home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


5 Перекрестки Медины 

   Их троица (хотя на самом деле в Медину шло не трое, а пятеро - считая верблюда и хадбана, а учитывая отвратительный нрав обеих скотин, то горбатого и копытного следовало считать за троих, а потому их получалось уже несметное количество, и ведь не к кому даже было обратиться с мольбою сократить это странное число ртов и неприкаянных душ) - так вот, их троица прошла через аль-Куфас без приключений.

   Оазис встретил тишиной. Вдоль улицы тянулись дома -все как один обвалившиеся. Сразу за фасадами вставали не очень подросшие, робкие пальмы, словно дома были поддельными, а улицы ненастоящими. Проломы в глинобитных стенах обнажали крохотные клетушки с земляными полами. Забранные деревянными - крест-накрест - рамами оконца светились насквозь: за ними не было второй стены, кирпичная кладка беспорядочной грудой съехала в сад, придавив ближайшие пальмы.

   И ни единой души. На кладбище - красновато-желтой пустоши с плавными холмиками, над каждым холмиком по обломку камня - свежих могил тоже не обнаружилось. Впрочем, аллатины "глазки", столь памятные по Хайбару, тоже не встретились. Обобрав никнущие пальмы от фиников, троица двинулась дальше по караванной дороге.

   Дорога тянулась через пыльную, свистящую на все лады долину Улы. Желтые слоистые скалы наползали огромными ломтями, крошились гигантскими плоскими обломками. Под отвесными стенами песчаника лежали груды источенных булыжников - словно кто-то огромный подмел долину от строительного мусора и сгреб оставленные ангелами глыбы в аккуратные кучи.

   За одной такой грудой камней - старой-старой, из наметенной в щели земли уже пробивалась верблюжья колючка - они обнаружили мертвую семью. Поколений пять прикорнуло за камушками: старики, родители, молодые, внуки, еще дети. Лежали кучно, но не вповалку, словно сбились перед смертью в теплый комок - пытались удержать жизнь общим дыханием. В сухом жарком воздухе тела скукожились и потемнели, кожа ввалилась, кости выпятились. Жалко трепались под ветром края покрывал, рукава рубашек. Выражение пергаментных лиц еще читалось, но на них не было страха. В долине Ула не осталось даже стервятников, глаза трупов не выклевали. Веки были плотно прикрыты. У всех. Казалось, что они умерли во сне. Все шестнадцать человек.

   Тарег осторожно пригнулся над длинным костистым телом мужчины. Желтозубый рот с треснувшими сухими губами казался каким-то странно... разинутым. Как будто человек хватал воздух перед смертью. Нерегиль долго колебался, прежде чем решился прикоснуться к высокому стоячему воротнику. Сморщился, легонько оттянул - двумя пальцами. И, резко выдохнув, отпустил ветхую ткань.

   - Чего там? - мрачно вопросил с высоты верблюда Лайс.

   Их щербатый благодетель благоразумно не покидал седла. В самом деле, смотреть на непонятно чьи трупы - кому ж это понравится...

   - Что скажешь, шейх? - тихо спросил Тарег жалостно сморщившегося языковеда.

   Аз-Захири поднял худые плечики и нахохлился - то ли от холода (вечерело, а на старике трепался только латаный бурнус), то ли от страха.

   На горле трупа, слева от выпяченного, как хребет ящерицы, кадыка, темнели два длинных отпечатка клыков.

   - Аждахак... - тихо сказал сам себе Тарег. - Какие спокойные лица... Выходит, они даже не сопротивлялись...

   - Кто? Кто-кто? - озабоченно поинтересовался Лайс и пугано завертел головой. - Какой такой Адж-Даххак? Местный разбойник? Не слышал о таком!.. Надо поскорее отсюда делать ноги, эй, вы, чего встали!..

   На его увещания никто не обратил внимания.

   - Как так вышло? Как можно просто подставить шею дракону?.. - кривясь и морщась от невообразимостей, продолжал упираться нерегиль.

   Подобное не вмещалось в голову.

   - Один за другим? Он просто подходил к каждому, смотрел в глаза и разевал пасть? А они?..

   - Судьба... - коротко бормотнул аз-Захири.

   - Эй вы, ноги, говорю, надо...

   - Замолчи.

   Тарег обернулся и смерил бедуина взглядом.

   - Молчи и слушай. Или не слушай. Ковыряйся в носу. Не мешай нам.

   Лайс обиженно притих на горбу шумно дышащего верблюда. Тот потянулся к колючке и принялся жевать ее мягкими пушистыми губами.

   - Это святые места, - жалобно пискнул языковед. - Святые места! Сюда... сюда заказан путь язычникам!

   И тут же осекся, быстро втянув голову в плечи.

   - Я это очень хорошо заметил в Хайбаре, - мрачно ответил Тарег. - К тому же, вдруг это правоверный аждахак?

   - Не кощунствуй! - снова пискнул аз-Захири, пугаясь собственной храбрости.

   Годы, проведенные в стойбище кальб, научили его нерушимости причинно-следственных связей: ты говоришь неприятную правду, а потом тебя бьют. Языковед ожидал от Тарега затрещины.

   - Молись своему Всевышнему, чтобы этот дракон не оказался паломником, также стремящимся в Медину, - дернул плечом нерегиль.

   Слоистые скалы Улы сменились каменными осыпями "благословенной долины" - Мунтазах Байдах, приводящая путника прямо к святыням, истомно таяла под неярким осенним солнцем.

   Громадная пустошь неоглядным песчаным полотном тянулась к горизонту. Справа вставали конусовидные безжизненные холмы, слева они подползали грядами, словно поджидая удобного момента, чтобы подкрасться ближе. Над щебенистой землей колыхались колючие кусты - казалось, их высадили ровными рядами ради оживления бесприютного пейзажа. Мягкий песок Улы, натекающий под ветром ребрышками-грядками, сменился каменной россыпью, больно ранящей босые ступни.

   Споткнувшись и отбив в очередной раз правую ногу, Тарег сдался. Сел на землю прямо посреди дороги и принялся баюкать ушибленный большой палец. Его спутникам пришлось спешиться и раскинуть походный тент.

   Устроившись в тени и жуя финики, они пригляделись к окрестностям.

   И Лайс вдруг сообразил: вон те темные пятна под склоном рыжеватой горки справа - походный лагерь таких же путешественников! И быстро погнал к ним верблюда. Остатки фиников бедуин забрал с собой: ну как же, нужно обменяться дарами со свободными сынами пустыни, обычай есть обычай...

   Вернулся он очень быстро. Глядя, как мчащийся обратно Лайс колотит верблюда палкой, аз-Захири аж застонал:

   - Ой плохо, ой плохо, ой что будет, судьба отвернулась от нас, жестокая насмешница...

   - Хватит стонать, - злобно прошипел Тарег, щурясь на заплывающий дымкой горизонт с одинокой фигуркой всадника на палевом верблюде.

   Неяркое солнце и пересекающие землю тени облаков скрадывали силуэт, и казалось, что Лайс сам собою плывет над жухлой травой и песками.

   Бедуин разродился новостями, еще не успев поставить верблюда на колени:

   - Ужасное бедствие! Карматы! На Медину идут карматы! Эти люди - из племени таглиб, все роды снимают шатры и бегут куда глаза глядят! Над Асиром стоит туча пыли, закрывающая небеса! Карматская армия неисчислима!

   Нелепо задирая ногу, Лайс выпростался из седла, спеша, зацепился штаниной за медные бляхи на оторочке - и с жалобным воплем завалился набок. Коленопреклоненный верблюд продолжил отрешенно жевать что-то съедобное. Аз-Захири охнул и схватился за сердце. Лайс дернул ногой, ткань с треском подалась, и освобожденный бедуин метнулся к вьюкам:

   - Скорее! Быстрее! Делаем ноги!

   Языковед взмахнул ручонками и замельтешил рядом.

   - Куда ты так спешишь, Лайс? - спокойно спросил Тарег, дожевав, наконец, финик.

   Оба человека дернулись и одинаково обернулись на его голос.

   - В Медину? - усмехнулся нерегиль. - Карматы идут туда же. А куда вы, почтеннейшие, собрались бежать из Медины?

   Лайс и аз-Захири в ужасе переглянулись. Они, пусть и с запозданием, сообразили, к чему клонит Тарег.

   Медина возникла на широкой и некогда оживленной караванной дороге из Лаона на север. Цепь оазисов в котловине у подножия горы Ухуд оказалась крайне удобным местом для стоянки купцов, возивших из Лаона стекло, вина и ткани. Дальше торговый путь уходил на север, к Бадру, а от Бадра тянулся через земли племен кальб, мутайр и руала, через красные дюны пустыни Дехна к благословенному городу Куфе, древней столице зайядитского благочестия. Другая дорога уходила от Медины на восток, к Хайбарскому оазису, а от него уже начинала петлять вдоль отрогов Асира, пока не переваливала через хребет. Из ущелий Асира она вытекала на плодородные влажные земли аль-Ахсы, которые еще называли житницей аш-Шарийа.

   Однако главная и самая ныне знаменитая дорога вела из Медины на запад - к Ятрибу. К городу Али и долине Муарраф, к главным святыням ашшаритской веры: Черному камню каабы и колодцу Зам-Зам.

   Точнее, дорога вела как раз из Ятриба в Медину. Кафилат-ас-султан, официальный караван паломников, в последние десятилетия выходил из Мариба и шел через земли племен тамим и манасир сначала в Ятриб, а потом уж в Медину. Так казалось безопаснее. Во всяком случае, до недавних пор. Ибо несколько лет назад бедуины повадились убивать паломников и спускать колодцы, и западная караванная дорога стала столь же опасна, как и восточная, идущая от Куфы через Бадр.

   Торговля в Медине потихоньку глохла, приток пожертвований сократился до тоненького ручейка, припасы паломникам приходилось везти все больше на себе: в аль-Ахсе прочно обосновались карматы, Ятриб сам не мог себя прокормить, еды не хватало не только богомольцам, но и местным. Кому такое понравится?

   А самое неприятное заключалось в том, что ведущая на запад, к Ятрибу, дорога славилась своими опасностями и трудностями. Проще говоря, то была даже не дорога, а караванная тропа. Она не забиралась высоко к вершинам Хиджаза, все больше петляя среди скальных отрогов. Но горный хребет не нуждался в снегах и гибельных пропастях, чтобы погубить путника. Безжизненные камни не оживляла растительность. Вдоль тропы так и не нашли ни единого источника воды. Животные также обходили стороной скалы, дышавшие замогильным холодом ночью и адской жарой днем. Ашшариты издревле верили, что паломник, погибший в горах Хиджаза между Ятрибом и Мединой, считался совершившим полный хадж и отправлялся сразу в рай.

   Те, кто сумел добраться до древнего Города и припасть к ступеням Масджид Набави, Масджид Пророка, оставались в Медине надолго. Отдыхать. Отъедаться. Пить воду - вдосталь. И раздумывать: а не будет ли проще рискнуть пожитками, свободой и головой, выбрав обратную дорогу через Бадр к Куфе. Возвращаться в могильную тень Хиджаза не хотел никто. Говорили, что дно ущелий вдоль тропы сплошь выстелено костями паломников, а по ночам к путникам прибиваются кутрубы и гулы. Невыспавшиеся, дрожащие люди не сразу замечали, что в караване прибавлялось путников. А потом оказывалось слишком поздно: они сбивались с тропы, обнаруживали себя в каком-то глухом ущелье, а когда тени удлинялись и солнце меркло, к ним выходили неупокоенные души и джинны. В Медине долго показывали юношу, бродившего от масджид к масджид в затрепанном, потерявшем белизну ихраме. Бедняга повредился в уме в проклятых горах: его подобрали на дороге - окровавленного, грязного, лепечущего несуразности. Вроде как всех его спутников убили и сожрали гулы - уже потом рассказывали, что незадолго до того в Хиджазе пропал большой караван. Безумец смертельно боялся темноты и с наступлением сумерек начинал подвывать и жалостно плакать. Его из жалости пускали в притвор, где верующие складывают перед намазом обувь. Он трясся там до самого утра, считая забытые шлепанцы и то и дело оборачиваясь на горящий фитилек масляной лампы.

   Еще рассказывали, что в последние десятилетия оазисы в долине Медины скукоживаются под призрачным дыханием страшных гор - все сохнет на корню, и никакие молитвы не могут защитить умирающий Город. Два карматских налета оставили после себя почерневшие камни пожарищ и пустые жилища. Зажатая между двух скальных стен Медина медленно превращалась в неспокойное кладбище, заросший сорняком пустырь, который всегда остается на месте покинутого жилища. Из лежащего в тени горы Ухуд города не было выхода - ведущая к Ятрибу дорога тоже обещала смерть. Возможно, более мучительную, чем от меча или голода.

   - Мы в западне! - взвизгнул Лайс и шлепнулся на циновку. - Мы все погибнем!

   Ужас их положения дошел и до аз-Захири: языковед плюхнулся рядом с бедуином и жиденько, скудно истекая слезами, расплакался.

   - Ты же смертный, Лайс, - усмехнулся Тарег. - Ты все равно умрешь - не все ли тебе равно, когда?

   И надкусил еще один финик. Бедуин обиженно надулся и принялся скрести в волосах под куфией. Аз-Захири всхлипнул:

   - А ты почему хранишь такое спокойствие, о сын сумерек? Мой жизненный срок истек задолго до того, как я отправился в хадж, - мне, ничтожному, уже давно перевалило за пятьдесят! Но ты-то можешь жить вечно!

   Дожевав откушенное, Тарег флегматично сообщил:

   - Нам всем осталось жить не более трех лет. Годом раньше, годом позже - какая разница?..

   - Чево?.. - рассерженно переспросил Лайс.

   - Ах!... - воскликнул аз-Захири, сообразив, о чем речь.

   - Ты чево такое говоришь, Рами?!

   - Четыреста девяносто первый год, - упавшим голосом ответил за Тарега языковед. - Астрологи предрекают, что через три года нас ожидает конец света. Это действительно так, о сын сумерек?

   - Спроси своего Бога, - сплюнул косточку Тарег. И желчно добавил: - Это вы с ним общаетесь по пять раз на дню, не я...

