный профиль, пустые горящие глаза нездешней твари.

   - Я не для того отдала вам сумеречника!.. Не по руке замахиваешься, Салман... Не боишься, что в скором времени красным железом попотчуют и тебя?..

   Манат улыбалась, Салман дрожал, жалко прикрывая ладонью промежность - мокрое мерзло. Свистел ветер.

   - Нельзя продавать вороную кобылу, Салман!.. Черная кобыла - моя, ты забыл?..

   Богиня висела в воздухе, над песком, текли прозрачные шелка, стыла на белых губах усмешка. Манат утекала с ветром, поднимаясь вверх, как парящая птица.

   - В-величайшая...

   Жалкий лепет. Древний, древний обычай: вороная кобыла раз в семь лет - жертва Хозяйке Медины. Мальчишкой Салман видел старых кляч, что еще бродили среди развороченных камней Старой Каабы.

   - Ты хотел помочь своим людям?.. Отчего же не воззвал ко мне?.. Глупец, тебе не вернуть Дахму!..

   Салман не понял, как оказался на коленях. Подвывая и ломая руки, он полз, ловил ускользающие прозрачные ткани. Их колыхал ветер, бросал в лицо, пальцы крючило холодом. Вокруг рыдали и стонали люди:

   - Величайшая! Заступись! Справедливейшая! Защитница! Оооо!...

   Звонко бился в уши, раскатывался ледяными градинками смех. Богиня веселилась.

   И вдруг мучительное терзание возросло - в слух царапнул пронзительный, металлический, звякающий голос. Голос врезался в смех, рвал уши, поднимал волосы на шее. Голос сорвался на злобный крик:

   - Не смей смеяться надо мной! Не смей! Я тебе не игрушка!

   В ответ прыгал, стеклянными шариками звенел смех.

   - Слышала?! Не смей!..

   Салману ощутимо скрутило живот - со страху. Он увидел, кто кричит.

   Вьющаяся волосами и рукавами Манат нависала над блескучей фигуркой. Нездешний, дующий во все стороны ветер трепал волосы и одежду сумеречника, разбрызгивал искры, как капли - а тот отмахивал рукой и кричал:

   - Я - не твой!!!..

   Манат веселилась:

   - Мой! Мой! Про должок - не забыл? Ты здесь, ибо таково мое второе желание!

   И сумеречник разом затих, съеживаясь и на глазах поникая.

   Манат усмехнулась:

   - Помни об уговоре...

   Самийа снова вспыхнул и крикнул:

   - Хочешь от меня услуги - приказывай! Но смеяться не смей!

   Теперь это был обычный, звякающий, но обычный сумеречный голос. В нем слышалась неподдельная, совсем человеческая обида. Сумасшедший лаонец стоял перед богиней во весь рост, сжав кулаки, упрямо наставив Ей башку прямо в лицо.

   На развевающиеся длинные шелка Салман смотреть не решился. Но понял, что ежели не влезет в беседу, потеряет разом и кобылу, и остроухого. И простонал:

   - Величайшая! Я сильно прошу прощения, смилуйся! Не буду его мордовать, и за кобылу забуду думать, о величайшая! Только смилуйся! Раз уж он свел Дахму и оказался в руках мутайр - пусть отработает!

   Воздух ощутимо дрогнул. Бледный острый профиль начал медленно-медленно разворачиваться к нему. На какое-то мгновение Салману помстилось, что на сумеречнике - полный блестящий доспех странного, нездешнего вида. Он сморгнул, и наваждение смылось. Да нет, все как было: заляпанный кровью грязный бурнус, разбитая рожа.

   Манат зашелестела тысячью смешков и развела белые-белые руки:

   - Разве я уже не отдала тебе самийа, о шейх?..

   - Величайшая! - взвыл Салман. - Заступись за нас! Он у бану суаль всех посек! Прикажи ему, величайшая! Скажи свое слово!

   Богиня запрокинула голову и расхохоталась. Внутренности Салмана выморозило от этого смеха.

   Манат нагнулась. Показала зубы в улыбке. И вспыхнула над шипящим, прижимающим уши сумеречником:

   - Отдаю его вам! Взыскивайте!

   Самийа зарычал. А Богиня ткнула пальцем ему в лицо:

   - Окажи мне третью услугу, Стрелок. Исправь содеянное. Защити этих людей.

   И с леденящим душу смешком добавила:

   - А как сделаешь - за тобой останется последний должок...

   Сказав так, Манат разом исчезла.

   Острое, страшное сияние погасло.

