home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню



Умм-Каср, вечер следующего дня

   Иван, зал приемов Умм-Касра, не блистал роскошью. Простой сводчатый потолок, старая штукатурка по стенам. Роспись изображала стоявших спиной к спине танцовщиц: кокетливо поднимая ярко-зеленые юбки ярко-красной туфелькой, они наклоняли через вздернутое плечико золотые кувшины с вином. Волнистые локоны обвивали изящные головки на тонких шеях, улыбались полные карминовые рты. У девушки с кувшином, что плескала рубиновой влагой прямо напротив Абу аль-Хайра, не хватало края косы с затейливой изумрудной заколкой - кусок штукатурки отвалился вместе с краской.

   Роспись шла высоко над головами выстроившихся вдоль стен людей - хаджиб с помощниками как раз заканчивали разгораживать зал длинными веревками, выравнивая строй присутствующих.

   По спине текло - то ли от волнения, то ли от сырой дождевой мглы, что пропитала сумерки, одежду и волосы. По самшитовой изгороди сада бил дождь, листики мелко дрожали под барабанной дробью капель. Волглый туман скрадывал ряд кипарисов и одиноко торчащий над крышами тополь. С моря дуло и несло мохнатые серо-черные тучи. Басра зимой, что вы хотите...

   Кстати, несмотря на погоду, в какую только дома сидеть и греться у огня, ему доносили, что в Басре все толпятся на площади с помостом, а на окружающих улочках и вовсе не протолкнуться. Все балконы и окна раскуплены за большую цену еще неделю назад. От Умм-Касра до города всего-то пути по каналу аль-Файюм - так состоятельные люди загодя расставили скороходов, чтоб те немедля оповестили, как отойдет от причала дворца лодка с приговоренным. Не мокнуть же столько времени на улице в ожидании зрелища, в самом-то деле...

   Напротив, под облупившейся виночерпательной красавицей, стоял и мялся на коротких ножках эмир Басры. Должность он купил еще у доброй памяти вазира Фадла ибн Раби, а сам был, понятное дело, из местных купцов. Как человеку невоенному, ему непривычны были положенная на приемах черная фараджийя жесткого сукна, черная же рубашка и черная хлопковая туника. И широкая ременная перевязь с длинным тяжелым мечом - меч на эмире Басры воистину смотрелся, как на ишаке боевое седло.

   На свободном пятачке перед тронным тахтом сворачивали ковер четверо слуг-фаррашей. На ковре целовали землю и приветствовали эмира верующих - кое-кто и с почетной подушкой под задницей - сановники и знать. Ковер сворачивали, ибо халиф приказал стражникам привести нерегиля. Мда, Тарику за его художества ковра не полагалось. Точнее, полагалось, но не такого вида. Для нерегиля нужно стелить кожаный - чтоб рубить голову.

   Стража-хурс, что ввела в зал Тарика, оказалась сплошь из сумеречников - по-кошачьи легко вступая в зал, они даже не звенели доспехом.

   По обычаю, который всегда казался Абу аль-Хайру издевательским, мятежного командующего заставили облачиться в придворный кафтан. Поэтому Тарик шел, как всегда вздернув голову и ни на кого не глядя, в черной одежде - и оттого еще больше походил на пойманную галку. Запястья ему связали, конец веревки держал шедший впереди гулям стражи.

   Подведя нерегиля к голому месту перед халифским троном, воины надавили ему на плечи, заставляя встать на колени.

   Кланяйся, про себя прошипел Абу аль-Хайр. Кланяйся, упрямая, злобная скотина, ты ж угробишь все, что еще не успел угробить, с тебя станется...

   Присутствующие ахали и возмущенно переглядывались. Тарик и не думал склонять головы и отдавать церемониальный поклон. Хаджиб растерянно вертел головой и явно не знал, что делать. Наконец его прорвало - вытирая потный лоб краем чалмы, бедняга рявкнул:

   - Приветствуй своего господина, как подобает, о нерегиль!

   А Тарик развернулся к нему и громко ответил:

   - А я не знаю, как мне подобает приветствовать моего господина, о Абу Муса! Если я все еще главнокомандующий, то почему меня схватили без суда, даже не объявив вину? А если нет - то почему мне велено надеть черный придворный цвет?

   - Разрешаю целовать землю перед троном, - невозмутимо отозвался аль-Мамун со своего тронного тахта.

   Черная спина Тарика переломилась в поклоне - ну наконец-то.

   - Разрешаю подняться, - так же спокойно приказал халиф.

   Тарик тут же выпрямился, как надгробный столбик.

   - Тебя обвиняют в побеге, избиении верующих и нападении на харим своего господина.