   - Не кощунствуй! - храбро пискнул аз-Захири.

   - Конец света, конец света... - вдруг в ужасе забормотал Лайс. И снова вскинулся: - Мы все погибнем!!!..

   - Вставай, ашшарит, верующий в Избранника Всевышнего, - презрительно фыркнул Тарег, поднимаясь с циновки. - У тебя вроде как были благородные намерения - спасти друзей и все такое. Вставай, говорю, трусливый говнюк. У тебя еще есть возможность умереть храбрецом.

   Лайс вздохнул, сплюнул и полез из палатки - он недавно пил, и теперь ему очень хотелось отлить. Аз-Захири вздохнул, утер слезы рукавом и принялся собирать их пожитки.

   Тарег приложил ладонь ко лбу и посмотрел вперед. Ну что ж, надо признать, Полдореа, что Манат тебя обыграла. Вчистую.

   Уговор, говоришь. С богинями, говоришь. А ты еще ломал голову, Тарег: с чего это злющие старые духи так легко согласились тебе помочь.

   А они вовсе не собирались тебе помогать - одолеть аль-Лат, в самом деле, что еще за фантазии... Богини от века знали, как извлечь выгоду из глупости людей и сумеречников.

   Узза воспользовалась его услугами. А Манат и это, видно, было не нужно. Хозяйка сразу имела на него зуб, была б ее воля, перекусила бы горло без дальнейших разговоров. Но ничего, богам некуда спешить. Богиня может подождать - пока не настанет ее время отдать последний приказ.

   И Манат его отдала.

   Последним приказом богиня отправила ненавистного сумеречника на верную смерть. В обреченный город, которому осталось стоять считанные дни.

   Правильно Узза тогда сказала - глупец.

   Тарег опустил ладонь, вздохнул и признал за Рогатой совершеннейшую правоту.


   Заморосило, когда они месили ногами грязь в широком русле вади. Туча расположилась прямо над Мединой - в той стороне, где остались долины Байдах и Ула, светлело ясное небо.

   Несмотря на осеннюю пору, дождей выпадало мало, и русло Акика не текло водой. На плоском песчаном дне отсвечивал в лужах закат, трепались среди мутной ряби зеленые травяные гривки. Хадбан недовольно дергал повод, проваливаясь в вязкий мокрый песок.

   Мост через вади чернел длинной полосой далеко впереди. Но путешественники решили переправиться через подсыхающее русло здесь. Хотелось попасть в Медину через предместья - чтобы не привлекать лишних глаз. На мосту наверняка сидели попрошайки -хотя что они могли бы выпрашивать в этих тухлых сумерках, не смог бы сказать никто. А по дороге вдоль русла тащились и плелись люди и животные, так что на мосту наверняка стояли еще и стражники. Или таможенники. Или кто-то еще, кому трое беглецов совершенно не желали показываться.

   Кварталы предместья встретили их грязную, тяжело дышащую троицу гробовым молчанием. Втащив на пологий берег вади сопящего верблюда, Тарег принюхался к воздуху. Пахло Хайбаром. Спекшейся на жаре помойкой. Гнилью. Смертью. И мокрым тряпьем.

   В тусклом влажном сумраке морось казалась слизью. Она стекала каплями с дверных косяков, тревожила мутные желтые лужи. Дома щетинились жердями поверх заборов, торчали палками с плоских крыш. Ворота и калитки в серых стенах дувалов стояли наглухо закрытыми. Пробовать их открыть не хотелось - тишина вокруг явно отдавала погостом. Тихим - до поры до времени. Шлепанье шагов казалось неуместным и глупым, как пьяная песня среди могил.

   - Ты видишь флаг на башне? - задрав голову, спросил Тарег Лайса.

   Восседавший высоко на верблюде бедуин смигнул капли и поднял ладонь ко лбу. Темень густела стремительно.

   - Я даже башни не вижу, - наконец, буркнул он.

   - В цитадели есть башня. Высокая. В четыре уступа, - устало упрямился нерегиль. - На вершине шпиль. На шпиле знамя. Какое оно?

   - Да никакое, о шын греха! Отштань от меня, кафир! Говорю же - ничего не видать ф такой темени! - злобно прошепелявил Лайс. - Отштань!

   Оставалось лишь вздохнуть в ответ. Глубокая грязь под ногами и вправду становилась все чернее и чернее в гаснущем свете. Ноги выдирались из нее с утробным, жадным чавканьем. Зыбучая улица засасывала их в холодную жидкую жижу.

   Небо раздумало моросить - с него вдруг полило. Лужи взбились крупными каплями, заплескались набегающими пузырьками.

   - Мы не дойдем до городской стены! - заорал сквозь ливень Лайс.

   - Хочешь ночевать среди шакалов и гул? - глотая холодный дождь, крикнул в ответ Тарег.

   Языковед красноречиво дрожал в седле хадбана. То ли от страха, то ли от холода, то ли от всего вместе.

   И тут они выплелись на открытое место. Дальше предместья не было - оно выгорело. Серо-фиолетовое небо легло прямо на неровный очерк черных стен и остро торчащих балок. Обугленные стропила провалились, стены раскатились камнями. Пожарище мокло под дождем, скалясь провалами ворот.

   - Это еще с тех карматов осталось? - тихо спросил впечатленный Лайс.

   - Какая разница... - пробормотал Тарег, вытирая залитое дождем лицо.

   С подбородка текла вода, гуляющий на развалинах ветер облепил мокрые лохмотья и тело задрожало.

   - Мы тут в темноте не пройдем! - пискнул аз-Захири. - Нужно вернуться и... заночевать!

   - Где? - резко спросил Тарег.

   - В доме, - зябко поднимая плечи, жалобно предложил грамматист.

   - В чьем?

   Холодная злость в его голосе насторожила обоих.

   - Да тут никого нет! - подал голос с верблюда Лайс. - Тут все дома ничьи уже!

   - Да ну? - усмехнулся Тарег.

   Нерегиль сказал это тихо, но его, похоже, услышали. Аз-Захири задрожал сильнее.

   - Поворачиваем, - процедил Тарег. - Но ночь глядя мы тут и впрямь не пройдем.


   Ледяное утро застало их неспящими.

   Задвинутая длинным медным прутом дверь сочилась бледным светом сквозь широкие щели. Придерживающий створки прут они примотали к ручкам очажной цепью - для надежности.

   Лайс плакал и судорожно дул на угли - все никак не мог поверить, что уцелели. Еще он плакал по верблюду и хадбану. Истошный рев и захлебывающееся пуганое ржание, а потом визг они услышали - когда? В полночь? Под утро?

   - Надо было их завести, внутрь завести... - все бормотал бедуин, размахивая ладонью над очагом.

   Тарег сказал им сразу, как прислушался к шорохам во дворе дома: погаснет огонь - им конец. Лайс рыдал, хлюпал, дрожал, молился - но поддерживал пламя. Подкидывал отсыревшие дрова и дул, дул на угли, до красноты и вздувшихся на лбу жил.

   - Мы бы их тогда не сдержали, - в который раз повторил Тарег. - А так - они отвлеклись. И... поели.

   Веки слипались, доски двери плыли и разъезжались перед глазами. Дрожа, он отнял ладони от шершавого дерева. В правой дернуло болью - ну да, заноза. Когда в дверь ударило с той стороны, рука съехала по неровно струганой доске. Левая ладонь чувствовала их, пожалуй, слишком хорошо и застыла в камень.

   Засовывая руку запазуху, Тарег смежил веки и чуть не обвалился на пол. Хотя стоял на коленях. Колени, впрочем, тоже затекли.

   Они лезли настырно - всю ночь. Царапались, шипели, бормотали по-своему. Кутрубы. Кровососущая стая, из тех, что мгновенно заводится на пустошах и пожарищах. Обглодав трупы, они голодают, но не уходят. Ждут, наливаясь злобой. И нападают на дураков, осмелившихся заночевать прямо посреди их угодий.

   К исходу ночи кутрубы расцарапали единственную преграду, которую получилось устроить на их пути. Углем из очага Тарег провел линию вдоль ступени порога, отсекая хлипкую, отдельно стоящую во дворе кухоньку от густеющего мрака. Еле ворочая коснеющим языком, произнес над ней все светлые Имена Сил. Мучительный стыд сковывал ему губы - о боги, какой позор. Князь Тарег Полдореа бормочет, как человеческая бабка, и чертит угольком на деревяшечке. Странно, что кутрубы не прорвались сквозь эту хилую защиту сразу. В пустом колодце его Силы гуляло гулкое эхо. "Кувшинная душа" - так на ашшари называли пустомелю, никчемного человека. Всякий раз, когда Тарег пытался понять это выражение, голова шла кругом: кувшин пустой, его пустое брюхо - душа. Первая метафора. А где вторая? Тот, у кого внутри также пусто, - кувшин? Или его брякающее глиняными осколками битое нутро?

   Глаза слипались.

   Упершись ладонями в дверь, он всю ночь говорил на родном языке. Слова древней речи мучили слух тварей, лишали их воли. Кутрубы тоненько визжали, кружа в ночном дворе мертвого дома. Тарег читал - все подряд. Стихи. Сказания. Родословные. Ученые трактаты. Снова стихи.


Продравши полуслепые глаза, не переставая кричать,

народившись едва-едва на свет, задыхаясь от горя,

Истина в возрасте пяти минут пытается громко сказать,

что на самом-то деле, на самом-то деле! она родилась в споре.

Мы-то знаем - это не так. Но что с младенца возьмёшь?

Ах, печально и нехорошо начинать свою жизнь с фальши!

Ведь известно давно, что явленье на свет убивает быстрее, чем нож.

От написанных и произнесённых слов Истина дальше и дальше.


   Навряд ли кутрубы могли оценить рифмы и созвучия. Слова некогда написанного на случай стиха - о боги, а сколько шуму вышло! чуть не передрались они тогда, хорошо, что в зал не пускали при оружии! - падали каплями, сердце болело от стыда и воспоминаний. Стихи из канувшей жизни вытаскивали из памяти ненужное. Дороги назад не будет, повторял он, не будет, не будет. А потом снова читал мучительные, дико звучащие под этим небом строчки.

   Ладонь болела, но отогрелась. Пора вытаскивать занозу.

   За спиной убаюкивающе бормотал их второй часовой, аз-Захири. Тарег прислушался к тихому, осипшему за долгие часы декламации голосу:

   - "Kaк жe? Koгдa oни, ecли oдepжaт вepx нaд вaми, нe coблюдaют для вac ни клятв, ни ycлoвий? Oни блaгoвoлят к вaм cвoими ycтaми, a cepдцa иx oткaзывaютcя, и бoльшaя чacть иx - pacпyтники. Oни кyпили зa знaмeния Всевышнего нeбoльшyю цeнy и oтклoняютcя oт Eгo пyти. Плoxo тo, чтo oни дeлaют! Oни нe coблюдaют в oтнoшeнии вepyющиx ни клятвы, ни ycлoвия. Oни - пpecтyпники. A ecли oни oбpaтилиcь, и выпoлнили мoлитвy, и дaли oчищeниe, тo oни - бpaтья вaши по вере. Mы paзъяcняeм знaмeния для людeй, кoтopыe знaют!"

   Старик даже не пытался соблюдать полагающийся чтению Книги Али торжественный распев. Он просто читал - всю ночь напролет, от первой суры и до последней, и потом начинал читать Книгу с начала. Сейчас он в очередной раз дошел до Девятой. "Покаяние".

   - "И paньшe oни cтpeмилиcь к cмyтe и пepeвopaчивaли пepeд тoбoй дeлa, пoкa нe пpишлa иcтинa и пpoявилocь пoвeлeниe Всевышнего, xoтя oни и нeнaвидeли. Cpeди ниx ecть и тaкoй, кoтopый гoвopит: "Дoзвoль мнe и нe иcкyшaй мeня!". Paзвe жe нe в иcкyшeниe oни впaли? Beдь, пoиcтинe, гeeннa oкpyжaeт нeвepныx!"

   Да-да, конечно. "Сидите с сидящими". И геенна. Как кстати. Еле сдерживая заволакивающий внутреннее зрение гнев, Тарег обернулся к аз-Захири:

   - На дворе утро, о шейх. Они ушли. Ты можешь перестать читать.

   Старик медленно поднял на него блестящие от бессонницы, красные глаза:

   - А я читаю не от них, о сын сумерек. И не для них. Наступает время намаза - и я читаю для себя.

   Они долго смотрели друг на друга. Аз-Захири глядел выжидательно.

   - Ненавижу эту суру, - объяснился наконец Тарег. - "Oбpaдyй жe тex, кoтopыe нe yвepoвaли, мyчитeльным нaкaзaниeм, кpoмe тex мнoгoбoжникoв, c кoтopыми вы зaключили coюз, a пoтoм oни ни в чeм пpeд вaми eгo нe нapyшaли и никoмy нe пoмoгaли пpoтив вac! Зaвepшитe жe дoгoвop дo иx cpoкa: вeдь Всевышний любит бoгoбoязнeнныx! A кoгдa кoнчaтcя мecяцы зaпpeтныe, тo избивaйтe мнoгoбoжникoв, гдe иx нaйдeтe, зaxвaтывaйтe иx, ocaждaйтe, ycтpaивaйтe зacaдy пpoтив ниx вo вcякoм cкpытoм мecтe!". Эти слова делают из вас предателей. И фанатиков. А потом вы удивляетесь, почему на вас все время нападают.

   - Эти слова были написаны, когда на благословенного Али нападали его же соплеменники, не соблюдая никаких договоренностей. Этой сурой Али учит держать слово, даже если оно дано врагу, и уклоняться от зла, о сын сумерек, - твердо сказал аз-Захири. - Вспомни и то, что сказано далее: "Всевышний нe был тaкoв, чтoбы oбижaть иx, нo oни caми ceбя oбижaли!"

   - Ненавижу! - рявкнул Тарег. - Расскажи мне, как сами себя обидели мой брат, его жена и их малолетние дети. Их всех убили, вместе с прислугой. Видимо, Всевышний, милостивый, милосердный, в тот миг диктовал Али всякие чудесные слова и не хотел отвлекаться.

