home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню







дворец Умм-Каср в окрестностях Басры, ночь следующего дня

   Блуждающую среди рисовых полей речку называли Шатт-аль-Араб. По ночному времени вода стояла низко, в заслонках отводных канав мягко журчало.

   Под высоким, ярко-звездным безоблачным небом разгороженные гривками травы озерца шли мелкой черноватой рябью. С моря дул вечный ветер. Он дергал за какие-то странные ленты, висевшие на деревянных шестах - на ровно расчерченных травяных межах то и дело торчала такая палка. Зачем?

   Лодка с деревянным грохотом ударилась о ступени причала.

   Абу аль-Хайр вздрогнул. Ну что ж, вот она, твоя ночь удачи, о Абу Хамзан.

   Судьба не Бог, ей не подчиняйся, говорят бедуины. Да пребудет со мной Твоя милость, о Всемогущий...

   Абу аль-Хайр обернулся к тем, кто сидел на скамье позади него. Лодочники видели молоденького гуляма и двоих наглухо закутанных женщин. Оставалось лишь надеяться, что среди воинов хурса, внутренней стражи резиденции халифа, сегодня не стоят сумеречники. Или стоят, но не напрягают второе зрение.

   Потому что плавно двигающийся высокий худощавый юноша, конечно, не был гулямом Абу аль-Хайра. Да и вообще не был человеком.

   Тарик менял лица, как знатная женщина покрывала: вчера он виделся молоденьким тюрком с плоским носом и большими карими глазами, они пересаживались на другой корабль - и Абу аль-Хайр, вздрагивая, обнаруживал у себя в отряде смуглого поджарого ханетту. Спускаясь вниз по Нарджис, он старался часто менять хадиди - чтобы не выследили. Опытный взгляд человека барида отмечал особую суету на пристанях, некоторых неспешных посетителей в чайханах, усталых и оттого медлительных путников у больших прудов-водопоев под куполами - это еще на дороге через земли Бану Худ. Некоторые феллахи, выносившие, как то требовали установления веры, ведра воды на дорогу, смотрели слишком пристально. Умными глазами совсем не сельских жителей. Однажды он чуть не обмер - вот уж тогда-то понял Абу аль-Хайр, что значит "оцепенеть от страха" - когда на одной из пристаней увидел у навеса лавки зеленщика худенькое существо с острыми ушками и очень неподвижным лицом. Лицом, обращенным к людям, что сходили с лодки на берег. На сумеречнике болталась обычная ашшаритская одежда - маджус, как невольники, так и свободные, не брезговали ей, случись им задержаться в аш-Шарийа - но от него плыло что-то... как жар от зимней печки... нет, как дымок гашиша из кальяна в подпольной курильне... От странного желания подойти и назвать свое имя Абу аль-Хайра избавил резкий голос Тарика:

   - Только не надо ссать, о ибн Сакиб. Ссать - это лишнее.

   Непристойные слова стряхнули наваждение. Пожилой джунгар с бледным тонким шрамом через верхнюю губу презрительно фыркнул:

   - Этому гаврику меня не прочухать, о ибн Сакиб. Хотя гаврик стоит ничего такой... хорошо работает, хорошо...

   И, беззаботно вскинув на плечо полосатый тюк с запасной одеждой, пошел вперед.

   С худеньким остроухим существом, источающим едкий запах опасности, поддельный джунгар разминулся едва ли в десятке шагов - опять задирался с судьбой, не иначе. Нерегиль, что с него взять...

   Тарика, похоже, искали повсюду - большой силой. Видно, велика была ярость эмира верующих, раз столько агентов разом вышли на улицы, площади и пристани аш-Шарийа по всем дорогам, ведущим в Басру. Абу аль-Хайр представлял себе полные гневных приказов депеши и не завидовал местным начальникам отделений барида: им велено было совать в морду фирман, вести к ближайшему кузнецу, а потом пихать головой в яму. А нерегиль - вот незадача! - пропал. Опять! Опять пропал шайтанский нерегиль! Словно иблис забрал к себе этого врага веры!