   Все ждали, затаив дыхание.

   - Ты сбежал и скрывался от меня, о Тарик?

   - Да, - кратко ответил нерегиль.

   А что ему было еще отвечать?

   - Ты убивал ашшаритов?

   - Да.

   - Напал ли ты на мой дом и моих домашних?

   - Да.

   Под вздохи и возмущенные перешептывания собравшихся аль-Мамун развел руки:

   - По обычаям и законам аш-Шарийа за такие преступления предают смерти.

   Снова потянулось молчание - Тарик ничего не ответил.

   - До меня также дошли подробные известия о том, что ты делал в Медине, Тарик. Еще до меня дошли известия о том, по какой причине ты уклонялся от службы в течение столь долгого времени.

   Опять длинная пауза. Как же тихо, хоть бы кашлянул кто. Или сморкнулся - холодное же время, самое время для соплей...

   Халиф провел ладонью по короткой черной бородке:

   - Однако я был бы последним глупцом, если бы казнил тебя, о Тарик. Ты храбро сражался с недругами и наказывал врагов веры. Что же до твоего побега, то ты повел себя не как раб, бессмысленно исполняющий приказ хозяина, а как благороднейший из мужей, дорожащий своей честью. Об иных событиях я умолчу, ибо благородные люди это не обсуждают. Но я точно знаю: лучшего главнокомандующего у меня нет и не будет, клянусь Всевышним. Поднимись, ты свободен.

   Зал потрясенно ахнул.

   Стражник-сумеречник одним скрежещущим длинным движением вытянул из ножен меч и упер его острием в плиты пола перед Тариком. Тот медленно-медленно поднял связанные запястья. Сбоку, словно черный оборотень из сказки, вырос Якзан аль-Лауни, схватил за плотно намотанные веревки и полоснул ими сверху вниз по клинку. Путы распались, сумеречник убрал меч и Тарик упал на освобожденные руки.

   А халиф вдруг вынул из-под подушки железный жезл и зычным голосом крикнул:

   - Слышишь ли ты меня, о Абу Хамзан!

   И Абу аль-Хайр, набрав в легкие воздух, откликнулся, делая шаг из ряда:

   - Да, мой господин!

   - Исполняй свой долг, о Абу Хамзан!

   И Абу аль-Хайр рявкнул так, что под сводами запрыгало эхо:

   - Взять заговорщиков!!!..


   В зале стоял немыслимый ор, в котором тонул даже лязг оружия: кое-кто из эмиров войска попытался взяться за меч. Хурс выдвинулся от стен слаженно, тесня всех к середине зала. Не глядя на чины и возраст, людей либо хватали за вороты халатов и отшвыривали прочь, либо связывали и волокли к безоконной западной стене, и там бросали на мгновенно пропитавшихся всякой неприятной влагой коврах.

   - Вставай, Тарег! - Иорвет тряс нерегиля за плечо. - Поднимайся, мы здесь мешаем!

   Они действительно мешали: двое гулямов тащили за локти отчаянно верещащего и выкрикивающего то угрозы, то мольбы о пощаде купца. Тот скребся по полу ступнями в мгновенно ставших дырявыми чулках.

   - Помогите! Я ни в чем не виноват, клянусь Всевышним! - орал он. - Я ни в чем не виноват, меня заставили!

   - Тарег? Поднимайся!

   Нерегиль сдавленно проговорил:

   - Н-не могу...

   Иорвет подставил локоть:

   - Обопрись и поднимайся. Аль-Мамун смотрит.

   Халиф действительно смотрел на них. И с довольной улыбкой пощипывал коротко стриженную черную бородку.

   - Это... нечестно... - пробормотал Тарег, обеими руками вцепляясь в подставленное предплечье, жесткое от наруча под черной шерстью фараджийи. - Он сказал, что меня казнят...

   - Ничего подобного, - строго сказал Иорвет, помогая ему встать. - Я слышал ваш разговор от первого и до последнего слова. Там ни слова не было о том, что тебя казнят. Только о том, что ты заслужил смерть.

   - Ну и?!..

   Молодой человек на тронном тахте, единственный недвижный и спокойный среди воплей и отчаянной круговерти разделяемой на ангцев и козлищ толпы, насмешливо улыбнулся.

   - А он тебя великодушно простил. Но и заставил две недели ждать смерти, терзаясь неизвестностью.

   Нерегиль наконец-то вскрабкался на ноги и серьезно посмотрел в совиные глаза лаонца:

   - Я не боюсь смерти и ничем не терзался, Иорвет.