   Ужас отпустил сжавшееся в комок сердце, нездешнее удалялось, смывалось из полудня.

   Вокруг продолжали рыдать. Пережившие страшное люди всхлипывали, шмыгали носами.

   И тут послышались вопли:

   - Тревога! Идут! Чужие идут!!.. Карматы-ыыыы!

   Сумеречник пошатнулся и мрачно кивнул, улыбаясь. Нехорошо улыбаясь.

   Кстати, а почему он стоит? Он же на коновязи висел... Ладно, прошлое есть прошлое. Надо глядеть в будущее. Не зря говорят: судьба не Бог, ей не подчиняйся.

   И Салман мрачно процедил:

   - Слыхал, что Хозяйка сказала? Теперь ты наш. Будешь должен за лошадь, сволочь.

   Самийа дернул плечом, кривя разбитые губы. И процедил:

   - Кинжал отдайте, ворюги.

   - Так постоишь, - злобно бросил Салман.

   Еще кинжал тебе, как же... Вставьте змеюке еще зубы, и она больнее укусит...

   У дальних шатров заполошно голосили. Карматы, говорите? Ну что ж, человек, как говорится, родится не хуже собаки. Перед Манат ты обоссался, Салман ибн Самир. А вот перед людьми ты в штаны прудить не будешь. Не к лицу - стыдно.


   Чтобы понять, что происходит и почему орут, Салману пришлось раздать пару плюх.

   Никаких карматов, конечно, никто не видел. Зато пожаром в сухой траве бежала весть: идут гвардейцы, везут катибов. Точнее, уже привезли. Пришли большой силой в главное кочевье - его разбили у оазисов Лива, как всегда в это время года. До того, как нагрянуть к мутайр, сборщики податей уже прошлись через пальмовые рощи Лива - и собрали там многое. Не только финики. И вроде как "погостили" у кальб - целый караван с данью отправили на юг. Теперь вот стервятники двинули на север - за корабельной податью.

   - Откуда катиб? - хмуро поинтересовался Салман у мальчишки. - Из Бадра?

   Тот показал белые целые зубы:

   - Из Хайбара, о шейх!

   Оставалось лишь сплюнуть. Сборщики налогов приходили поочередно: сначала из Медины. Потом из Бадра. А два года назад в Хайбаре открыли таможню - вроде как для торговли с племенами таглиб, а на самом деле с карматами, об этом каждая собака в кочевьях знала. Сборщики полезли и оттуда. Ну и раз в год наведывались карматы - это за данью. Остальные два или три раза в год они приходили за заложниками и проводниками. Ну и за фуражом для идущих на север отрядов.

   - Много взяли уже?

   Парнишка поник нечесаной головой:

   - Палатки обыскивают, о шейх. Говорят, на строительство флота по динару с шатра нужно собрать...

   - По динару?!..

   - По динару, о шейх! Еще говорят, что в этом году динар стоит не двадцать дирхам, а тридцать...

   - Так...

   - Сказали, что им плевать, что из Бадра уже приходили. Либо скотиной возьмут, сказали, либо людьми. За девственницу они согласны дать пять динаров. За молодую девушку три. За юношу - тоже три, - бойко тараторил паренек.

   - Ну и?..

   - Старых невольников они не берут! Молодых набрали, но пока мало. Жребий будем кидать, о шейх...

   - Так...

   А ведь он еще не платил карматам...

   И вдруг:

   - Это вранье.

   Зачем-то он обернулся на этот хриплый, но все равно нечеловеческий голос.

   Сумеречник смотрел в землю и вертел в руках хворостину.

   - Я тя спрашивал, что ль? - мрачно поинтересовался Салман.

   На самийа хмуро поглядывали. Сумеречник, не обращая внимания на злые шепотки и ропот, упрямо повторил:

   - Я говорю, что это вранье. Нет такого курса, чтобы динар стоил тридцать.

   - А ты почем знаешь?

   Вот зря он ввязался в этот спор. Но теперь-то что делать? Пришлось развернуться и подойти поближе.

   Самийа по-прежнему глядел в землю:

   - Корабельную подать уже собирали - зимой. И ее размер - не динар с шатра. А серебряный дирхем с очага. И еще. Ты ашшарит?

   Вот это совсем хорошо - сумеречник спрашивает Салмана ибн Самира о его родстве!

   - Да ты кто такой?..

   - Вы - верующие ашшариты? Или язычники?

   - Да как ты...

   - Если вы - верующие, то никто не может забрать и продать ваших людей - ни в счет подати, ни в счет долга. Это против закона.