   А все потому, что от Хиры на Басру ушли два каравана. Один -с айярским конвоем, маридским отрядом, певицами и свитой невольников - по дороге на ар-Рабат и Сану. А второй караван и караваном-то назвать было нельзя - так, десяток правоверных идут-пылят в долину Нарджис, все при оружии, но сейчас кого этим удивишь, все эмиры собирают ополчение, уж три месяца как объявлен джихад против нечестивых еретиков-карматов. Вот и идут храбрые воины-гази к реке, чтобы на лодках отплыть в Басру и там присоединиться к походу эмира верующих. Нужно было видеть, с какой ехидной, прямо-таки истекающей ядом мордой нерегиль повязывал вокруг головы белую чалму воина веры.

   Так что после Хиры никто больше не видел гвардейский отряд, везущий нерегиля халифа Аммара. А все внимание приковывал к себе невиданный поезд: мариды! Арва, владычица красавиц Светозарного города! Луноликие гулямы и полногрудые невольницы знаменитой певицы! Абу аль-Хайр про себя молился, чтобы к тому времени, как он доставит завивающегося змеиным хвостом аль-Кариа к халифу, никого в бариде не повесили и не лишили головы - за неисполнение долга и приказа эмира верующих.

   Оба каравана соединились лишь в усадьбе под Басрой - ее владелец был обязан Абу аль-Хайру жизнью, свободой, имуществом, жизнью домашних и их свободой.

   Этого купца два года назад в Ятрибе поймали с поличным на скупке невольников для перепродажи карматам. За это не просто рубили голову. Виновных сначала оскопляли, а потом топили в выгребной яме. Купец благодаря заступничеству Абу аль-Хайра отделался конфискацией товара. Спасенных от страшной участи невольников - большей частью язычников - продали известным своей добродетельностью людям, которые могли бы преподать рабам основы веры Али. Эмир Васита купил тогда четверых особо статных и красивых, а потом передал их в дар эмиру верующих - не аль-Мамуну, конечно, а покойному его брату. Один из невольников оказался еще и очень умным. И проницательным. Его таланты быстро заметили, и он стал хранителем ширмы во дворце халифов. Якзан аль-Лауни хорошо запомнил человека, по приказу которого их, звенящих цепями, выводили из того жуткого подвала. Впрочем, говорили, что сахиб ас-ситр помнит все лица, когда-либо мелькнувшие у него перед глазами. Помнит лица. Имена. Намерения.

   Так или иначе, но Абу аль-Хайру он был обязан жизнью: все очень хорошо знали, зачем карматам нужно столько рабов. Поэтому сахиб ас-ситр очень быстро ответил на письмо ятрибского начальника барида - и открыл ему путь во дворец халифа. Впрочем, говорили, что всесильный хранитель ширмы отвергает и одобряет ходатайства о приеме у эмира верующих не взирая на лица, связи и родство подающих прошение. Эмиру Васита он отказывал дважды - и один раз его бывший хозяин орал прямо в Миртовом дворе, понося негодного раба, забывшего об оказанных ему благодеяниях...

   ...Гулко стукнули доски сходней, заскребли по борту прибитыми снизу толстыми рейками.

   - Кто вы и с чем идете в Умм-Каср?

   Даже из лодки не дали выйти - сразу притопали. Желтые сапоги стражника скрипели, подол желтой же рубахи под длинным панцирем трепал речной ветер. Оковка булавы внушительно посверкивала - на пристани стояли огромные железные чаши на гнутых ногах, в них билось сильное пламя.

   Абу аль-Хайр молча протянул стражнику пестень с рубином. Камень неброско темнел в узкой оправе. Стражник нагнулся, брякнув пластинами панциря. Тоненько зазвенела кольчужная сетка под гладким шлемом.