   Лаонец покачал рыжей головой:

   - Ты путаешь две разные вещи, князь. Свою злость на судьбу и желание умереть. На судьбу ты зол, Тарег. Но умирать ты не хочешь.

   Тарег дернул плечом:

   - Это уже неважно. Все, что я должен сделать, я сделаю. Потому что больше это сделать некому.

   - Я знаю, - вздохнул Иорвет.

   И быстро обернулся к халифу. Тот нахмурился и поманил Тарега к себе.

   Оказалось, что вокруг поутихло. Всех, кого надо, уже сволокли к западной стене и принялись по-одному вытаскивать в сад. От длинного ряда кипарисов доносился хрипловатый гомон зинджей: они копали ров, и он заполнялся водой быстрее, чем ее успевали вычерпывать.

   - Хватит уже! Глубоко здесь, глубоко! - заорал кто-то со ступенек ивана.

   - Пощады! Взываю к милости эмира верующих! - донеслось от стены, где кто-то забрыкался в руках воинов хурса.

   Молодой человек на тронном тахте лишь досадливо поморщился. И коротко мотнул головой - нет, мол, что еще за глупости. Воины-сумеречники, державшие дрыгающегося человека в съехавшем с плечей халате, с равнодушными лицами подняли и потащили приговоренного прочь. Тот рвался изо всех сил, но сумеречники шагали плавно, не сбиваясь с шага, словно и не чувствовали трепыхающуюся между рук тяжесть.

   Молодой человек еще раз поморщился и перевел глаза на вставшего у ступеней тронного возвышения нерегиля.

   - Что-то ты от меня скрываешь, - поставив локоть на колено и все так же пощипывая бородку, сказал аль-Мамун.

   Их глаза оказались почти вровень - тахт низкий, а ступенек к нему много.

   - Ты тоже две недели ничего мне не говорил, - угрюмо отозвался Тарег.

   И одобрительно фыркнул:

   - И даже не думал, надо же...

   - Мой наставник аль-Асмаи был не только знатоком ашшари, но и суфием. Он учил меня сосредоточению, - сухо отозвался халиф. - Так чего ты мне не сказал?

   - Это касается меня одного, - прижал уши нерегиль.

   - Задумаешь опять сбежать - смотри мне... - аль-Мамун погрозился своей железной палкой так, что стало понятно - не шутит.

   - Я уже понял - мука, вода, лепешки, - дернул плечом Тарег.

   - Чего? - удивился человек.

   - Я хотел сказать, водяное колесо, - хмуро поправился нерегиль.

   - Даже не думай, говнюк, - процедил аль-Мамун. - С того света достану - клянусь девяносто девятью именами Высочайшего.

   При упоминании Имени Тарик вдруг просиял:

   - О мой господин! В письме ты клялся Всевышним, что заставишь меня почувствовать свой гнев! И что ж, ты не сдержишь обещания? Может, мне все-таки поработать недельку? На водяном колесе, а?

   Халиф отрезал:

   - Всевышний за великодушие не наказывает - милосердие, оно превыше любой клятвы, чтоб ты знал.

   - Да-да-да, - прошипел Тарик, щурясь и снова прижимая уши. - Мир полон этому свидетельств, я знаю.

   В саду оборвался очередной жалобный вскрик. За ним последовал тяжелый всплеск упавшего в воду тела. "Закапывайте эту яму!", заорали из-за деревьев.

   Аль-Мамун тяжело вздохнул. И спросил:

   - Так ты определился?

   - Все еще нужно?

   - Мне - нужно. Я хочу знать, с кем я разговариваю. С вещью я буду разговаривать по-другому.

   Нерегиль закусил иссиня-бледную губу и скривился, как на лимон.

   Из-за шелестящей пелены дождя, заволакивавшей сад вместе с сумерками, донесся новый вопль. Кто-то кого-то умолял о пощаде и клятвенно уверял в своей невиновности.

   - Кстати, - встрепенулся халиф. - Чего ты набросился на ту сумеречницу? Джунайд сидел у всех на виду, чего б тебе было с ним не подраться? Зачем ты полез в мой харим, о бедствие из бедствий?

   В ответ Тарег искренне удивился:

   - Зачем мне Джунайд? Он же смертный дурак - с него спросу нет...

   - Тьфу на вашу птичью солому внутри головы, - ошарашенно пробормотал аль-Мамун. - Смотришь, смотришь на вас - вроде как мы, на двух ногах ходите. А как спросишь о чем - тьфу...

   Лицо Тарика вдруг сделалось очень, очень спокойным. Он сказал:

   - Ты тоже можешь спросить меня. О чем-нибудь важном.