   - Не кощунствуй! - сипло крикнул аз-Захири.

   - Ненавижу!..

   От ярости ему сводило скулы.

   - Я знаю, - неожиданно кивнул ашшарит и устало протер глаза. - Ты вообще всех ненавидишь, о сын сумерек. Всех, включая себя.

   - Думаешь, вас Книга спасла сегодня ночью? - прошипел Тарег. - Как бы не так!..

   - Я знаю, - все так же устало отозвался аз-Захири. - Нас спас ты. Мое чтение не помешало бы их ужину.

   От неожиданности Тарег поперхнулся очередной ядовитой фразой. Это походило на финт в поединке: ты бьешь со всей силой, а удар не встечает сопротивления, уходя в пустоту. И ты, увлекаемый тяжестью собственного тела, влетаешь носом в стену.

   На самом-то деле, нерегиль не был столь уж уверен в своих словах.

   - Почему ты так говоришь? - угрюмо поинтересовался он.

   - Ночью в Городе звучал призыв на молитву, - вздохнул аз-Захири. - Всего с пары альминаров, но звучал. Кутрубы не обратили на него ровно никакого внимания.

   - Плохо! - искренне ужаснулся Тарег. - Очень плохо! А я его даже и не слышал...

   - Это потому, что азан был очень, очень слабым, - горько сказал аз-Захири и вытер выступившие на глазах слезы.


   Неровно насыпанная ангелами гора длинно вытянулась на горизонте. Знаменитая Джабаль-Ухуд издали казалась разровненной песчаной кучей, ее осыпавшаяся всхолмьями громада нависала над Мединой, зябнувшей в сером воздухе утра.

   Путешественники долго брели краем пожарища, то и дело путаясь в проулках и упираясь в глухие стены или заложенные досками ворота. Аз-Захири часто привставал на цыпочки, пытаясь разглядеть над дувалами приметный альминар Масджид-Набави.

   Конечно, до карматских налетов у масджид Пророка было аж четыре альминара. Но после последнего набега остался стоять лишь один - самый старый. Стройные высокие башни с вытянутыми остроконечными крышами и резными балкончиками рухнули при пожаре. А приземистый, словно из цельного камня выточенный Старый альминар не выгорел и не просел внутрь себя, продолжая слепенько таращиться на город маленькими окошками под низким куполом. Так рассказывали паломники, и аз-Захири все хотел высмотреть подтверждения их словам о свершившемся чуде: не сгорел! устоял! альминар, возведенный сыновьями Благословенного, все еще напоминает верующим о стойкости и надежде!

   Под ночным дождем песок под ногами окончательно развезло в грязь, и даже Тарег умудрился пару раз подскользнуться и с размаху рухнуть в лужу. Языковеда им приходилось выдергивать из вязкой жижи, как луковку, - тот проваливался чуть ли не по колено.

   Альминар аз-Захири так и не увидел. Зато над плоскими крышами постепенно всплыл силуэт Новой башни. Облезшая желтая штукатурка открывала мелкую кирпичную кладку, углы уступов казались какими-то обгрызенными. Даже черное знамя Умейядских халифов походило в этом влажном воздухе на половую тряпку, которую зачем-то подвесили на шпиль цитадели.

   Когда из-за крыш показался серый скальный уступ, на котором стояла Новая башня, они увидели верх городской стены.

   Тарег ахнул. И тут же, видимо, от избытка чувств, снова подскользнулся и шлепнулся в грязь. Вставать не хотелось - как не хотелось видеть стену. Точнее, это уже была не стена. Просто длинная и высокая груда кирпича, в которой угадывались изъеденные непогодой и огнем, оплывшие зубцы и бойницы.

   Выпростав из клейкой, как тесто, жижи, ладонь, нерегиль мрачно осмотрел руку - она была покрыта грязью, как коричневой перчаткой. Впрочем, вторая рука - ее он тоже придирчиво осмотрел - выглядела так же. Встав, Тарег пошатнулся - полы бурнуса намокли, отяжелели и лепились к ногам тем же коричневым тестом. Шагать становилось все труднее.

   Аз-Захири опять расплакался:

   - О Всевышний! Как это возможно! Неужели так ничего и не восстановили! А ведь я сам жертвовал на новые укрепления Святого города!

   - Ражворовали... - хмыкнул Лайс и смачно плюнул в грязь сквозь щербину в передних зубах.

   В Медину они вошли через большой, гостепримно зияющий пологой осыпью, пролом в стене.

   Когда впереди замаячили толстенькие, как вафельные трубочки, минареты Гамама-Масджид, с неба снова полило.

   - Это знак! - решил воодушевиться аз-Захири и заперебирал ворот рубашки тоненькими пальчиками в несмываемых чернильных пятнах. - Это добрый знак! Гамам - значит "облако", в этой масджид Благословенный молился о дожде! И вот мы видим святое место - и на нас проливается дождь! Мы идем дорогой Пророка! Смотрите - туча так и висит над Святым городом, а над долиной Байдах - ясное небо! Эта туча ведет нас, это знамение!

   Тут путешественники увидели первых людей. Толпа разновозрастного народа вдруг посыпалась, как орехи, из калитки в ближайшем заборе. Женщины тащили тюки, даже маленькие девочки несли что-то на головах. Мужчины, выпячивая животы, по-хозяйски покрикивали на писклявую и бестолковую женскую стайку и считали тюки, загибая пальцы.

   - Што происходит, о правоверные?.. - рванул к ним Лайс.

   Голова поскуливающей и покрикивающей колонны уже тронулась, и к нему приобернулся мальчик в яркой красной рубашке - тоже гордый, с пустыми руками и серьезным лицом охраняющего харим мужчины:

   - Ты, верно, нездешний, о незнакомец! Сюда идут карматы, мы уходим на запад! Спасайся и ты!

   И, с трудом выпрастывая босые ступни из месива под ногами, пошлепал вслед за взрослыми.

   - Где они хотят спастись? В Хиджазе? Да они там все померзнут в первую же ночь по такой погоде... - озадаченно обернулся к спутникам Лайс.

   - Нужно идти в масджид! Спасение ждет нас в масджид! Нужно укрыться в доме молитвы и просить Всевышнего о помощи! - испугался и затоптался аз-Захири.

   Тут Тарег не выдержал и захохотал. Так громко, что из гомонящей толпы на него обернулась пара смуглых мокрых лиц.

   Смех не отпускал его очень долго, даже живот свело. Пришлось опереться спиной о дувал, чтобы отдышаться. Языковед и бедуин мрачно созерцали его веселье.

   - А что такого смешного я сказал, о сын сумерек? - обиделся наконец аз-Захири.

   Или просто замерз - поднялся ветер, и дождь бил косыми мелкими струйками. Теперь вода затекала за ворот и даже в рукава.

   Тарег утерся. С подбородка снова капало.

   - В масджид?.. Ты забыл, о шейх, что произошло в Ятрибе.

   Аз-Захири замигал под холодной водой, и сразу стало непонятно, плачет он или просто по лицу течет дождь. Тарег безжалостно продолжил:

   - Предводитель карматов Абу Тахир аль-Джилани вьехал верхом в Запретную масджид и приказал перебить всех, кто там укрылся. И очень громко кричал, каждый раз, когда наносил удар копьем: "Ну, где ваш Всевышний? Что же он вас не спасет? Я вас научу, глупые животные, как верить вракам сумасшедшего погонщика верблюдов и выжившего из ума мага!" Как ты понимаешь, он имел в виду Али и царя Дауда ибн Абдаллаха. По правде говоря, я бы в его положении задавал те же самые вопросы. У тебя есть на них ответы, о шейх?

   - Не кощунствуй! - пискнул аз-Захири.

   Тарег дернул плечом и пошел вперед. Дождь припустил сильнее.


   Ближе к цитадели, около крохотной, с игрушечным альминаром-столбиком Гамама-масджид, толпа стала такой густой, что им приходилось толкаться локтями.

   Беженцев не было видно - или они терялись в оживленном многолюдье. Люди занимались повседневными делами: шли по делам, женщины, придерживая у носа края платков, торговались в мясных лавках, под навесами на молитвенных ковриках сидели шорники, медники, продавцы зелени.

   Ближе к цитадели агония Медины приняла пристойную, не оскорбительную для глаза форму. Если в предместьях и ближайших к городской стене кварталах мерзость запустения прорастала колючками, тряпьем, обломками, развалинами и бурьяном, то здесь город умирал, неслышно растворяясь в мутной воде. Необожженный глиняный кирпич-туб возвращался в природную стихию, добавляя узким улочкам грязи, и мертвые дома походили на недостроенные детские поделки. Между ними и даже в опустевших дворах сновали люди - кричали, торговались, что-то выменивали.

   Потолкавшись под дождем еще, путешественники вышли на главную рыночную площадь. Ее легко было узнать - по обилию крытых навесов и зазывал, крику, гомону, звону и запахам. И по высоким, почерневшим от времени столбам c перекладинами.

   - О Всевышний, милостивый, милосердный... - тихо пробормотал Лайс. - Это же Амина...

   - А рядом? - так же тихо поинтересовался Тарег.

   Бедуин прищурился. Подвешенные на столбах сумеречники почти не шевелились. Длинные, слипшиеся от дождя лохмы закрывали опущенные лица. Мокрая рубашка облепляла груди женщины. То, что это именно Амина, Лайс понял, лишь когда она вдруг судорожно выгнула спину и вскинула голову - мелькнуло белое-белое лицо. Бесполезно подергавшись и помотав волосами, Амина снова повисла неподвижно. Вывернутые руки надежно примотали к перекладине веревками, видно было, как медленно сжались в кулаки вздрагивающие от напряжения растопыренные пальцы. Сумеречник на соседнем столбе висел не двигаясь, ветер раскачивал длинные рыжие пряди.

   - Похоже, что Лейте, он иж них самый рыжий... - упавшим голосом наконец ответил бедуин. - А вообще не жнаю... Лица не видать, а одежу ш них до рубахи ободрали, не поймешь... Может, он не иж наших... Ой, што ж делать, што ж делать...

   На распятых сумеречников, впрочем, толпа не обращала никакого внимания. Люди пихались, напирали, подпрыгивали, пытаясь заглянуть через головы и плечи, чтобы разглядеть что-то, что происходило у подножия столбов.

   Оттуда, кстати, неслись дикие вопли и истошный женский визг. Как всегда в подобных случаях, женщина надрывно голосила, умоляя о пощаде - "не надо, не надо, он ни в чем не виноват". Толпа восторженно орала, размахивая кулаками и зажатыми в кулаках четками. Люди кричали:

   - Так ему! Так ему!.. Держи его крепче, о Асвад!

   На низком каменном помосте перед столбами стояла пара вооруженных человек - без кольчуг, но в шлемах и при копьях. Между ними, уперев руки в боки и выпятив живот, растопырился коротышка в сером халате и белой чалме - мулла? Катиб?..

   Тут он поднял руку и стало видно, как трясется печатями длинный желтый лист. Все-таки это был катиб.

   Человек с бумагой закричал:

   - Амр аль-Азим, шихна города Медины, да благословит его Всевышний, волей и милостью эмира верующих издал приказ карать смертью и урезанием языка за беспричинный страх и распускание слухов о поражении войск! Этот человек, Абан ибн Фарух, житель квартала аль-Барзахи, и его брат Маруф ибн Фарух, житель квартала аль-Барзахи, виновны в распускании слухов о грядущей гибели Святого города и попытке бегства!

   Толпа упоенно орала:

   - Смерть им! Тащи его, Асвад! Смерть им!.. Да погибнут нечестивые, Всевышний любит богобоязненных!..

   Женщина у подножия помоста продолжала голосить. Вокруг Тарега, Лайса и языковеда уже собралось порядочно народу. Из-за спины заорали:

   - Камнями! Побейте нечестивых маловеров камнями!

   И тут же захлебнулись криками и рыданиями другие женские голоса:

   - Нет! Нет! Они не виноваты!

   На помост втащили двоих совершенно одинаковых, пузатых и жалобно подвывающих ашшаритов.

   - Старые знакомые... - ахнул Лайс.

   Это были отцы семейства, которое пыталось искать спасения на западе. Видимо, соседи постарались, чтобы они ушли недалеко.

   Мелко сеялся дождь, камни помоста лоснились свежей влагой. Двое вооруженных положили копья и вытянули из ножен джамбии. Одного из братьев поставили на колени и запрокинули голову. Толстый зиндж в кожаной безрукавке высоко поднял свой нож.

   - Так его, Асвад!!!.. - восторженно заорала толпа.

   Трясущемуся и мычащему человеку растянули рот изогнутыми рукоятями кинжалов. Зиндж запустил в рот ибн Фаруха толстые пальцы и вытащил длинный дрожащий розовый язык. И секанул блестящим изогнутым лезвием. Человек завалился на спину, жалко брыкнув грязными пятками. Зиндж тряс мягким, как тряпочка, обрубком языка, вокруг орали так, что не слышно было воплей несчастного.

   - Замотай морду платком, Рами, - вдруг сказал бедуин. - Я смотрю, здешний шихна шутки шутить не любит, а третий столб - вон, пустой стоит.

   - Ненадолго, - процедил Тарег.

   Второго брата поволокли как раз туда. У подножия суетились невольники-зинджи, поднимали лестницы, прикапывали их в грязь, чтоб стояли устойчивей.

   - Пошли, - обернулся к бедуину нерегиль.

   - Куда? - покосился Лайс.

   - К шихне. Ты хотел поручиться за друзей и свидетельствовать об их невиновности, нет?

   Бедуин снова покосился и затеребил шнур икаля:

   - Нуу...

   - Что - ну?

   - Да меня вслед за ними на столб подвесят, Рами... Кто мне поверит?

   Плачущего ибн Фаруха уже подняли на веревках к перекладине и быстро, умело приматывали к бревну руки. Человек бестолково дрыгал ногами, с одной уже свалился кожаный башмак.

   Рыжий сумеречник чуть приподнял лицо и облизнул стекавшие к губам капли дождя.

   - Это не Лейте, - буркнул Лайс, пряча глаза.

   - Я тоже свидетель! Я скажу, что они невиновны!.. - жалобно сунулся под руку аз-Захири.