   - Мне назначено время у ширмы. Вот знак сахиба ас-ситр, - тихо и значительно проговорил Абу аль-Хайр.

   - Господин хранитель ширмы ждет тебя и твоих спутников, - бесстрастно ответил стражник, возвращая перстень.

   На зубчатых башенках ворот тоже плескались огни. Заскрипела калитка:

   - Заходите, во имя Всевышнего! Так дует, пожалейте мои старые кости!

   Привратник кашлял и запахивал ватные полы халата. Абу аль-Хайр услышал за спиной злобный смешок. Приглашенный внутрь аль-Кариа, видимо, посылал прощальный привет ненависти всем шести медальонам в резьбе арки: в круге три лепестка, и в каждом письменами куфи выведено - Али, Али, Али.

   Их долго вели по наспех отмытым и завешанным коврами залам.

   В очередном внутреннем дворике - по углам даже в темноте виднелись залежи старой земли и гниющих тополиных листьев - посетителям велели сесть и ждать. Вместо ковров здесь лежали местные плетеные циновки из вездесущей халфы. За что ее так в столицах ценят, аж до такой степени, что подделывают, - непонятно.

   - Скажи мне, о ибн Сакиб, - вдруг тихо позвал Тарик.

   Абу аль-Хайр нехотя повернул голову. Ну чего тебе нужно, змей ты ползучий...

   Надо сказать, с Тариком он поступил не слишком хорошо: попросту ничего не рассказывал. Абу аль-Хайр решил, что чем меньше у нерегиля сведений, тем меньше соблазна пуститься в приключения. Вот жду ответа от хранителя ширмы, вот получил ответ от хранителя ширмы, вот сегодня ночью идем во дворец - а в остальном положись на меня, о Тарик.

   Конечно, Тарик злился и прижимал уши. Пытался расспрашивать - и подслушивать. Мысли. Ха. Знаем мы вас, сумеречных. Учитель Абу аль-Хайра, смеясь, говорил: нет ничего проще, чем отвадить самийа от колодца твоих мыслей. Просто не забывать говорить себе - я это думаю только для себя. Ты ж про намаз не забываешь - вот и про это не забывай. О, как сильно злился и прижимал уши Тарик!..

   И даже сейчас нерегиль не может смириться и пытается выкусить хоть крошку знания:

   - Скажи мне: ты... написал ему правду? О том, кто придет на прием?

   - Да, - коротко ответил Абу аль-Хайр.

   До того он ограничивался мотанием головы и красноречивым мычанием хранителя важного секрета.

   - Ты рехнулся? - страшно зашипел Тарик.

   - Эй-эй!.. Ты мой гулям! Забыл? С господином так не разговаривают!

   - Как ты мог?!..

   - Якзана аль-Лауни невозможно обмануть - даже в письме, - устало объяснил Абу аль-Хайр.

   - Да с чего ты решил, что этот Якзан аль-Лауни будет мне помогать?!

   - Ты все мозги в пустыне оставил, о... тьфу на тебя. Ладно, ты не знаешь, что последний год происходило в халифском дворце - это понятно. Ладно, имя тоже ничего не говорит тебе, - ну и вправду, "Бодрствующий", таким часто награждали невольника-привратника. - Но ты бы хоть на нисбу его посмотрел, о бедствие из бедствий...

   - Нисбу?.. аль-Лауни?..

   - Именно.

   - Ты хочешь сказать, что он из Лаона? Человечек по имени Якзан?

   Над ними раздалось вежливое покашливание. И глуховатый, как нижняя струна лауда, но четкий для слуха голос произнес с сухой лаонской церемонностью:

   - Госпожа моя матушка назвала меня Иорветом.

   Абу аль-Хайр с трудом, нехотя и с нехорошим комком в груди поднял глаза.