   Аль-Мамун долго молчал, изучая бледное до синеватых прожилок, нечеловеческое лицо.

   И спросил:

   - Ну а если не пущу к ней? Что тогда?

   - Тогда будешь доставать меня с того света, - очень спокойно ответил нерегиль. - И плевать мне на все твои водяные колеса.

   И еще сказал:

   - Для меня это дело чести.

   Подумал, и прибавил:

   - ... И долга.

   Подумал еще, и прибавил:

   - ...Абдаллах.

   Халиф долго молчал. Потом медленно кивнул. И сказал:

   - Завтра доложишь, как нам прорваться через хребет аль-Маджар. Сейчас - иди, куда хочешь...

   Подумал, и добавил:

   - ... Тарег.

   Нерегиль опустился на одно колено и склонил голову:

   - Благодарю тебя, мой повелитель.


   Айко, согнувшись, чтобы придержать у колен расходящиеся края платьев, вбежала в комнату:

   - Сюда... ах... сюда идет Тарег-сама!

   Майеса вскрикнула и подскочила на одеяле. На застеленном циновками голом полу одиноко темнела чашка с недоеденным супом, из нее торчала ложка.

   - Оооо, какой беспорядок! - застонала аураннка.

   Ахая и охая, Саюри заметалась по покою:

   - Платье подать?..

   - Зеркало! - умоляюще вскрикнула Майеса, в ужасе ощупывая белую повязку, стягивавшую надо лбом волосы.

   Как и полагалось занемогшей, кроме повязки с крошечным бантиком, ей полагалась только самая простая лента, стягивавшая волосы под затылком. Ну и белые хитама, от которых лицо зеленее, чем у покойницы.

   - Идет! - взвизгнула Саюри, падая на колени вместе с ларцом, из которого она так и не успела извлечь зеркало.

   - Чашка! - придушенно вскрикнула Майеса, закрывая рукавами лицо.

   Бестолково протопотав туда и сюда, чашку зелено-фиолетовым вихрем смела Айко.

   За ширмами слышался громкий шелест и шорох - там рассаживались госпожа и придворные дамы. Приличия есть приличия: служанка в благородном доме не может оставаться наедине с чужим мужчиной.

   - Князь Тарег Полдореа покорнейше испрашивает разрешения увидеть госпожу Майесу, - коснувшись лбом циновок, громко произнес Эда от порога.

   - Дозволяю, - мягко прозвучал из-за ширм голос Тамийа-химэ.

   Майеса не знала, какими посланиями обменялись госпожа и князь - свиток с веткой акации на рукаве носила Саюри, да и что она могла там разглядеть. Но похоже было на то, что поединок откладывался. После событий в приемном зале и думать нечего было о том, чтобы продолжить его в ближайшее время - господин Тарега-сама запретил тому поднимать меч на Тамийа-химэ под страхом смерти. Так бой оставался незаконченным, а дело чести - незавершенным. Майеса разрывалась между сочувствием к князю и жалостью к госпоже - и при одной мысли об этом у нее тут же потекли слезы.

   Сквозь набухающую под ресницами влагу роскошный ореол нерегиля виделся туманным и блеклым - но сапфировый отблеск печали она ни с чем бы не перепутала.

   - Мне нет прощения, госпожа, - вздохнул князь. - Что я могу сделать для того, чтобы искупить свою вину и недостойный поступок?

   Дыхание почти потерялось где-то в глубине груди:

   - Я... я прошу прощения за то, что причинила столько беспокойства, Тарег-сама. Мне не следовало вмешиваться в дело, к которому я не имела отношения...

   Майеса держала ладони крепко прижатыми к тростниковому плетению циновки, и втайне благословляла аураннский обычай кланяться и говорить с опущенной головой: князь не видел, как у нее дрожали руки.

   - Как вы себя чувствуете?

   Ничего не значащая, пустая вежливость. Хорошие манеры.

   - Благодарю... Мне уже лучше...

   И, цепенея от собственной дерзости, Майеса сказала:

   - В вашем присутствии я чувствую себя совсем хорошо, Тарег-сама...

   Айко за ее спиной резко втянула воздух. Глубокое переливчатое сияние сапфира стремительно темнело - что я наделала, что я наделала, какой неприличный намек, как я могла так забыться...

   - Я готов выполнить любую вашу просьбу, госпожа.

   - Любую... просьбу?..

   - Я в неоплатном долгу перед вами. Приказывайте, я все исполню.

   Синева вокруг него стала совсем черной, как ночное море. Слезы капали, капали Майесе на пальцы.

   - Тарег-сама... Я... прошу вас... сделайте так, чтобы сердце этой недостойной служанки более не страдало...