   - По закону нужно четырех свидетелей! - вспылил бедуин.

   В нескольких шагах от них, у края огромной лужи стояла молодая женщина в облипшей от дождя абайе. Черные длинные полы утопали в блестящем месиве под ногами, ашшаритку ощутимо покачивало. Белые от напряжения пальцы сжимали узел большого тюка из лоскутной ткани. Другой рукой женщина крепко сжимала ладонь мальчика в красной рубашке. Мальчик стоял, раскрыв рот, по лицу текло.

   - Так ты идешь? Или остаешься трусом и говнюком на все оставшиеся вонючие дни своей вонючей жизни? - холодно поинтересовался Тарег.

   - Моя жизнь мне дорога, - отрезал бедуин.

   И быстро поднял на нос край куфии, заправляя его за икаль. Из-под ткани голос звучал глухо и еще более шепеляво:

   - Не шудьба, Рами. Видно, жвезды судили нам разойтись на этой площади.

   - Звезды, говнюк, тут ни при чем.

   Тарег плюнул ему под ноги. Лайс только опустил глаза.

   Подвешенный к перекладине человек тоненько кричал от боли. Заломленные руки выворачивались из суставов под тяжестью провисшего тела. Человек колотился затылком об столб и плакал. Вторая туфля слетела с ноги и босые ступни жалко скреблись о дерево, пытаясь зацепиться хоть за что-то в поисках опоры. Толпа счастливо вопила, славя богобоязненных.

   Мальчик в красной рубашке дрожал, с оттопыренной губы стекала струйка слюны. Второй ибн Фарух уже перестал дергать ногами и лежал на помосте неподвижно, развалив колени под задравшейся рубашкой. В паху на штанах темнело пятно - перед смертью он обмочился.

   - Отведи их домой, - сказал Тарег. - Сделай хотя бы это, засранец.

   И показал на пошатывающуюся женщину с разноцветным тюком и мальчика.

   Лайс стрельнул глазками и воровато кивнул.

   - Вспоминай о Страшном суде, - процедил нерегиль. - Вспоминай о нем часто, пока будешь идти до их дома. И постарайся не обокрасть ее по дороге.

   Снова плюнув Лайсу под ноги вместо прощания, Тарег пошел проталкиваться в сторону круто забирающей вверх улицы - в той стороне над крышами маячил облупленный силуэт Новой башни.

   Он не оглядывался, но знал, что аз-Захири мелко топочет вслед за ним - вздыхая, всхлипывая и бормоча молитвы.


   Поскольку шихна действительно следил за порядком в городе, а Тарег так и не последовал совету Лайса, его не очень ашшаритское лицо привлекло внимание стоявших у ворот цитадели стражников.

   К нерегилю вразвалочку подошли и почти уперлись носом в нос.

   - Глянь-ка, сумеречник... Правоверный?..

   - А такие бывают? - искренне удивился Тарег.

   Двое других зашли со спины и крепко взяли за локти. Целившийся носом хмыкнул и быстро обхлопал лохмотья - искал оружие.

   - Хто такой? - ничего не найдя и выпрямляясь, поинтересовался гвардеец.

   И брезгливо вытер ладонь о платок. Платок он вытащил из рукава некогда белой, а теперь серой от грязи туники. Похоже, гвардейцам в Медине давно стало не до выправки и приличий.

   На тех, что держали сзади за локти, были кольчужные рукавицы, железо больно холодило кожу сквозь рукава. Брякали пластины панцирей, скрипела кожа кафтанов. Обыскивавший смерил взглядом и показал увесистый кулак в железной сетке:

   - Ну?

   И сдвинул шлем, так что стрелка наносника почти уперлась Тарегу в лоб.

   - Меня зовут Рами. Я пришел к градоначальнику.

   - Зачем?

   - Это я убил сборщиков налогов в стойбище мутайр. Лаонцы, которых вы взяли неделю назад, ни при чем.

   Почесав в затылке - для этого ему пришлось вовсе снять шлем - парень наморщился, осмотрел пальцы и встряхнул ими.

   - Н-ну... - неуверенно протянул. - Так ты чё, сдаваться пришел?

   - Идиот, - беззлобно сообщил ему Тарег. - Если бы я пришел сюда драться, вы бы давно лежали мертвыми.

   Тут ему дали в челюсть, потом, для верности, саданули в зубы - губа тут же потекла кровью, а как же иначе, - и, заломив руки за спину, поволокли в ворота.

   Попискивания языковеда быстро заглохли за спиной - ворота крепости ржаво заскрипели и, брякнув кольцом, грохнули створкой. Аз-Захири остался снаружи.

   Где-то за стеной громко забрехала собака. И тут же завыла. Один из гвардейцев громко помянул шайтана и принялся читать Фатиху. Похоже, здешние хорошо знали про гончих Хозяйки.

   Низкое рычание, похожее на урчание, послышалось над правым ухом. Оглядеться не вышло - прихватили за волосы на затылке, получалось лишь смотреть под ноги и немного перед собой. По закиданному соломой двору деловито шныряли опрятные люди с ящиками и кувшинами. Не собаки.

   В ухо, тем не менее, снова зарычали.

   Салуга - призрачная, муарово-черная - обнаружилась прямо перед капающим кровью носом. Сквозь прозрачную фигуру псины хорошо просматривалась мазаная глиной стена и большая дверь из жердей. За ней в пахучей темноте тихонько ржали и утробно погогатывали лошади.

   - Смеешься?.. - зашипел Тарег на скалящуюся гончую. - Где сестрички-то?

   Нездорово-красные, цвета загнившей раны глаза псины разгорелись сильнее. Клыки раздвинулись в издевательской ухмылке.

   Лыбящуюся собаку можно было понять - его прикручивали к коновязи.


   ...В густом темном воздухе плыло:

   - Аллааху акбарул-лааху а-аакба-ааар!..

   Дождь не переставал. Голос, утверждавший, что нет Бога, кроме Всевышнего, перекрывал его настырный шелест.

   - Ас-саляяту хайрум-минан-на-аавм!

   Молитва лучше сна, где-то высоко выпевал муаззин. Это значило, что в темной ветреной высоте занимался рассвет.

   Во дворе стоял мокрый мрак, лошади фыркали и беспокоились за стеной.

   Салуга смылась еще на закате - призыв муаззина растворил ее в сероватом уходящем свете. Перед тем, как исчезнуть, псина зловредно оскалилась - мол, надолго не прощаюсь, а пока повиси без меня, дружок. Повиси-повиси. Скоро-скоро придет время умирать, маленький сумеречник...


   ...В распахнутые ворота конюшни заводили мокрых, поводящих боками лошадей. Чавкали в грязи сапоги солдат и босые ноги конюхов.

   Пара не особо грязных ярко-красных сапог остановилась перед глазами.

   - Стрелок, говоришь?..

   Чихнув, Тарег поднял голову и поглядел на собеседника.

   Обладатель богатой обуви оказался невысоким крепким парнем явно степного вида, с безбородым желтым лицом, сплюснутым носом и раскосыми глазами наймана или джунгара. С бритой головы свисал длинный воинский чуб.

   - Я шихна. Говори, что хотел сказать, - и Амр аль-Азим устало вытер рукавом лоб.

   Дождь сеялся мелко, но противно. Шихна Медины недовольно покосился на истекающее моросью небо.

   - Это я убил сборщиков налогов в становище мутайр. Лаонцы, которых вы схватили на стоянке племени кальб, ни в чем не виноваты. Отпусти их, - быстро проговорил Тарег давно заготовленные фразы.

   И опять чихнул.

   - Что, один? Прямо вот так один пришел и всех поубивал? А остальные ни при чем? - хмыкнул Амр аль-Азим.

   - Я не вру. Клянусь... - тут Тарег задумался, чем бы поклясться.

   И тут же чихнул снова.

   Неожиданно шихна присел на корточки и заглянул ему в лицо.

   - Значит, слушай меня внимательно, Стрелок, - карие цепкие глаза смотрели серьезно.

   В них не было насмешки. Только усталость.

   - Все это, конечно, крайне благородно. Ну, это: "я был один", "они ни при чем"... Но я тебе не верю. Как ты их порубал? Чем? Пальцем? Или уж сразу зеббом? Посмотри на себя, голодранец, - заплата на заплате, а туда же, я их порубал. Хочешь, чтоб я поверил, что ты, безоружный, полез на два десятка воинов?

   - Их было четырнадцать, - устало поправил Тарег. - Айяров, не воинов.

   Шихна хмыкнул и показал в ухмылке зубы:

   - Какая разница?

   И махнул ладонью в кожаной желтой перчатке.

   Потом поднялся, звякнув пластинами гвардейского панциря. И фыркнул:

   - А что лаонцы ни при чем, я уже знаю.

   Чих снова одолел Тарега - видно, от удивления. Хорошо, что шихна соблаговолил разъяснить все сам:

   - Почтенный шейх, - тут Амр аль-Азим высоко поднял палец в скрипучей коже, - рассказывал собранию законоведов и старейшин города о своих злоключениях. Клянусь Всевышним, я не слышал повести горше! Среди всего прочего шейх упомянул и о сумеречниках.

   Тарегу понадобилось странно много времени, чтобы понять, о ком речь.

   - Почтенный шейх?.. Аз-Захири?.. - переспросил он, наконец.

   - Мы оказали шейху Юсуфу ибн Тагрибарди ибн Али аз-Захири прием, не достойный его славы и учености, да простит нас Всевышний, - уважительно произнес шихна и провел ладонями по лицу. - Помочь столь уважемому человеку и одарить его подарками - большая честь для нас. Да.

   Мысли начали путаться. Они скакали, как шарик для чаугана, и не могли сложиться ни во что путное. Если аз-Захири повезло встретить знакомых и вернуться к прежней жизни, то почему...

   - Там... женщина... на площади, - выдернул Тарег из головы самую настырную мысль. - Она жива? Ее... сняли?

   - Женщина? - искренне удивился Амр аль-Азим. - Ах, эта...

   - Она жива?

   - Если и жива, то скоро умрет, - пожал плечами шихна.

   - Но...

   - Она висит за то, что поносила посланника Всевышнего, да пребудет с Али мир и благословение Милостивого, - тут Амр аль-Азим снова воздел палец.

   Тарег смигнул воду с ресниц. И даже раскрыл рот. Но не нашелся, что сказать. Пришлось рот закрыть. Шихна, меж тем, мрачно созерцал его борьбу разума с чувствами.

   И тут Амр аль-Азим спохватился:

   - Тьфу, шайтан. Ты вконец заморочил мне голову своими женщинами и враками, о неверный. Сам-то ты чего тут мокнешь? А? Не задумался?

   Чуб на желтой голове шихны распластался жиденькой прядкой, с которой текло - прямо за ворот кожаного кафтана. Поморщась на холодную струйку, Амр аль-Азим снял перчатку и мазнул пятерней по шее.

   - Ну? Чего молчишь?

   Смотреть приходилось снизу вверх, вывернутая шея болела.

   - Тьфу на тебя, кафир, - человек сплюнув в грязь. - Про тех порубанных в стойбище мутайр я не знаю ничего. Ты это был или не ты - мне дознаваться некогда. Но вот оскорбление Посланника, да пребудет с ним мир и благословение Всевышнего - дело нешуточное. А?..

   И шихна вновь выжидательно уставился на Тарега.

   - Я не понимаю, - морщась от боли в шее, пробормотал нерегиль.

   - Не понимаешь?! - насупился Амр аль-Азим. - Ну я тебе память-то освежу...

   И, нахмурившись еще сильнее, опять задрал вверх палец. Видимо, в Пажеском корпусе его на совесть учили шарийа:

   - В Книге сказано: "A ecли oни нapyшили cвoи клятвы пocлe дoгoвopa и пoнocили вaшy peлигию, тo cpaжaйтecь c имaмaми нeвepия, - вeдь нeт клятв для ниx, - мoжeт быть, oни yдepжaтcя!" Отвечай, кафир! Ты нарушал клятвы после договора и поносил веру?

   Так вот оно что. Это была снова она. Сура девятая, "Покаяние". Там, наверху, поняли, что покаяния не дождутся. Поэтому наступало время возмездия - для таких, как Тарег Полдореа, нерегиль.

   - Нарушал, - честно признался Тарег. - И поносил.

   - Мда, - почесал бритый затылок шихна. - Как нарушал?

   - Сбежал.

   - От кого?

   - От того, кому клялся.

   - Как поносил?

   - Последними словами, - злобно оскалился Тарег.

   - Тьфу на тебя, о неверный, - сердито сказал Амр аль-Азим. - Ты и впрямь закоренелый грешник и вместилище злобы.

   - Какия изысканные словеса, поди ж ты... - прошипел в ответ нерегиль.

   - Это не я, это наш кади.

   Тарега вдруг осенило:

   - А откуда кади обо мне наслышан? - смаргивая дождь с ресниц, поинтересовался он.

   - Почтеннейший шейх не умолчал о твоих преступлениях, когда во всех подробностях повествовал об обрушившихся на него несчастьях и превратностях! - торжественно произнес шихна. - Ты - кощунствовал!

   Палец его опять уперся в небо. Тарег ошалело чихнул. Вот тебе и безобидный тихий старичок...

   Шихна потряс воздетой рукой:

   - Его рассказ возмутил старейшин! Они требуют для тебя примерного наказания!

   И махнул страже:

   - В тюрьму его! К остальным.

   Под торопливыми шагами зачавкала грязь.

   - Ты можешь делать со мной все, что хочешь, - быстро сказал Тарег. - Я виноват - я и отвечу. Но лаонцы...

   - Да чего ты уперся? Сначала тебя казнят, потом их, или наоборот, сначала их, потом тебя - какая разница?! - в голосе Амра аль-Азима звучало искреннее возмущение. - Давайте, отвязывайте это бедствие из бедствий - и в подвал...

   - Они попали в беду из-за меня, это ляжет на меня позором! Я буду опозорен даже после смерти!

   Высокопарная речь Тарега оборвалась: отвязывавшие его от коновязи люди отпустили руки, и нерегиль обвалился носом в грязь. Тарега тут же подхватили и потащили, а он отплевывался и упирался:

   - Если на них нет вины, ты должен их отпустить!