   И снова - как в ту душную пыльную ночь в Ятрибе, как в тот памятный день в Баб-аз-Захабе, когда он приносил присягу, - он встретился с нездешним, обморочно-спокойным взглядом существа, душа которого слабо пришпилена к телу и вьется на ветру вечности, трепеща в пустой голубизне небес.

   - Приветствую тебя, о Абу Хамзан, - бледные губы изогнулись в намеке на улыбку.

   Почему-то Абу аль-Хайр чувствовал, что "я это думаю только для себя" ему не поможет. Сероватые в желтизну глазищи смотрели в какое-то другое зеркало его души, заложенное глубже, чем плавает мысль. Туда, куда сам Абу аль-Хайр не стал бы заглядывать.

   - Прошу прощения за то, что не имел чести знать такое достойное имя, - на безупречном ашшари промурлыкал Тарик.

   И, судя по шерстяному шороху джуббы, склонился в низком поклоне. Давай, замурлыкивай оплошность. Человечек из Лаона, как же...

   Глазищи смигнули, и Абу аль-Хайра попустило. Шелестя жестким сукном черной парадной фараджийи, хранитель ширмы спустился на циновки дворика. Они все продолжали сидеть как сидели на этой халфе - Якзан аль-Лауни выступил из черноты внутренних покоев совершенно неожиданно. Сумеречник в черном придворном платье чиновника высшего ранга чуть наклонился - рукав кафтана почти касался плеча Абу аль-Хайра. Видимо, смотрел в глаза Тарику.

   Оборачиваться не хотелось, а сумеречники молчали. Потом лаонец резко что-то сказал - по-лаонски.

   - Тебе-то откуда знать? - так же резко - но на ашшари - ответил Тарик.

   Видимо, Якзан аль-Лауни улыбнулся: то еще зрелище, надо сказать. Как будто всплывает из-подо льда бледное, бледное лицо... странно, кстати, почему бледное, хранитель ширмы не отличался цветом кожи и волос от остальных своих золотистых, переливающихся рыжиной сородичей.

   Нерегиль резко выдохнул. Но смолчал - вот диво дивное. Впрочем, с хранителем ширмы обычно не спорили, это точно.

   Сахиб ас-ситр переступил по циновке мягкими туфлями и наклонился чуть сильнее - видимо, чтобы заглянуть в глаза женщинам. Сначала Арве - та придушенно пискнула. И тут же осеклась. Потом Шаадийе - та стойко смолчала. Молодец девчушка, то, что надо.

   - Да-аа... - согласился Якзан аль-Лауни, разгибаясь.

   И добавил, пока Абу аль-Хайр не успел удивиться:

   - Ты, о Абу Хамзан, и ты, о девушка, которую называют Шаадийа, но которую на самом деле зовут Хинан, идите за мной. А... ты... и ты - ждите.


   - ...Хмм... Я полагал, что в Басре среди чиновников только один предатель - эмир... - задумчиво проговорил халиф, пощипывая короткую черную бородку.

   И перевел взгляд на Якзана аль-Лауни, сидевшего, как и полагалось, у занавеса.

   Тронная подушка-даст лежала в остроконечной стенной нише, выложенной золотисто-синими изразцами. Из-за света лампы казалось, что халиф сидит внутри яркой шкатулки. Помятый за множество приемов занавес был отодвинут в сторону, и хранитель ширмы небрежно придерживал его локтем. Вторая рука неподвижно лежала на колене подвернутой ноги.

   Поймав взгляд халифа, сумеречник бледно улыбнулся. И покосился в сторону Абу аль-Хайра - говори, мол.

   Тот сказал:

   - У эмира-предателя должны быть сообщники. Много сообщников, о мой халиф.

   - Мне нужны доказательства. Бессудных казней и убийств я не допущу.

   - Подойди сюда, о Хинан, - вдруг кивнул золотистой головой лаонец.

   Девушка скользнула вперед с опытной грацией танцовщицы.

   - Она добудет нам доказательства, - подтвердил Абу аль-Хайр.