   И, решившись, вскрикнула:

   - Откажитесь от мести Тамийа-химэ! Это мое самое искреннее желание, Тарег-сама!

   И в умоляющем поклоне упала лбом на ладони.

   - Вы просите о том, что мне и так приказано сделать, госпожа. Зачем?

   Князь мог видеть только ее волосы и вздрагивающую белую спину. А лица - не мог. Не мог видеть...

   Майеса, обмирая, прошептала:

   - Так сердце этой недостойной не будет более разрываться между долгом перед госпожой и... чувством... к вам, Тарег-сама...

   Поскольку последние слова она пролепетала с закрытыми глазами, дальнейшее случилось уже в полной черноте безо всякого намека на синеву и сапфировый отствет.

   - Что-о? Что-о?! Какая дерзость!

   Дама Тамаки.

   - Неслыханная дерзость!

   Дама Амоэ.

   Резкий стук ширмы.

   - Позвольте я лично накажу эту негодницу! Как ты посмела, мерзавка! Что ты себе позволяешь?!

   Дама Отаи.

   - Мои извинения, Тарег-сама. Мне жаль, что вам пришлось слышать глупые речи негодной служанки. Она будет наказана строжайшим образом.

   Все. Конец. Тамийа-химэ.

   - Она ни в чем не провинилась передо мной, госпожа.

   Майесе показалось, что время замерзло. Вместе с пальцами и слезами в ресницах.

   - Я задал госпоже Майесе вопрос, она на него ответила. У меня нет причин чувствовать себя оскорбленным.

   Вежливое покашливание, треск складываемых вееров.

   - Я покорнейше прошу оставить нас с госпожой Майесой наедине.

   Она не решилась поднять голову, пока не стих шелест шелков по половицам дальних комнат. И удушливо покраснела, увидев черный цвет его рукава рядом со своей ладонью. Тарег-сама теперь сидел совсем близко.

   - Я понял, о чем вы хотели меня попросить, госпожа. Я обещал исполнить любую вашу просьбу и намерен сдержать данное слово. Но... - тут князь вздохнул, - ...я боюсь, что вы можете отказаться от своего желания, узнав о моих обстоятельствах. Я незавидный жених, госпожа.

   - Тарег-сама, я знаю, что вы...

   - Дело не в этом, моя госпожа.

   Она осеклась и задрожала всем телом.

   - Прошу вас выслушать меня. И только потом принять решение.


   Сидевшая на энгаве Айко видела их обоих в течение всего разговора.

   Сначала, рассказывала она в ответ на жадное любопытство окружающих, Тарег-сама подошел и сел совсем рядом с Майесой-доно. И их рукава соприкоснулись.

   А Майеса-доно подняла головку - и тут же нежно и стыдливо опустила глаза.

   А Тарег-сама, глядя прямо перед собой, что-то сказал. Потом еще что-то. Он говорил совсем недолго, и каждое его слово, казалось, больно уязвляет Майесу-доно в самое сердце - и когда князь закончил свою речь, госпожа походила на увядший цветок в изящной фарфоровой вазе.

   И она медленно поднесла рукав своей белой одежды к губам и что-то сказала, не решаясь поднять лица.

   А Тарег-сама выслушал ее, кивнул - и молча поклонился. А потом поднялся и покинул комнату.

   Ширма отодвинулась, и из-за нее выступила княгиня Тамийа-химэ, ослепительная в алом шелке шести слоев своего зимнего платья. Молча опустилась на колени перед Майесой-доно и поклонилась ей, как равной.

   Так все во дворце узнали, что Майеса-доно поднялась в ранге и не является более служанкой. По имени дворца ей было присвоено имя Асаймонъин - правда, многие потом оспаривали это мнение Айко, указывая, что это имя госпожа получила лишь после рождения ребенка князя. А до этого события госпожу называли Иору-химэ, в память о том, что они с князем обменялись брачными обетами глубокой ночью.

   Так вот, а потом произошло самое странное и любопытное.

   Айко увидела, что Майеса-доно залилась слезами и снова упала на свое прекрасное лицо.

   А княгиня медленно поднялась, сделала несколько неверных шагов по комнате - а потом овладела собой и выпрямилась.

   Когда госпожа вышла на энгаву, а потом в сад, Айко подошла к ней, поклонилась и спросила, не нужно ли подать госпоже платок - ведь у Тамийа-химэ все лицо было мокрое.

   И княгиня ответила:

   - Нет, глупенькая, не надо. Разве я плачу? Это капли дождя стекают у меня по щекам.



Умм-Каср, две недели спустя | Мне отмщение | тот же день, сразу после захода солнца