   Разбитая морда злобно скривилась. Салману почему-то полезла в голову мысль: надо же, как у него силы есть на ногах держаться, человека так отмутузь - он неделю не встанет...

   - А тебе почем знать? - встрял в разговор сын Мустафы, Мутазз.

   Ну хоть кто-то умный нашелся...

   - И последнее, - мрачно процедил самийа. - В Хайбаре всего сто пятьдесят гвардейских копий. И каждое из них должно находиться на своем месте - граница. А вы говорите, что в кочевье пришло пятьдесят всадников в полном вооружении. Треть хайбарского гарнизона в трех фарсахах от Хайбара? Собирают подать? Такого не может быть, потому что этого не может быть никогда.

   - Так, - строго сказал Салман ибн Самир. - Ты нам голову не морочь. Хочешь чего сказать - говори враз, четко и по существу. Ну?..

   Самийа сплюнул темной от крови слюной и пробурчал:

   - Да пожалуйста. Я хочу сказать, что те, кто сейчас разоряет ваше кочевье, такие же халифские гвардейцы и катибы, как я - ятрибский имам.

   Салман ибн Самир сурово кивнул:

   - Едем. Посмотрим, сколько в твоих словах правды, о бедствие из бедствий.


   Расползавшиеся среди каменистых холмов шатры быстро погружались на дно ночи - пустыня уходила во тьму, словно и не горело только что красным небо на западе. За спиной над изломанным горизонтом еще тлело розовато-желтое, но тени всадников уже растекались чернилами.

   В становище орали, голосили и жгли факелы. И костры. Над кострами вились высокие, остро пахнущие мясом дымы. Ревели от смертного ужаса верблюды.

   - Эти незаконнорожденные режут наш скот... - тихо пробормотал Мутазз, сжимая в кулаке плеть.

   Шейх мрачно харкнул, как рыкнул, и ткнул верблюда палкой. Тот, вихляясь, зашагал вниз по склону.

   ...Навстречу бежала целая толпа стонущих женщин. Паруся покрывалами, они семенили, переваливаясь, словно потешные нелетучие черно-белые птицы, которых Тарегово племя часто видело во льдах крайнего юга. Правда, среди топочущих фигур не мелькало белое - на них шла стая совершенно черных пингвинов.

   - О шейх! О шейх! Они выкинули всех из твоего шатра, оооо!..

   Тарег скользнул вниз с крупа Мутаззовой лошади. Тот, конечно, ничего не заметил.

   Говорите, исправить содеянное, миледи? Да запросто...

   ...Шатер Салмана ибн Самира легко было узнать - именно там орала главная толпа. Бедуины что-то выменивали, совали в руки, пихали и волокли за локти верещащих детей. Ржали, вздергивали головы лошади. Палили высокие, щедрые - чужой ведь хворост - костры.

   Толстый добротный тент бился под порывами ночного ветра, тканые узоры рябили в мельтешащих отблесках пламени, свет рассекали тени. Сидевший у растянутого полотнища человек кивал высокой чалмой. Растопыренная в локтях, большеголовая тень уродливо расползалась по втягивающемуся, хлопающему под порывами занавесу.

   Под ногами хрустел щебень.

   Вокруг чалмоносного стояли - шестеро в хороших атласных халатах. Не в панцирях. Судя по мятым частым складкам, даже кольчуг под роскошную блесткую ткань они не поддели. Даже шлемами не озаботились - так, кожаные колпаки, обмотанные от пекущего солнца тканью. Стояли вольно, блестели зубами в улыбках, поигрывали пальцами по рукоятям сабель. Двое опирались на длинные рубящие копья. Айяры, не гвардейцы.

   И знамени - нет. Ничего нет - ни вымпела-рийа. Ни обычной при катибах прислуги - столик стоял, на столике ларец. И все. Но не было ни абаки, ни обычного сундука с бумагой, ни ящичков для чернил, ни чернильниц или каламов - ничего. Ни мальчишки, присыпающего песком свитки и плавящего сургуч, ни чтеца, ни писаря. А зачем, в самом-то деле, бедуины все равно ни читать, ни считать не умеют...

   Предводитель сборщиков возвышался над гомоном - под ним топталась и кивала мордой высоченная коняга явно не ашшаритских кровей. Рядом, круп к крупу, держались еще двое - на хороших кохейланах в чеканных дорогущих налобниках. Кони всхрапывали, пускали с мундштуков пену, мотали пышными алыми кистями на трензелях. На выпуклых маленьких щитах медно отблескивало пламя костров. Все трое при длинных копьях - остро торчали парные гвозди вверху древка, трехгранные лезвия лоснились свежей смазкой.