   - Как?

   - Сколько стихов ты помнишь на память, о Хинан?

   - Не более десяти тысяч, - смутившись и закрываясь рукавом, ответила она.

   - Она запомнит пару разговоров, - морозно улыбнулся сумеречник. - И еще больше имен.

   - Одобряю, - наконец, кивнул простой белой чалмой повелитель верующих. - Арву я не приму. Пусть ее приготовят для... внутренних покоев...

   И халиф тяжело вздохнул.

   Да, нелегко ему приходится. Великая госпожа Буран известна своей ревностью. Собственно, на этом и строился весь план...

   - Ты сказал, меня ожидают четверо. Я принял двоих, не принял одного. Четвертый?..

   - Разрешения предстать перед эмиром верующих покорнейше ожидает Тарег Полдореа.

   Когда ритуальная фраза отзвучала, Абу аль-Хайр зажмурился.

   И правильно сделал.

   - Что-оо?!.. - заорал аль-Мамун.

   Якзан аль-Лауни отрешенно молчал, переводя глаза с одной резной балки на другую.

   - Я был лучшего мнения о тебе, о Якзан! Как ты посмел?! Как ты посмел привести его перед мое лицо?! И это после того, что нерегиль вытворил в Медине?!

   От крика на лбу аль-Мамуна выступили жилы. Да, крепко ты достал своего господина, Тарик, ох как крепко...

   Лаонец поднял и опустил уши. Затем искренне удивился:

   - В письме Ибрахима аль-Махди - сплошное вранье.

   Буря тут же стихла.

   - Что?..

   - Вранье, - для верности еще и кивнув, лаонец опять принялся выгуливать взгляд по потолочной резьбе.

   Потом, пользуясь потрясенным молчанием аль-Мамуна, добавил:

   - Тарег Полдореа защищал Медину и ее жителей в воротах Куба-альхиба. Почтеннейший Абу аль-Хайр ибн Сакиб сражался с ним плечом к плечу и может подтвердить мои слова. И все его люди - тоже.

   К чести аль-Мамуна нужно было сказать, что он овладел собой очень быстро:

   - Мне не нужны свидетели для подтверждения твоих слов, о Якзан.

   Как обидно-то, сколько народу ехало. Ну-ка встряну:

   - Прости меня, о мой халиф, за непрошеный совет. Но тот, кто оболгал Тарика, преследовал свои цели.

   - Выходит, все ниточки сходятся к здешнему начальнику барида... - задумчиво протянул аль-Мамун. - То-то он так из кожи лез... Но на прием не пришел, все больным сказывался...

   И вдруг халиф встрепенулся:

   - А ты! Якзан! Почему ты мне не сказал?!

   Лаонец вынырнул из собственного личного моря:

   - Ты не спрашивал меня о письме принца Ибрахима, господин.

   Вот так.

   Вот так вот. Ты не спрашивал.

   Кто-то говорил, что Якзан аль-Лауни не в себе. Кто-то боялся его так, что не говорил о нем вообще ничего.

   "Я последний из клана", тогда, в Ятрибе улыбнулся ему лаонец из-под маски пыли и грязи. "Что-то я замешкался на этом свете", добавил он - с отсутствующим видом существа, перед чьими глазами проходит гораздо больше, чем хочется или нужно видеть ради сохранения рассудка. Вроде как свои - ну да, враждебный клан - так вот, "свои" побоялись его убивать и привезли к бедуинам связанным, с замотанной в мешок головой. Лаонцам тоже не хотелось смотреть в серо-желтые совиные глаза, вечно вперенные в какой-то пейзаж на Той Стороне. Бедуинам было на все плевать. Купцу-работорговцу тоже. Эмир Васита выдержал месяц. Выпоров сумеречника в очередной раз - Иорвет, точнее, уже Якзан, еще и говорил правду, всегда только правду - эмир решил преподнести халифу аль-Амину подарок. А что? Воин-самийа, длинноногая грациозная смерть с совиными пустыми глазами. Очень дорогой товар, не всякий может себе позволить. Вот только товар этот оказался воистину штучным...