   - Не морочь мне голову, - очень устало отозвался Амр аль-Азим. - В бедуинских стойбищах невиновных не бывает. Они все виновны - ибо все преступники. Воры. Бандиты. Отступники. Все виновны. Поголовно. И твои лаонцы тоже. Отправишься на площадь через неделю.

   - Через неделю здесь не будет площади!

   В его голосе, видно, послышалось столько злорадства, что собравшийся было уходить шихна повернул чубатую голову. Посмотрел-посмотрел и развернулся целиком. И очень мрачно полюбопытствовал:

   - Нарываешься? Хочешь, чтоб тебе язык откромсали? Мы можем...

   - Сюда идут карматы. А у тебя нет даже городской стены. И в предместьях больше кутрубов, чем крыс, - Тарег смаковал каждую фразу, наслаждаясь запахом растущего в людях страха.

   - Врешь, - прищурил свои джунгарские глазки шихна.

   Тарег плюнул ему под ноги.

   - Врешь! - Амр аль-Азим начинал злиться не на шутку. - Откуда тебе известно про кутрубов? Они выходят только ночью! Ты что, ночевал, что ли, в предместье? А? Хочешь, чтоб я поверил? Нашел дурака!

   - Не смей обвинять меня во лжи! - рявкнул Тарег и как следует дернулся.

   Дернулся он так хорошо, что сумел завалиться в грязь сам и утянуть за собой одного из конвойных.

   После недолгой свалки порядок восстановился: шихна дул на костяшки пальцев - от злости он ударил неудачно и все себе отшиб, Тарег сплевывал с десен свежую кровь, а стражники ругались так, что степные боги краснели и отворачивались.

   - Так, - твердо сказал Амр аль-Азим и перестал дуть на пальцы. - Я все понял. В подвал ему не надо. Ему надо на площадь. Ткнете копьем давешнего толстопузого, хватит с него, на столб подвесите этого. Все! Исполняйте!..

   - Хрена!.. Лучше отрезать еще пару языков - от этого городская стена починится сама собою!!!.. - верещание ничего не меняло, но не молчать же ему было, в самом-то деле. - Ты бы еще себе голову в жопу засунул - меньше б увидел и еще меньше беспокоился, ты, позор степных предков!!..

   Шихна замахнулся, посмотрел на ушибленную ладонь - и, зло сплюнув, развернулся и пошел прочь.

   Стражники, не размениваясь на пинки, быстро волокли Тарега со двора.

   Властный окрик нагнал их по полпути к воротам. Поскольку приказывал не шихна, а кто-то другой, Тарег из любопытства прекратил орать. Даже упираться перестал, так что отволокли его назад невероятно быстро.

   - Тьфу на тебя, сволочь, - устало пробормотал Амр аль-Азим.

   И, недовольно морщась, покосился на человека, окликнувшего стражников. Человек стоял прямо за плечом шихны. На нем были надеты серый халат-рида и неприметная внешность агента барида. Айн стоял с безобидным лицом и улыбался.

   Амр аль-Азим покосился снова. Теперь его лицо напоминало лицо человека, ошибшегося кувшином и глотнувшего уксуса. Наконец, шихна показал на любопытно шевелящего ушами Тарега и разродился приказом:

   - Держите его крепче, щас допрашивать будут.

   Человек в сером халате улыбнулся и что-то шепнул Амр аль-Азиму на мокрое желтое ухо. Шихна наморщился еще сильнее:

   - Двое - на площадь. Снимете со столба рыжего и притащите сюда.

   Агент барида заулыбался во весь рот и шагнул к Тарегу. Властно взялся за скулы, поднял ему лицо и, хмурясь, повернул сначала в одну сторону, потом в другую.

   Потом опять мурлыкнул что-то Амр аль-Азиму. Шихну перекосило окончательно.

   - Бабу тоже снимите, - буркнул он стражникам и начал багроветь.

   И, не выдержав, прошипел агенту, который все еще вдумчиво жевал губами и рассматривал разбитую Тарегову рожу:

   - А баба-то как вам может пригодиться? Она что, сумеречник мужского пола?!.. Чернявый, светлоглазый и до кучи наделенный невероятной волшебной силой?!

   - Она может что-то знать, - улыбнулся шихне человек в сером халате.

   Железные пальцы отпустили скулы, Тарег выдохнул.

   - А он? - желтый палец в перчатке уперся ему в переносицу. - Что может знать эта помойная собака о нерегиле халифа Аммара? А?!..

   Шихна чуть наклонился к Тарегу и прошипел:

   - Ну? - Амр аль-Азим раздувал свой плоский джунгарский нос и скалил крепкие желтые зубы. - Вот этот важный господин желает знать: не слыхал ли ты, часом, о великом воине, который одним пальцем обрушивает в пыль города? А?! Может, случайно встречались в пустыне, а? Ну? Чего молчишь? Слышь, чо спрашиваю?! Великий воитель, рукой махнет - крепости как не бывало! А?

   - Таких не видел, - прищурился Тарег.

   Шихна выпрямился, сплюнул и затопал по грязи прочь, ругаясь и крутя чубатой башкой:

   - Нерегиль халифа Аммара, а? Нерегиль халифа Аммара, как же...

   Серый аккуратно присел на каменную ступень лестницы и терпеливо подождал, пока Тарега подтащат поближе. И с улыбкой сказал:

   - Вам несказанно повезло, мой сумеречный друг. Сегодня, на вашу удачу, вышел приказ: отложить казнь всех маджус до приезда начальства. Вас допросят, почтеннейший, и вы расскажете все, что знаете. Вы уже поняли о чем, да?

   Тарег молча кивнул.

   - Ну и вот и замечательно. А вот что будет потом... - человек в сером халате пощипал узкую бородку и вздохнул: - Одному Всевышнему ведомо, что будет потом, почтеннейший. Не упускайте удачу, мой сумеречный друг, не упускайте ее, судьба так переменчива...

   - Ваше начальство застанет здесь пепелище, - устало сказал Тарег и неловко потерся щекой о плечо.

   В ответ стражники на всякий случай встряхнули и перехватили его покрепче.

   - Как вы выжили ночью в предместье? - все с той же спокойной улыбкой поинтересовался агент.

   - Кутрубам не нравится, как я разговариваю, - попытался пожать плечами нерегиль.

   - Впервые слышу, чтобы звук сумеречного голоса отпугивал чудищ, - улыбка человека в сером стала холодной.

   - Вам придется поверить мне на слово.

   Веки слипались, мокрая стынь морозила ступни и ладони.

   - Численность карматского отряда?

   - А?

   - Я сказал, наставьте уши, мой сумеречный друг. Вам известна численность карматского отряда?

   - Несколько тысяч.

   - Две тысячи? Три? Пять? - удивительно, какой терпеливый ему попался агент.

   - Салуги плохо считают, - устало попытался объяснить Тарег. - И не отличают обслугу от воинов.

   Он не стал рассказывать, как псина глумливо дышала ему в ухо - запугивая, подпихивая второму зрению видения разоренных вилаятов. Оплывшие стены глинобитных домишек, пересохшие арыки, трупы в стерне. Они прямо как ты в Хорасане, скалилась салуга. Сюда идут тысячи врагов, нерегиль, тысячи! Они такие забавники - прямо как ты. Любят травить людей волками. Только ты уже не охотник, правда? Ну что, нравится быть дичью, а, нерегиль?

   Как ни странно, человек в сером халате согласно кивнул.

   - Вы мне верите? - вяло удивился Тарег.

   - Верю ли я, что гончие Хозяйки чувствуют себя в Медине как дома? Или вы хотите знать, верю ли я, что Хозяйка и ее сестра отнюдь не рады гостям из аль-Ахсы?

   - У вас есть второе зрение? - почему-то сил уже не хватало даже на удивление.

   - Нет, - отрезал человек в сером. - Именно поэтому я беседую с вами.

   - Отпустите его, - кивнул он наконец стражникам. - И оставьте нас. Идите же, я кому сказал...

   Они отпустили и ушлепали по грязи прочь.

   У агента в голосе звучала давнишняя, застарелая, как гниль в запущенной ране, усталость. Тарег, морщась от боли, пошевелил плечами и прижал правый локоть ладонью - почему-то правый локоть болел сильнее.

   Они долго молчали. Шелестел дождь.

   - По правде говоря, нам и тысячи карматов хватит, - подставляя лицо под текущее небо, наконец пробормотал Тарег. - Особенно, если с ними снова придет... она.

   - А откуда вы знаете про аль-Лат? - покосился на него агент.

   - А вот я бы на вашем месте не называл без особой надобности имя Богини, - сердито подобрался нерегиль.

   - И все-таки? Откуда вы узнали, что аль-Лат ходит с карматскими отрядами?

   - Вы прекратите или нет?

   - Откуда вам известно, что аль...

   - Тьфу на вас! Мне сказал один друг!

   - Какой друг?

   - Не ваше дело!

   - Здесь все мое дело. Какой друг мог знать про аль...

   - Человеческий друг! Ибн Тулун Хумаравайх! С вас довольно?!

   - Ах вот оно что, - спокойно отозвался человек.

   И надолго замолчал.

   Потом вдруг коротко взглянул ему в лицо:

   - Да я, в общем-то, наслышан, что у вас на имена прямо пунктик какой-то.

   Странный какой-то агент. Или?.. Да нет, не может быть:

   - А что вы, собственно, имеете в виду?

   Человек устало отер мокрое лицо. С горечью пробормотал:

   - Проклятье. Я ожидал чего угодно, только не этого.

   И вдруг уставился на Тарега красными от бессонницы глазами:

   - Ну и где же ваша хваленая сила, господин нерегиль?

   За воротами взвыла и громко, настырно залаяла собака. Странно, но ни горечи, ни страха - а как же! попался! - он не почувствовал. В сон клонило так, что не оставалось сил даже на любопытство:

   - Как вы?..

   - Как я узнал? Все, что связано с Третьей сестрой - государственная тайна, - процедил агент. - Которую, кстати, очень удобно хранить: бедуины боятся даже тени имени аль-Лат - ну будет вам кривиться... И ни с кем о ней не разговаривают. А тут, судите сами: сумеречник, знакомый с ибн Тулуном, который знает о... обо всем, короче. В аш-Шарийа таких немного. Если они вообще есть. Странно, что вы так быстро проговорились.

   - Так вы не знали, кто я?

   - Я же говорю - я только сейчас все понял.

   - Врете, - наливаясь злобой, прошипел Тарег. - Врете. Или недоговариваете. Может, узнали только сейчас, но вы меня ждали. Именно здесь. Я чувствую ложь, забыли? Не смейте мне врать!..

   - Я не вру, - смерил его взглядом агент. - После того, как марибские идиоты все провалили в аль-Румахе, пошли слухи о воине-сумеречнике, странствующем из кочевья в кочевье.

   - Странствующем? - Тарег поперхнулся смехом и закашлялся.

   - Ну да, - поднял брови агент. - А что тут смешного?

   - Уже неважно, - тихо проговорил нерегиль.

   - Как угодно, - пожал плечами человек. - Ну а потом вы отличились в Хайбаре. Вас опознали - очень быстро.

   - Чем же я так сильно выделился в лаонской толпе?

   - Тем, что держались особняком, - усмехнулся агент. - И вступились за аз-Захири. И за того беднягу, что проткнула ножом лаонская ведьма во дворе Хайбарской крепости.

   - Откуда вы все это?..

   Человек в сером хмыкнул.

   - Впрочем, какая разница, - пробормотал Тарег. - Я должен был предполагать, что в стойбище у вас есть глаза и уши. Что же дальше?

   Агент пожал плечами:

   - К кальб тут же послали гвардейцев. С приказом схватить всех сумеречников. Любого вида, окраса и возраста.

   - А женщины вам зачем сдались? В особенности беременные? - прищурился нерегиль.

   - Женщины? От бедуинов привели только одну беременную сумеречную женщину, - искренне изумился человек. - Во-от с таким животом, правда...

   - Там две беременные женщины. Одну зовут Аирмед, - терпеливо пояснил Тарег. - А с большим животом - видимо, Финна. Ее вообще не было в Хайбаре. Равно как и мужа Аирмед, Киарана. Он незадолго перед тем упал с лошади во время охоты, отшиб бок и остался в стойбище охранять Финну. Так зачем вам понадобились женщины и непричастные? Зачем вам понадобились остальные сумеречники?

   - А вдруг вы поменяли облик? - тонко усмехнулся человек.

   - Вы все-таки недоговариваете. И потом, какой шайтан закрыл ваши глаза и уши в кочевье? Почему вам не сказали, что меня там нет? Меня держали совсем в другом месте, об этом знали все до последного младенца!

   - Я ненавижу бедуинов, - с искренней горячностью признался агент. - Эти ублюдки ненадежны, трусливы и продажны. Кальбиты хотели нажиться на продаже лаонцев и сказали, что прибившегося чернявого уже и след простыл. Сбежал, мол, причем давно. А мутайр тоже хотели нажиться - но как раз на продаже чернявого хали, которого бы потом никто не хватился.

   - Это чистая правда, в особенности про ненадежность, болтливость и продажность. Но не вся.

   - Хорошо, - кивнул агент. - Мы рассудили так. Даже если вам удалось скрыться, вы не оставите своих в беде. И явитесь за ними сюда. В Медину.

   - Так вы знали, что они ни при чем. Вы их... Проклятье...

   Человек вдруг показал зубы в совершенно волчьей улыбке:

   - Вот именно. Проклятье. Мы-то ждали нерегиля халифа Аммара. Огненного смерча и вихря.

   Тарег резко встал и отряхнулся:

   - Я понял. Вы ждали вихря, а пришла помойная собака.

   - А нечего было губу раскатывать, - зло скривился человек. - Нет ничего особенного в этих ваших волшебных делах. Если б по пустыне гулял огненный смерч, к нам бы, сирым, несведущим, не обратились. Обратились бы к магам. Возможно, магам ваших кровей. Но за вами послали гоняться не магов. За вами послали гоняться нас. Проклятье...

   - Я смотрю, вы разочарованы, почтеннейший.