   Справа, видно, у шатров жен, над углями вертели жалко распяленную тушку козы. Вокруг угольев - там уже курился паром котел - склонялись и откидывали края покрывал женщины. Вокруг на корточках сидели и расслабленно болтали еще пятеро вооруженных чужаков. В халатах поплоше, в грязноватых черно-белых куфиях. Таглиб? Скорее всего, тоже айары. Эти были при джамбиях, копья небрежно полулежали на коновязи. На вооруженных мужчин восхищенно таращилась рваная полуголая детвора. Ну и на пятерых хороших гнедых они тоже заглядывались и радостно голосили, подлезая коням под брюхо.

   Здоровенный вороной под главарем поддал задом и развернул тушу - толпа с придушенным визгом рванула в стороны, раздаваясь.

   - Прочь, прочь, сыны шакалов! - разевая рот под пышными черными усами, пророкотал айяр.

   Поднял копье, потряс. Кругом послышались причитания женщин.

   С боков коняги длинно свисали ножищи в пыльных сандалиях - айяр сидел в седле без стремян. Эти вояки приехали к бедуинам по-бедуински - в невысоких седлах под тонкими попонками. А чего им снаряжаться, в самом-то деле? В стойбищах хорошей стали отродясь не водилось. Легким бедуинским дротиком и поцарапать-то сложно, особенно сквозь плотный гладкий атлас - соскользнет, не пробьет ткань. Ну, это если с ближнего расстояния не ткнуть. Но на ближнее расстояние бедуины не подходят - трусят. Как шакалы...

   Здоровенный полог-гата за спиной чалмоносного еще раз хлопнул. Под ногами и копытами хрустел крупный твердый песок. И щебенка. В такую жесткую землю гата не закопаешь. И вязянками хвороста не привалишь - улетит с ночными бризом, все шесты повалит. В щебень полог вбивали острыми, коваными шпильками в три пяди длиной.

   Гладкое - сколько раз брались за тебя сильные женские пальчики - железное кольцо на конце штыря приятно охладило пальцы. Через мгновение несколько освобожденных локтей ткани радостно вздулись, поднимая облачка пыли.

   Наглые, уверенные в своей безнаказанности дурни стояли, вольготно расставив ножищи в гладких сапогах - как купчины на рынке. Мошонка вперед, спина расслаблена. Айяры при саблях и вовсе заложили ладони за пояс.

   Одно плохо - сабля. Саблей Тарег владел плохо.

   У ног пофыкала, задирая морду, здоровенная черная гончая. Вперилась набухшими, воспаленными до красных прожилок глазищами. Показала желтые, пахнущие падалью клыки. В голове прошелестело удушающе злобное:

   Убей их, маленький сумеречник, убей их всех до единого, аф-аф-аф-ууууу...

   - Всадники охраны - ваша забота, - строго предупредил собаку Тарег.

   И ее сестричек. Салуги стояли, напряженно вытянув морды, принюхивались к растущему в воздухе запаху незапретной крови. Но покосились и зарычали - мол, поняли, поняли.

   Забирать у людей последнее - нехорошо. Забирать последнее чужим именем - плохо. Забирать последнее, прикрываясь именем Всевышнего, - совсем никуда не годится.

   С длинных боковых клыков текла слюна. Гончие Манат готовились к прыжку. Наступала ночь Хозяйки Судьбы - салуги готовились вкусить обильные жертвы.

   Интересно, дурни-айяры хоть знают, что готовит неосторожному сегодняшняя темная, холодная ночь?.. Вряд ли. Иначе бы не вышли из-под защиты знаков, не приперлись в кочевье прямо в канун ночи освобождения тьмы и ярости древнего духа...

   - Осторожнее надо быть... - вздохнул Тарег, приобнимая атласнохалатного детину за талию и отводя руку с тремя пядями острого железа.

   Дробящий позвонки удар отозвался стоном оседающего человека.

   Айяр еще падал, когда Тарег освободил его от сабли. Оружие вынулось из ножен неожиданно легко - видно, за ним хорошо ухаживали. Вот только после первого же удара по лезвию потекло, и рукоять заскользила во влажной ладони.

   Обмотать ладонь заранее он - как истинный дурень - не догадался.

   Вот почему - р-раз! - все происходило медленнее! Медленнее, чем хотелось!

   Люди бежали сразу во все стороны. Извиваясь, как змеи, салуги рвали горло тем, до кого не получилось дотянуться саблей.