   Рассказывали, что новый халиф случайно услышал, как один из стражников хурс - а Якзан нес в тот день службу в зале приемов - что-то фыркнул на своем языке. Ну, после доклада очередного сановника. Потом тот же воин, уже в другой день, пробурчал что-то еще. Опять же, по-своему. Тогда аль-Мамун не поленился позвать знатоков лаонского и прозанимался с ними достаточно, чтобы понять бурчание чужеземного гуляма.

   В то, что аль-Мамун учил лаонский только для этого, или вообще учил лаонский, Абу аль-Хайр не верил, но так рассказывали. Так или иначе, но эмир верующих понял: сумеречник знает ашшари. Ибо лаонец ворчал на предмет того, что кто-то очень большой враль. И присовокуплял не самые пристойные слова в адрес враля. Потом халиф вызвал сумеречника и хорошенько допросил его. А потом, думал про себя Абу аль-Хайр, эмиру верующих стало настолько страшно, что нужно было либо рубить самийа голову, либо делать его хранителем ширмы. Так Якзан аль-Лауни получил свою должность.

   Кстати, о воине. Говорили также, что госпожа Мараджил уже пару раз подсылала к Якзану людей с очень длинными и острыми ножами. Лаонец каждый раз оказывался быстрее. Сахиб ас-ситр листал людей, как книги, - а клинком владел не хуже, чем зеркальным почерком. Кстати, говорили еще, что Якзан аль-Лауни умеет ходить через зеркало. Враки, конечно.

   ...Халиф, тем временем, поносил лаонца последними словами:

   - Как ты мог, Якзан?!.. Ты знал и молчал! Как ты мог выставить меня дураком перед всем светом!..

   Откричавшись, аль-Мамун принялся отдуваться и промакивать лоб краем чалмы.

   Якзан молчал со своим всегдашним отсутствующим видом - и смотрел в потолок.

   Халиф вздохнул и вдруг, ни с того ни с сего, спросил:

   - Ну почему, почему Тарик сбежал из Мейнха, а? Почему он все время норовит сбежать от меня?

   Абу аль-Хайр почувствовал, как поднимается у него чалма на вставших дыбом волосах. Халиф не ожидал ответа на свои горестные вопросы - он обращал их ночи, лампе, изразцам пола, - словом, жаловался на судьбу.

   Ответ, между тем, пришел мгновенно - Якзан аль-Лауни отчеканил:

   - Тарег Полдореа полагал, что ты приказал убить своего брата, его жену и его ребенка.

   Абу аль-Хайр почувствовал, как бьется где-то под потолком мотылек.

   Все так же безмятежно лаонец продолжил:

   - Но я сказал ему, что он ошибается, а вся вина за убийства лежит на твоей матери и матери твоего брата.

   Мотылек стрекотал крылышками. Время сгустилось, как смола, и застыло.

   - Позови нерегиля, раз уж ты его привез, о Абу Хамзан, - кашлянув, приказал аль-Мамун.

   Ноги затекли, а жизнь почти иссякла в Абу аль-Хайре, но он нашел в себе силы встать и выйти из приемного зальчика. В соседней комнате горела одинокая лампа у стены. Вон он, этот внутренний дворик.

   На циновках из халфы, свернувшись калачиком, бемятежно спала Арва.

   Одна.

   Нерегиля во дворике не было.

   - Что же ты делаешь, сволочь. Что же ты делаешь, аль-Кариа, бедствие из бедствий, пакостное ты подлое чудище! - ахнул Абу аль-Хайр.

   И в отчаянии сел на темные, склизкие от росы ступени.



усадьба в окрестностях Басры, около двух недель спустя | Мне отмщение | Умм-Каср, незадолго до этого