   Человек медленно поднял глаза:

   - Вы не поняли, господин нерегиль. Я не разочарован. Я убит. Я, видите ли, вырос в этом городе. У меня здесь семья. Вся. И пятнадцать, и восемнадцать лет назад мои домашние успели бежать на запад. А когда через несколько лет карматы пошли на Ятриб, вернулись сюда. Нужно же хоть что-то полезное извлекать из своего служебного положения? Тогда у меня были не только сведения, связи и деньги, но и еда. А еще стояло лето. Летом в Хиджазе проще выжить. Или труднее умереть. Но теперь я бессилен. Бессилен. Через пару дней сюда снова придут карматы. И я так понимаю, что еще через пару дней здесь не останется никого. Вот поэтому-то я и спросил: где же она? Где ваша хваленая сила, господин нерегиль?

   - Задайте все эти горькие вопросы вашему Богу, - трясясь от холода и ненависти, прошипел Тарег. - Он лишил меня всего. Если желаете знать, почему, то напоминаю: близится полдень, а с ним время встать на коврик кверху задом и прославить Его милость и мудрость. Если вас удостоят ответа, не забудьте рассказать мне - возможно, я зальюсь слезами раскаяния и благодарности.

   Агент тихонько покашлял в кулак:

   - А я-то думал, что старый болтун преувеличивает ради пущей занимательности рассказа...

   - Вы об аз-Захири? Вот уж праведник так праведник, очень подходит вашей вере, - сжимая кулаки, процедил нерегиль. - Нет у вас хадиса на тему: донеси, донеси, донеси на неверного, донеси на него, чтоб он сдох? А?

   - Юсуф аз-Захири, - очень серьезно ответил агент, - ни на кого не доносил. Он просто поел и немного выпил, кровь ударила ему в голову, и он пустился в рассказы. Он же языковед, помните? Вот и натрепал лишнего. Такие, как он, ради красного словца и суфийского калама ни матери ни отца не пожалеют...

   - Такие люди нужны вам, как воздух, - язвительно улыбнулся Тарег.

   Человек долго смотрел ему в лицо. Потом тихо сказал:

   - Все, что было сказано, останется между нами. Ваше имя - Рами. У них должна оставаться хоть какая-то надежда, как вы понимаете...

   - О, я понимаю...

   - Зря язвите, почтеннейший, - сухо сказал человек и поднялся со ступеньки. - Поскольку мне надеяться уже не на что, я не вижу проку в том, чтобы держать ваших лаонских друзей под замком.

   - Ах вот оно что... - пробормотал Тарег. - Так это вы все придумали, да?

   - Прошу простить мои манеры, - усмехнулся человек в сером. - Моё имя - Абу аль-Хайр ибн Сакиб аль-Мадини. Я возглавляю отделение барида в Ятрибе. У меня есть для вас предложение, господин... сумеречник. Для вас и для ваших друзей.

   - Я могу от него отказаться? - зло осведомился Тарег.

   - Думаю, что нет, - спокойно ответил Абу аль-Хайр ибн Сакиб.

   На самом деле, оба знали, что Абу аль-Хайр проявляет излишнюю скромность. Конечно, он не просто разбирал почту в городе главных ашшаритских святынь. Тарег стоял перед самым могущественным человеком в землях от Хиджаза до самой Куфы.

   - К тому же, - вдруг добавил Абу аль-Хайр, - я не думаю, что Хозяйка позволит вам куда-либо отсюда уйти. Похоже, у нее на вас планы. Мне еще ни разу не приходилось беседовать с богиней, но думаю, предчувствие меня не обманывает: госпожа Манат поможет нам в наших начинаниях.

   - Ошибаетесь. Богиня прислала меня сюда умирать.

   - Тем хуже, - отрезал Абу аль-Хайр. -Пойдемте со мной, господин Стрелок. Мы достаточно потеряли времени в пустых хлопотах. Пора его наверстывать.

   За воротами крепости гончие залились тройным восторженным лаем.


   - ...Здесь у вас как в аду, - пробормотал Тарег, ныряя головой под низкую арку свода.

   Мелкий кирпич стен рябил в прыгающем свете лампы, щербины казались провалами в тьму с непонятной жизнью на дне.

   - Вам уже приходилось бывать в аду, господин Стрелок? - подчеркнуто вежливо улыбнулся глава тайной службы.

   - Я наслышан, - крутанулся на узкой высокой ступеньке Тарег. - Друг рассказал.

   - Ваш друг вернулся из ада?

   - Не весь. Тело, знаете ли, здесь, а душа - там. Так и осталась.

   - Это мне напоминает женщин, которые приходят доносить на мужей: они садятся передо мной за занавеской, и начинают: вот знаете, господин, у моей подруги такое творится в доме, такое творится... Но я-то знаю, что они называются ложным именем и говорят про себя.

   Тихо потрескивал огонек на фитиле лампы. Абу аль-Хайр невозмутимо поправил скрученный из тряпицы стерженек в узком железном носике. За спиной шумно дышали и скрипели кожей стражники. У них путались мысли, и вообще им было как-то не по себе.

   - Я очень надеюсь, - тщательно взвешивая слова, сказал Тарег, - что после смерти вы попадете в особый ад. Для тех, кто берет в заложники невиновных. А потом их убивает.

   - Про такое мне не приходилось читать ни у ибн Туфейля, ни у аль-Газзали. Зато насчет существования ада для клятвопреступников ни у одного богослова нет никаких сомнений.

   - Я не...

   - О, безусловно. Вы совершенно ни в чем не виноваты. Кто же, в самом деле, мог предположить, что в стойбище кальб вас уже и след простыл? Кстати, ничего из того, что вы собираетесь сейчас сделать, не облегчит участи ваших друзей.

   Уходившая во тьму спиральная лестница терялась в темноте.

   - Нам еще долго спускаться, господин Стрелок. Вы готовы идти вниз? Ну вот и прекрасно.


   ...Грохнула решетка.

   - Точно, как в аду, - пробормотал Тарег.

   И пригнул голову - дверной проем нависал низко, очень низко. Мелкие кирпичики арки рябили раскинутым веером. Где-то в темном тупике коридора капало. Оттуда несло немыслимой вонью, хорошо, туда не доставал свет лампы, мало ли что там... Хотя, понятно что там - солдатский нужник.

   - Амаргин? Амаргин?.. Финна?..

   Внутри стояла влажная, с ног бьющая спертым воздухом духота. Звякнуло, зашуршало.

   Огонек лампы тут же забился, как в агонии, - ему тоже стало нечем дышать. Пришлось поднять светильник повыше, и Тарег долго видел только лучистый ореол маленького света и свой болтающийся рукав.

   И вслушивался в колышущуюся густую темень. Дыхание? Сколько их здесь?

   - Амаргин!..

   Боязливо поглядывая, по стеночке, бочком, пролез каид с факелом, за ним еще гвардеец. Дохнуло ледяным сквозняком, всякое пламя легло на бок, засвистело, чадя и плюясь искрами.

   - Амаргин?!..

   - Он не слышит, Рами.

   - Сенах? Я не вижу, ты где?..

   - Я здесь, иди на голос.

   До того, как Тарег нашел голос, свет нашел стену, а у стены свет нашел всех.

   Щурясь ослепленными глазами, Сенах поднял грязное лицо и насторожил уши. Он единственный сидел, как-то по-собачьи, опираясь на солому закованными руками.

   - Где Финна?

   - А где мне быть? - слабо фыркнули чуть дальше в темноте.

   - Аирмед?

   Молчание.

   - Аирмед? Где ты?

   Попытавшись предостерегающе приподнять ладонь, Сенах брякнул цепью:

   - Не кричи. Их нет больше. Ни Аирмед нет, ни Киарана...

   - Как же так?! - резко обернулся Тарег к главе тайной стражи. - Вы же говорили, что приказали...

   Абу аль-Хайр почему-то не обнаруживался за спиной. Пятился лоснящийся от пота, утирающий чубатую голову гвардеец. Куда подевался начальник тайной стражи?..

   - Рами?...

   Сенах смотрел удивленно.

   - Как так вышло? Где они?!..

   Лаонец помотал неровно, по-арестантски стриженой головой:

   - Они... по пути... оба. В стойбище нам подмешали какую-то дрянь в еду. Сонную. Гашиш, что ли...

   - Бандж, - отозвался откуда-то от дальней стены голос Лейте. - Хотя...

   - ... не все ли теперь равно, - закончил за него Сенах и закашлялся.

   У его бока кто-то зашевелился, из вороха соломин и непонятно чего поднялась растрепанная голова. Аллиль.

   - Амина жива, - быстро сказал Тарег.

   - Плохо, - помигал глазами на яркий свет Аллиль. - Плохо.

   - Нет-нет-нет... Ее... она сейчас в безопасности. Не правда ли, господин Абу аль-Хайр?

   Тут он опять обернулся, ища глазами начальника тайной стражи:

   - Вы не могли мне соврать! Я сам слышал приказ!

   Утирая текущие потом морды и странно косясь, гвардейцы упятились к растворенной толстой решетке.

   - Рами?..

   - Да?

   - Зачем ты здесь?

   - Как они умерли?

   Сенах вздохнул:

   - Ну, раз ты хочешь знать... Нас взяли сонными. Опоили дрянью и повязали. А по пути у Аирмед началось... кровотечение. Дрянь ведь... Она умерла. Киаран бросился на стражу, и его убили. Теперь ты все знаешь. Зачем ты здесь?

   Голос Абу аль-Хайра насмешливо протянул из-за плеча:

   - Действительно, зачем вы здесь, господин Стрелок? Может, время пасть на колени и покаяться? Трое душ на вашем счету, как никак. И выживет ли Амина - непонятно. А господин Аллиль супругу не переживет, как вы понимаете...

   - Покаяться?

   Развернувшись, Тарег встретился все с той же волчьей усмешкой:

   - О нет, вы меня не так поняли, господин Стрелок. Покаяться перед друзьями, не перед Ним. Так, мол, и так: проявляя благородство стремлений и высокий склад ума, я от души брыкаюсь и бегаю от халифского фирмана. За что у меня отнята Сила, но я не в обиде. Правда, теперь я никого не могу защитить и через пару дней из-за этого карматы сотрут с лица земли город, но кому какая разница - у меня ж благородство души завсегда на первом месте.

   - Лжете! Здесь нет никакой связи!

   - В самом деле? Ну, тогда они точно не обидятся: не все ли равно, когда умереть? До взятия Медины или после? Да и вам, по всему судя, не до арифметики. Ну еще пара душ отлетит в небеса на очередном кривом изгибе вашей судьбы - какая разница, в самом-то деле? Вокруг вас давно толпами все гибнут, что ж вам, головой да в воду? Давайте, идите, объясните Амаргину суть нашей сделки. Он наверняка скажет спасибо: а как же, по вашей милости он сюда попал, по вашей же и вышел...

   - Лжете! Снова лжете! Вы схватили их... подло! Вы имели право делать все что угодно со мной! Со мной! Не с ними!..

   - Рами?..

   Тарег крутанулся обратно. Сенах смотрел на него совершенно круглыми глазами.

   - Где Амаргин?

   Лаонец испуганно поморгал.

   - Где он?

   Сенах недоверчиво покосился - а потом кивнул куда-то в темноту.

   Через несколько шагов там обнаружился Амаргин. Свернувшийся в калачик спиной наружу. С очень плотно закрытыми глазами. На мочке уха и на щеке до сих пор чернела кровь от выдранной серьги.

   - Я должен сказать тебе правду, Амаргин.

   Веки не дрогнули.

   - Это я во всем виноват. Это из-за меня вас схватили. Они охотились за мной, а взяли вас.

   - Рами?..

   Обернувшись, он увидел огромное круглое брюхо. Финна грустно улыбнулась, на верхней губе блеснул пот:

   - Амаргин не слышит тебя, Рами. С тех пор, как увели Амину, он ни с кем не разговаривает. Сенах правильно спросил: зачем ты здесь? Не каяться же ты сюда явился, правда?

   Нужно было решаться. И говорить правду.

   - На Медину идут карматы. Несколько тысяч. Если прорвутся и дорвутся, здесь не останется ни одной живой души. Нам предлагают взять оружие и встать на стены или...

   - Да можно и без "или".

   Этот голос он не знал. Говоривший сидел у дальней стены, и разглядеть его не получалось. А он, меж тем, кашлянул и договорил:

   - Лучше умереть в бою, чем здесь или на площади. Я согласен.

   - А тебя-то кто спрашивал?! - рявкнула Финна.

   Живот ее бурно заколыхался. Подслеповато щурившийся Аллиль наморщился, как на тухлую капусту. Финна свирепо ощерилась:

   - Нам только ублюдков Аллеми под рукой не хватало...

   - Ашшариты предлагают этот выбор всем пленным, - быстро сказал Тарег. - Ваша клановая вражда их не интересует.

   - А нас очень даже интересует, - мягко присоединился к разговору Сенах. - Аллеми всегда держали руку Этайнов, а как Этайны обошлись с нами ты знаешь, правда?

   - Я не буду сражаться рядом с Аллеми, - прошипел Аллиль.

   - Я тоже, - подал из сумрака голос Лейте.

   Из темноты у дальней стены донеслось презрительное фырканье.

   - Отлично... - пробормотал Тарег. - Просто замечательно...

   И рявкнул:

   - У вас вместо страны хлам! И в головах хлам!!!.. Как вы можете...

   - Заткнись, аураннский умник! - это заорали со всех сторон.

   - Вас всех должен забрать шайтан! - заволновался Тарег, сбиваясь с правильного ашшари. - А здесь подохнуть всем вместе очень приятно?!.. Вы много раз бараны!

   - Предатель! Предатель крови! Ты спутался с айсенами!

   Тарег задохнулся от негодования. Ор нарастал, взбешенные лаонцы поносили его на своем наречии на все лады. За несколько дней общения Тарег неплохо разобрался в их языке, и доступность смыслов сейчас оказывалась совсем некстати - ну не бросаться же на них с кулаками, в самом-то деле...

   И вдруг откуда-то снизу прозвучало тихое, но внятное:

   - Ну и долго мне еще молчать?

   Вопли из хора превратились в разрозненные выкрики, выкрики стали реже, а потом и вовсе стихли. Последнего крикуна явно ткнули в бок, принуждая замолкнуть.