   Чалмоносный, залепив лицо ладонями, тоненько визжал. Видимо, он думал, что ему это снится.

   Конный главарь уже справился со свечащей конягой. И отчаянно лупил ее босыми пятками по бокам, пытаясь послать вперед. Лошадь ржала, дробно пятясь. Капая с зубов, гончие зазмеились к пляшущим под айярами коням. Один не справился, и его кобыла рванула с места, закусив мундштук. На открывшуюся спину мгновенно сиганула длинная рычащая тень. Человек грохнулся вместе с лошадью, давя кого-то длинным боком. Второй, еще в седле, со стеклянными неверящими глазами, быстро махал перед носом псины острием копья. Салуга лаяла, припадая к земле, скалилась и скреблась лапами.

   Вороная туша затопотала наконец-то вперед. Айяр поднял копье, хорошо целясь прямо в горло.

   Тех, кто воевал с нерегилями на далеком западе, учили: никогда не пытаться проткнуть пешего альва копьем с седла. Бросать надо копье - быстро. Потому что альв либо ухватится за древко и сдернет с седла, обзаведясь еще и копьем. Либо вспрыгнет - высоко, как альвы умеют. И наподдаст ногой в морду, выбивая из стремян. И тогда результат будет тот же - копье у альва, а лошадь с тобой - на земле.

   Тарег прыгнул. Грохнулись. Покатившись в сплошной пыли, чуть не пропустил копейный удар - чей? Этот кто-то быстро уступил свое место в седле. И копье тоже уступил. Вот с копьем у Тарега было сильно лучше.

   Впрочем, пятачок перед шатром шейха уже опустел. Отвизжавшийся чалмоносец улепетнул. Недалеко - среди шатров слышались его тоненькие крики и мерный лай идущей по следу собаки.

   Пятерых у костра тоже сдуло. Слитный топот копыт удалялся в сторону южных скал - за их лунными гребнями скрывался Хайбар. Столкнувшись с сопротивлением, айяры, понятное дело, улепетнули.

   Бедуины разбежались тоже. Стойбище странно притихло.

   Хрустя камешками, на пятачок острожно въезжал шейх со своим отрядом. Разметанные, тлеющие кострища дымили, люди разгоняли едкие полотнища дыма ладонями, отфыркивались.

   Разворачивая кохейлана боком, Тарег подъехал к шейху мутайр и молча протянул голову предводителя айяров. Сопя и повизгивая, под капающим кровью срезом шеи подпрыгивали псины.

   - Аф-аф-аф-ууууу... - они бы еще на задние лапы встали.

   - Отсеки голову - и тело упадет, - ободряюще сказал Тарег.

   - Это кто ж тебе такое мудрое слово сказал? - мрачно отозвался человек, протягивая руку и принимая тяжелый подарок.

   - Это трактат по военной стратегии, - пожал плечами Тарег.

   Горячка боя отпускала, и сломанное ребро напомнило о себе саднящей болью.

   Шейх мутайр, брезгливо хмурясь, заглянул в оскаленное лицо главаря.

   Гончие присели и заскулили, толкаясь задами и задирая морды.

   Откуда-то издалека донесся тоненький, совсем уже нечеловеческий вопль. Мерный лай оборвался. Рычание слилось с поросячьим визгом.

   - Если вы не хотите, чтобы такие самозванцы приходили к вам по четыре раза в год, вам нужно выяснить, кто их посылает. И подать жалобу властям.

   Салман ибн Самир со вздохом отбросил голову. С тупым стуком она ударилась о землю и несколько раз перекатилась по песку. Взвизгнув, псины кинулись к ней и заработали челюстями, размахивая тонкими длинными хвостами.

   - Жалобу? Властям?.. Каким властям, окстись, сын шайтана...

   Сопя и порыкивая, гончие с хрустом чего-то жрали. Прислушиваясь к звукам и недовольно морщась, шейх мутайр наконец-то решил:

   - Едем к кальб. У них эти мошенники побывали раньше. Если уж ехать в ихнее гнездо в Хайбаре, то большой силой.

   Парусящий под ветром полог рвануло - и шесты опасно накренились.

   - Шатер падает, о сыны праха! - заорало сразу несколько глоток.

   Через мгновение затоптанный и забрызганный кровью пятачок заполонила гомонящая толпа. Давая тысячу советов и толкаясь, мутайр принялись заново прилаживать сорванные занавесы и растаскивать мусор и падаль.



окрестности Дживы, утро | Мне отмщение | Стоянка племени кальб, юго-восточный Неджд, несколько дней спустя