   - Я пытался медитировать, - продолжил Амаргин. - И уйти после медитации в Великую Пустоту. Но когда над ухом орет всякая шпана, какая тут медитация?! И я спросил себя: тебе это нужно? Нужна тебе такая медитация, Амаргин? И я ответил себе: нет! Такая - не нужна!

   Глава клана Гви Дор, сопя и позвякивая кандалами, медленно сел. И обвел всех мрачным взглядом:

   - Безобразное неуважение к горю и к старшим.

   Кругом зашелестели извинения.

   Амаргин обиженно сопел еще некоторое время. Потом сказал:

   - Вы - невоспитанная, не знающая приличий и манер шпана. И вы действительно дураки - правильно Стрелок сказал.

   - Но...

   - Молчать!..

   Аллиль замолчал.

   - Вот ты, Лейте. Ты сидишь здесь больше недели, и все это время ты хлебал из одной чашки с ним, - и Амаргин кивнул в сторону вздохнувшего в темноте вражину из клана Аллеми, - и с ним! - видимо, там сидел кто-то из другого враждебного клана, название которого Тарегу не удалось разобрать во всей этой лаонской трепотне и дребедени.

   Лейте, между тем, что-то пробурчал в ответ.

   - Да ну? - гаркнул в ответ Амаргин. - Разные вещи, говоришь? В жопу себе засунь эту разницу, Лейте! Есть из одной посуды ничем не лучше, чем драться бок о бок!

   - Я тоже так думаю, - вставил свое слово Тарег.

   Ему даже показалось, что лаонский выговор у него вышел вполне сносным.

   - А ты вообще помолчи, ты чужак и права голоса не имеешь, - строго оборвал его Амаргин.

   - Да идите вы все к шайтану! - пробормотал нерегиль на ашшари.

   Амаргин, между тем, выпятил губу и осмотрел всех.

   Неожиданно Тарег сморгнул и открыл глаза для второго зрения. В Медине хен ему отказало, и вдруг, ни с того ни с сего, здесь вернулось...

   В сером неярком свете призрачного мира подвал казался умытым и четким, как квадрат во время урока геометрии. По стенам колыхались, развеваясь волосами и полыхая белесым пламенем, тени лаонцев. Их оказалось - о боги, как много, - тринадцать? Нет, вон еще кто-то... и еще кто-то... шестнадцать, шестнадцать душ...

   - Вот что я вам скажу, молокососы, - сурово высказался Амаргин. - Хватит верещать и терять попусту время. Что было - то было. А сейчас пришло такое, что пора отложить все в сторону. Навсегда.

   Рвущиеся под ветром хен тени явственно вскинулись. Амаргин невозмутимо продолжил:

   - Но и ненадолго. Если Стрелок прав, то отряд из пары тысяч карматов не оставит от этой убогой деревни камня на камне. Мы так и так через пару дней погибнем - и все наши распри канут в Великую Пустоту вместе с нами. Но эти пару дней мы будем наслаждаться хорошим боем и сумеем забрать с собой не одну человеческую свинью. Что скажете, господа?

   - Да... да... да... ты прав, Амаргин... - закивали и зашелестели тени.

   - Скажи айсенам, что мы согласны на их условия, Стрелок, - посмотрел Амаргин ему в глаза.

   Они были желтыми и стеклянными, как у набитого соломой барса в мастерской чучельника. За ними клубилось страшное, черное, горькое, как мышьяк, горе. Лаонец понимающе скривил губы - мол, я знаю, что ты видишь, но мне все равно, - смигнул и отвел взгляд.


   На улице чествовали аль-Хатиба аль-Куртуби. Именитый богослов продвигался в толпе неспешно, кивая избранным и изредка протягивая руку в благословении.

   Наблюдавший за процессией Абу аль-Хайр сидел высоко над улицей, и хорошо видел, как кивала и поворачивалась белая чалма муаллима, медленно сплавляясь по реке из людских голов. Ученый муж ехал верхом, смирного мула в простой кожаной сбруе держал под уздцы старый невольник в хлопковом халате. Другой нес курильницу - прежде чем начинать преподавание хадисов, аль-Хатиб расчесывал бороду и просил обойти его с благовониями и молитвой. Третий невольник, державшийся у правого стремени богослова, тащил стопку бумаги и деревянный ящик с письменными принадлежностями.

   Толпа восторженно орала и толкалась как оголтелая: к аль-Хатибу протискивались отцы семейств - коснуться рукава, это считалось хорошей приметой. Четвертый невольник, крепкий зиндж с непокрытой курчавой головой - он выступал у левого стремени - высоко поднимал толстую палку. Чернокожий грозил особо ретивым почитателям святого шейха - тягая за полы халата и дергая за рукав, те могли стащить аль-Хатиба с седла. Не пробившиеся к мулу довольствовались тем, что перли напролом по обе стороны, словно косяки рыбы в бурной реке: верующие надеялись собрать пыль в месте, которого коснутся сандалии шейха, тот ведь доедет до Масджид Набави и спешится, и пройдет к ступеням. Пыли перед мечетью много. Да и грязи прилично, на всех хватит.

   Начальник тайной стражи морщился, вспоминая слова главы столичных мутазилитов, ибн Сумама. Тот, как рассказывают, произнес, глядя на бегущих к пятничной молитве людей: "Смотрите, вот скоты, вот ослы! Смотрите, что этот ашшарит сделал с людьми!" Видел бы брезгливый мутазилит, порицавший Али и невежд, что творится здесь - столица показалась бы ему обителью просвещения и домом мудрости. Подумать только, его, Абу аль-Хайра, родной город, еще называют Медина Мунаввара, Город Освещенный, город света. Да уж, тут один отчаянный одиночка предложил список Книги с разночтениями. Рукопись сожгли, а самого любознатца хотели повалить в костер, чтоб сгорел вместе с еретическими бумажками, да стража отбила. Бедняге дали сотню плетей и изгнали из города - легко отделался.

   А ведь говорили, что в столице в одной из мечетей квартала аль-Зубейдийа диктует лекции один шейх, который учился у самого Рукн-ад-Дина аль-Харати. Так вот этот учитель говорит не о разночтениях, а о дописках и прибавлениях к самой Книге! Слышали бы это здесь, в Медине...

   Тем временем к аль-Хатибу пробился дервиш с десятком плетеных из роз веночков. Женщин к богослову не подпускали - шейх боялся оскверниться нечистым касанием, так что почитательницы передавали венки для благословения с доверенными лицами.

   Чайхана, в которой сидел Абу аль-Хайр, лепилась ласточкиным гнездом на древнем высоком фундаменте - чего, никто уж и не помнил. Здоровенные тесаные каменные блоки выступали из пыли и грязи на все шесть локтей, так что можно было тянуть чаек из мутного стакана и посматривать на все сверху, не опасаясь, что кто-то из толпящихся оступится и сквозь занавески рухнет к тебе на циновку.

   Еще сюда не долетало ничего из того, что разбрасывали в честь богослова купцы и ремесленники: Абу аль-Хайр, хмурясь, смотрел на то, как в воздухе над толпой вьются розовые лепестки, мелькают, перелетая по дуге, орехи, курага и кусочки пахлавы. Люди визжали и подставляли рукава и полы халатов, дети верещали, ползая под ногами взрослых в растущей давке. Возможно, то была последняя курага из запасов торговцев, но кто ж думает о бережливости и осаде в такой святой миг...

   - О шейх! Башмачники Святого города приветствуют тебя, о слава ханбалитской школы!

   О нет. Нет.

   Над головами россыпью взлетели туфли и сандалии. Толпа качнулась и вздыбилась сотнями рук. Завизжал ребенок, на которого все-таки наступили. Справа спины в полосатых халатах сошлись кружком - начиналась драка.

   Белый купол чалмы аль-Хатиба качался уже далеко впереди, но давка и рев только нарастали.

   Раздался треск, тростниковая занавеска проломилась, и на расстеленное перед Абу аль-Хайром полотенце шмякнулась длинная кожаная туфля.

   - Таа-к, - тихо сказал себе начальник тайной стражи.

   Сегодня все не задалось с самого утра. Следовало еще ночью понять, что ничего хорошего не ждет Абу аль-Хайра ибн Сакиба в этот дождливый осенний день.

   Ибо ночью, вернее, под утро, жена устроила ему натуральную выволочку. Нет, конечно, Утайба права: так не годится. Это против законов и против обычаев. Но что он мог с собой поделать?

   Ночью, дав ему излиться, жена быстро уснула, а ему захотелось еще раз. У стены спала рабыня из комнатных невольниц, молодая, статная, ибн Сакиб давно на нее заглядывался. Абу аль-Хайр зашел к женщине за занавеску, лег и насладился ее фарджем. Печати у девки не оказалось, но он не расстроился: рабыню он брал не для постели, а работницей, и потому насчет девственности у торговца не любопытствовал. Женщина была из бедуинов, продали ее еще в детстве, но дурёха так и не пообтесалась в городе: завернув ей рубашку, Абу аль-Хайр нащупал столько волос между ногами, что пришлось раздвигать все пальцами, чтобы ввести зебб. Зато баба оказалась гибкой и податливой, с крепкими, торчащими еще грудями - видно, что не рожала. Утайба после третьих родов совсем раздалась, стала рыхлой и вялой. А эта покусывала ему зажимающие рот пальцы - Абу аль-Хайр опасался, что рабыня закричит и рабудит жену - поддавала бедрами и сильно сжимала промежность, прихватывая зебб то у самого основания, то у кончика. От бабы пахло козлятиной и потом, но фардж у нее оказался выше всяких похвал - упругий, мгновенно влажнеющий, сильный и узкий. Не то что у Утайбы, да, после третьего ребенка там стало как в мешке, никакого удовольствия. Такой фардж он пробовал только у одной ятрибской певички - молоденькой, она принимала мужчин всего-то около года и между бедер у нее все еще было тесно и жарко, не то что у бывалых шлюх, у которых внутри чувствовалась проторенная множеством верблюдов дорога. К тому же, поднаторевшие в своем искусстве певицы выгибались, сжимались и постанывали по привычке, без всякой страсти. А той ятрибочке было еще взаправду больно, она попискивала, особенно когда Абу аль-Хайр начинал мять ей груди. Вот и рабыню он тискал как следует, лизал торчавший из кулака сосок и изливался раз за разом. За этим-то проснувшаяся Утайба его и застукала.

   Жена орала так, что слышали, наверное, все соседи. "В одной комнате! В одной комнате!" Да, так не годилось, по закону нельзя было совокупляться с женщиной, не отпустив предыдущую. Тьфу ты...

   Не зря рассказывали, как один суфийский шейх порицал своего ученика за подобные дела. Тот, путешествуя, остановился с тремя женами в карван-сарае. И когда пришло ему желание, он соединился с женой. Та уснула, и ему снова пришло желание, и он соединился со второй женой. И снова женщина уснула, и снова пришло ему желание, и он соединился с третьей. А наутро прибыл он к шейху, и тот сурово отчитал его за содеянное ночью. И ученик воскликнул: "О шейх! Откуда у тебя это знание?" И шейх ответил: "А кто, ты думаешь, лежал в комнате на пятой постели?".

   Размышляя таким благочестивым образом, Абу аль-Хайр поднял туфель и осмотрел его. Великоват, да и кому нужен башмак без пары? Отведя в сторону прорванную тростниковую занавеску, он прищурился и запустил туфлем в одного из учеников богослова - с напутствием:

   - Вот тебе приветствие от мутазилита и ученика аль-Джахиза!

   Муриды аль-Хатиба как раз шествовали мимо: важные, кивающие головами, некоторые придерживали накладные бороды. Старик славился строгостью нрава и, дабы не вводить ни себя, ни слушателей в соблазн, не допускал на занятия в масджид красивых юношей. Так что особо смазливым отрокам приходилось навешивать на лицо трепаную паклю пристойной длины.

   Туфель попал в цель: мурид, получивший по темечку, взвыл и схватился за голову. Вокруг него тут же завертелось, закрутилось в суматохе и воплях: кто-то нагибался за башмаком, кто-то воздевал руки и потрясал кулаками, чей-то ребенок ту же ухватил туфлю и подкинул ее вверх - и вот тут-то и началась подлинная свалка. Видимо, многие верующие сегодня искали пару к уже пойманному башмаку.

   Удовлетворенно хмыкнув, Абу аль-Хайр опустил занавеску.

   Точнее, он хотел уже опустить занавеску, как... Бац!

   - О Всевышний! - жалобно воскликнул начальник тайной стражи.

   Щель между плетеными полотнищами уже смыкалась, когда в нее влетел довольно большой миндальный орех. Орех угодил ибн Сакибу прямо в лоб, отскочил и сбил набок маленький стакан с чаем.

   - Таа-ак, - созерцая растекающуюся по полотенцу лужицу, сказал себе Абу аль-Хайр.

   Воистину, не следует человеку пытаться обмануть Всевышнего - ибо обманет его Всевышний и воздаст ему сторицей за неразумие.

   - Господин?.. - тихо позвали за спиной.

   - Говори, о Хусайн, - отозвался он, поворачиваясь в сторону невольника.

   Тот степенно устраивался рядом с его циновкой прямо на земляном полу. Остальные посетители чайханы делали вид, что совершенно не замечают начальника тайной стражи и его доверенного раба.

   Хусайна в Медине знали хорошо, очень хорошо. Мало кто из именитых жителей не имел с ним дел, а те, кто не имел, хотели бы завести полезное знакомство. Абу аль-Хайр подозревал, что его собственные сведения о состоянии невольника не так точны, как ему хотелось бы. Вроде бы получалось, что верткий шамахинец сумел припрятать около пятисот тысяч динаров - это не считая поместья под Ахвазом и пары домов в Куфе. Ну, и стоимости утвари, ковров, невольников и рабынь в ятрибском доме. Когда город отстраивался после карматского налета, Хусайн развернулся вовсю: и участками спекулировал, и припасы втридорога сбывал, и сведениями об именитых гражданах торговал, не стесняясь. Один раз его уже брали по обвинению во взяточничестве и казнокрадстве: увезли в Куфу и там поместили в дом Имадуддина ибн Имада, в прошлом законоведа, а теперь старшего катиба наместника. Пытали Хусайна на дыбе и у столба на солнце, требуя отписать казне имущество - тогда-то и выянилось, сколько и где у него зарыто горшков с золотыми, сколько сундуков отдано на хранение, а сколько вложено в торговлю. Однако Абу аль-Хайр готов был дать на отсечение правую руку - это лишь треть истинного состояния ушлого шамахинца. Ну или половина. Остальное записано на подставных лиц и раскидано по квитанциям и чекам у менял и ханьских ростовщиков.

   Хусайн... впрочем, какой Хусайн. Смуглого, вислоусого парса звали Гамидом, это Абу аль-Хайр дал ему имя дяди Пророка - называть так нового раба считалось к удаче. Так вот, вызволить наглого плутишку оказалось непросто: прошлое шамахинца, тогда еще Гамида Шахин-оглы, не говорило в его пользу - ибо походило на старинный роман с приключениями. Разбойничьи налеты, мятежи, измены - шамахинская, короче, история. С длинной бунтовской предысторией - отец, дед и братья Гамида казнены были двадцать три года назад после подавления очередного восстания в Фарсе. Гамид, младшенький, пересидел у родственников, а потом с рвением взялся за семейное дело. Айяр из него вышел никудышный, после трех лет разгульной жизни он угодил в тюрьму. Потом оказался на невольничьем рынке, потом в поместье под Васитом - работал на водяном колесе. На его удачу, семь лет назад Абу аль-Хайр заехал в то поместье погостить - ну и взять под стражу хозяина. Перед отъездом. Гамид подсуетился: сговорился с доверенной рабыней господина, выведал, где тот держит драгоценности и наличные - ну и сдал всё Абу аль-Хайру. Когда имущество казненного по обвинению в сговоре с карматами господина пошло с молотка, ибн Сакиб перекупил умника. Так Хусайн и стал Хусайном.

   Наместнику Куфы, тем не менее, пришлось вернуть плута Абу аль-Хайру вместе с подробной описью шельмовского имущества - еще бы он не вернул. Ибн Сакиб послал наместнику домашнюю туфлю его любовницы - туфля как туфля, на первый взгляд. А на второй - как ни крути, то была туфля младшей жены уважаемого куфанского кади. Поэтому наместнику пришлось отказаться от доли в имуществе пойманного с поличным казнокрада, от самого казнокрада и вообще от всяких воспоминаний об этом досадном эпизоде. А Абу аль-Хайр в ответ любезно забыл о том, что за прелюбодеяние любовникам предусматривается суровое наказание - либо сбрасывание со скалы, либо побивание камнями в яме, если уж рядом никак не отыскивается скала.

   Так вот, бритый усатый парс сидел на полу у циновки ибн Сакиба и таращился на своего господина хитрыми сомиными глазками.

   - Ну? - нетерпеливо понукнул его начальник тайной стражи. - Нашли старика?

   - Да, господин, - угодливо поморгал глазками Хусайн.

   - Он что, и впрямь забыл дорогу в дом почтеннейшего ибн Мамдуха? Или уж сразу потерял голову? - со вздохом облегчения решил пошутить Абу аль-Хайр.

   Сегодня неприятности воистину преследовали его. День начался со ссоры с женой, продолжился встречей нерегилем халифа Аммара, оказавшимся самым обычным - только очень потрепанным и тощим - сумеречником. К тому же нерегиль, как выяснилось, был явно не в себе.

   "Спятило ваше чудо-юдо, как есть спятило", хихикал в усы Хусайн, рассказывая, как там было дело в подвале крепости. "Пока по лестнице спускались, думали - все, щас вязать будем. Сам с собой разговаривал, руками махал, крутился, от теней шарахался. Натерпелись мы, я вам скажу, господин мой, вперед надолго: бормотал он, башкой мотал, и все, главное, адом грозился, тварь неверная".

   Впрочем, не то чтобы безумие или бессилие нерегиля сильно подивили Абу аль-Хайра. Он, конечно, в детстве наслушался страшных сказок про Величайшее Бедствие и про то, как опрокидывал города страшный аль-Кариа. Чего только в тех историях не было - и страшный говорящий меч, и волшебный крылатый конь бледной масти, и чтение мыслей. Ну и, конечно, самая страшная сказка - о поединке со святым Али ар-Ридом. Как вошел аль-Кариа во дворец с полчищем джиннов и демонов, и шайтаны хвостами опрокидывали стены, и падали один за другим храбрые воины от огненного дыхания и серного смрада. И у ступеней трона встретил святой праведник сумеречную тварь кроткой молитвой, и аль-Кариа склонился перед ним по воле Всевышнего. И тогда разверзлись плиты пола, и полыхнуло огнем, и вышел сам Иблис, потрясая всеми семью своими крысиными хвостами. И Али ар-Рид произнес такую молитву: "Нет воли, кроме воли Всевышнего, и если листок с моим именем упал уже у подножия трона Господа Миров, то так тому и быть". И тогда встал перед иблисом ангел Джабраил и сказал: "Нет у тебя власти над сим праведником". И превратил Али ар-Рида в белое голубиное перо, положил его в складки своих одежд и исчез в лучах света. А аль-Кариа проклял и сказал: "Твое время истечет через семь и семь лет, о враг Всевышнего". И точно, через семь и семь лет во дворец к халифу пришел святой шейх и избавил повелителя верующих от страшной твари, запечатав ей лоб сигилой Дауда ибн Абдаллаха.

   Да уж, бабушка часто его пугала - "не будешь слушаться, придет аль-Кариа, заберет к себе в дом!". Вот только Абу аль-Хайр давно уже не ребенок, чтобы верить страшным сказкам. Аль-Джахиз учил, что следует отделять грубые вымыслы от поверяемых разумом истин. Все эти простонародные рассказы про Тарика - от невежества. Пусть глупцы верят в печень кита, который держит на себе землю, и в рог дьявола, и в то, что камень каабы некогда был белым, а язычники сделали его черным, и в свиток откровения о кормлении грудью, который якобы лежал под кроватью Сабихи и который сжевала овца - да мало ли небылиц донесли до наших дней доверчивые передатчики хадисов.

   Нет, сумеречников, конечно, не зря называют маджус, магами. Отвести глаза, заморочить видениями, погадать о будущем - это сумеречники могут. Но россказни про выходящие из берегов реки, джиннов и обрушенные одним взмахом меча ворота и стены - увольте.

   Так что нерегиль не зря не стал распространяться о своей хваленой силе, только глаза опустил - не виноват же он, право, в том, что люди столько насочиняли. А что этот самийа безумен, причем изначально - так то для человека, давшего себе труд почитать не сборники-адаба, а исторические труды, никакой не секрет. Он, ибн Сакиб, верил Мискавайхи, когда тот цитировал легендарный труд Яхьи ибн Саида: мол, нерегиль повредился в уме еще на западе, пока пребывал в плену у врагов.

   Обидно, что он, Абу аль-Хайр, позволил себя увлечь безумной надежде - но нынешние времена настолько безумны, что никакая надежда не кажется в них чрезмерной. Обидно и то, что надежда не оправдалась.

   Но, как говорится, лучше воробей наличными, чем павлин в кредит. Скоро на счету в городе будет каждый меч. Карматы, доносили лазутчики, уже разоряли стойбища таглиб. Поговаривали, что слухи о гибели шейха Абу аль-Хайджа - истинная правда. Жаль, если так. Хороший был воин и на редкость порядочный человек.

   С той стороны, где сидел Хусайн, донеслось вежливое покашливание. Что-то он задумался, забыв про беседу:

   - Так где, говоришь, пребывал наш почтенный гость?

   - В Куба-Масджид, - хихикнул невольник. - Прятался в кладовке для бумаги и письменных принадлежностей.

   - С чего бы это? И где он сейчас?

   - А там же и сидит, господин, как тушканчик в норе, и носу не кажет!

   - Что это на него нашло? Или он так же безумен, как самийа?!..

   Ну вот, теперь и это - да помилует нас всех Всевышний...

   Юсуфа аз-Захири хватились совсем недавно - когда оторались на военном совете и пришло время приступать к действиям. За стариком послали, и обнаружилось - пропал великий языковед и знаток грамматики! Нет его ни в доме почтенного кади Исы ибн Мамдуфа, ни в масджид, где еще вчера собирал он слушателей в такой большой кружок, что каждому входившему говорили: "Повернись лицом к собранию!". Агенты с ног сбились, но повезло - поди ж ты, пройдохе Хусайну. Надо же, отыскал старикана...

   - Ну?!..

   - Почтенный шейх, - странно замялся невольник, - говорит, что не выйдет оттудова ни за что, ибо опасается мести соперников.

   - Что?!..

   - Да вроде как почтеннейший наставник ар-Руммати пустил в городе слух, что почтеннейший аз-Захири вовсе никакой не му'аддиб, а вовсе даже и му'аллим аль-куттаб.

   - Тьфу ты как скверно...

   Ну и денек! Ну и денек!

   - И что, все поверили, что Юсуф аз-Захири учил не в знатных домах, а в презренной школе?! За прокисший хлеб?

   - Не извольте гневаться, о господин, но только теперь по всей Медине бегают шайки учеников ар-Руммати и ибн Хабиба, поносят шейха и обвиняют его в занятиях презренным ремеслом - да накажет этих юнцов Всевышний за распущенность и злоязычие и возведение напраслины на брата по вере!

   Недооценил он старикашек, ох, недооценил... Как быстро они объединились, грамматист и законник, перед лицом чужака-соперника! И какая изощренная клевета! Ибо все правоверные знают: к принесению клятвы не допускаются люди, отдающие напрокат животных, ткачи и моряки, а клятва носильщика и школьного учителя имеет лишь половину законной силы. О Всевышний! Какое коварство!

   - А что почтеннейший кади, у которого гостит шейх?

   - Достойнейший ибн Мамдуф велел выкинуть все вещи шейха из своего дома и послал слуг отыскать его и отобрать всю подаренную одежду... - горько потупился Хусайн. - Сейчас они тоже бегают по всей Медине и размахивают списком изречений ибн Хабиба! А там, как ты знаешь, о господин, есть и такое: "Если ты спрашиваешь кого-нибудь о его ремесле и он ответит: школьный учитель! - бей его". Вот они и гоняют по городу с палками, штоб шейха побить...

   - Мда...

   Воистину, за подобные обвинения - аз-Захири - школьный учитель! о Милостивый! - следовало бы привлекать к суду. Школьный учитель! Школьный учитель! Да кто ж не знает этого места из "Табаката" ибн Хаукала, где он обрушивается на невежество жителей Мавераннахра: "Ежедневное поедание лука сделало их слабоумными, и потому они видят вещи не такими, каковы они на самом деле! К этому относится и то, что они считают своих школьных учителей - а их там свыше трехсот - самыми благородными и самыми важными мужами и выбирают их судебными заседателями и доверенными лицами. А ведь хорошо известно, сколь ограничены разумом школьные учителя, сколь легковесен их мозг, что они прибегли к своему ремеслу только из страха перед войной и из трусости перед сражением".

   - Пойдешь ко мне домой, скажешь госпоже, чтоб вынесли тебе абайю. С той абайей пойдешь в Куба-Масджид, навертишь на шейха и в таком виде приведешь его к водосбору на той же площади. Да, передашь госпоже, чтоб вынесли тебе ящик с письменными принадлежностями. Да чтоб чернил там было побольше. Понял?

   - Да, господин.

   - Исполняй.

   С улицы нахлынула новая волна ора и визга. Да что ж такое, а теперь кто едет?

   Из-за колышащихся драных занавесок долетали отдельные, особо пронзительные вопли:

   - Всевы-ыышнии-ий! Грядет День суда и отделения праведных! Совершите покаяние, правоверные! Совершите последнее омовение и наденьте ихрам!

   Сколько же их развелось в последнее время, этих дервишей, кликуш, знахарей, побирушек, гадальщиков, астрологов, прорицателей и прочего сброда, выманивающего последние деньги из легковерных дураков. Особо злостных Абу аль-Хайр приказывал бить плетьми перед ступенями масджид и выгонять из города на западную дорогу. Без припасов. С остальными справлялся шихна. Амр аль-Азим не был склонен к человеколюбию, и потому приказывал вырезать языки всем крикунам, накликивающим скорый конец света.

   В прорехах тростниковых занавесей трепалось неяркое серенькое небо. Голос надрывался:

   - Совершите тауба, совершите покаяние, омойте себя!

   Нестройный крик рос, как волна, перекрывая заунывные возласы одержимца. Откуда-то издали донесся женский визг. И отчаянные, заполошные вопли.

   Так звучит паника.

   Посетители чайханы недоуменно переглядывались, кто-то встал с ковра и пошел было к арке, за которой колыхались чахлые акации внутреннего двора. Оттуда донесся слаженный топот сапог.

   Два айна, не таясь и не смотря по сторонам, влетели в комнату. На перекошенных лицах застыл страх.

   Абу аль-Хайр медленно поднялся, шагнул к занавескам и поднял плетенку.

   К востоку от города еще утром голубело ясное небо - дождило лишь над Мединой.

   Теперь там не было неба. Желтая, дурного, рвотного цвета туча пыли клубилась и росла - выше облаков.

   Под ногами карматов пылила Ула.

   Посреди улицы, прямо в месиве грязи на коленях стоял голый худой человек с исполосованной плетями спиной. На бедрах болталась серая от ветхости повязка истрепанного ихрама. Запавший рот щерился гнилыми зубами, редкая бороденка свисала клочьями. Он тянул к небу скрюченные худые руки и жалобно, тоненько выл. В стеклянных глазах на запрокинутом лице отражалось пустое серое небо.

   - Идут!!! Идут! Гулы! Гулы-ыыы-ииииии! - вдруг завизжал безумец и затыкал пальцами куда-то вдаль. - Страшно, страшно, страшно, аааааа!!!...

   Толпа стремительно редела. Озираясь то на сумасшедшего, то на растущую в небе тучу, люди пятились, вскрикивали и подвывали, пытаясь залепить ладонями бессмысленные, пустые от страха глаза.



Хайбарский оазис, два дня спустя | Мне отмщение | Водосбор у Куба-масджид, ночь следующего дня