home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


3

Как на возморье мы стояли,

На каспийском бережке,

А со возморья мы смотрели,

Как волнуется вода, –

хрипло пропела Зотова, поправляя крючок шинели под самым горлом. Подумала и сделала вывод:

– А потому, товарищ Касимов, что ты ни говори, я все одно посвоему поступлю. И так чуть не полгода ждала, пока ты вспомнить соизволишь. Сейчас вот прямо и пойду.

Василий Касимов отряхнул тростью снег с ботинка, папироску поудобнее закусил.

– Не пойдешь!

Девушка поглядела вверх, в близкое темное небо, откуда неслышно падалискользили холодные колючие снежинки.

Не туман с моря поднялся –

Сильный дождичек пролил.

Как по этому туману

Враг Деникин подошел.

– Что же это получается, Василий? К начальству обращаться нельзя, потому как опять в домзак запрут, а то и вообще определят под известку. Я к Семену, к товарищу Тулаку, а он мне, будто о щенке каком спрашиваю. Искали, мол, не нашли. Я к тебе, а ты и вовсе…

Спорили о Викторе Вырыпаеве. Все эти месяцы Ольга сдерживалась, сама себе руки выкручивала. Никуда не ходила, никого не расспрашивала, даже о Ларисе Михайловне заставляла себя не думать. А все изза Василия! Пообещала парню, что без него искать не станет. Сколько ждать можно?

Не выдержала, встречу назначила – в Александровском саду, у Обелиска, сразу как служба кончится.

Встретились, ругаться принялись.

– Ты пойми, товарищ Касимов, времени и так прошло много. Семен сказал, что розыск был. А какой? Результаты где? Потому я и хотела для начала в общежитие сходить, где у Виктора комната была, соседей порасспрашивать. Народ у нас зоркий, обязательно чегото заметит. Потом… – Хотела про кладбище сказать, осеклась. Не желают с ней откровенничать, так и она промолчит. – С тобой бы поговорить, только чтобы откровенно.

Василий провел тростью по булыжнику, сметая тонкий слой только что выпавшего снега. Взгляда не поднял, собственными ботинками любуясь.

– О чем – откровенно?

– Как – о чем? – поразилась девушка. – О деле Игнатишина! На нем Виктор погорел, а ты, товарищ Касимов, не просто свидетель, а можно сказать, участник.

– Неа. – Трость вновь прошлась по снегу. – Ничего я толком не знаю. Георгий Васильевич попросил письмо написать. Морока была, два раза переделывали, прежде чем отправили. Потом велел уехать на месяц и носу никуда не казать. Думал, он ареста боится, а оно вон как обернулось! Знал бы, что убить хотят, ни за что бы не бросил. А больше и рассказывать не о чем.

Все это Ольга уже слышала, причем не однажды. Слово в слово, будто граммофонную пластинку поставили. Слаб оказался на выдумку товарищ Касимов.

Бывший замкомэск вновь поглядела в черное небо, чувствуя, что ничего больше не добьется. То ли не верят ей, то ли за контуженную держат.

Врешь ты, врешь ты, враг Деникин,

Не возьмешь ты Красный Дон.

Красной Армии отряды –

Они любят угощать… –

не пропела, проговорила с хрипом. Мелькнула и сгинула подлая мыслишка – бросить все и забыть. Выходит, вокруг одни умники, одна она – дура без понятия? И пусть! От такого ума до подлости даже не шаг, меньше.

– Ольга Вячеславовна…

Зотова невольно вздрогнула. Не своим голосом говорил Василий, как будто кто иной, незнакомый, губами двигал.

– Товарища Вырыпаева действительно искали. Соседи по общежитию подали заявление. В милиции вначале даже разговаривать не хотели, потому как на службе значилось, будто он убыл в командировку. Но в общежитии не простой народ прописан, настояли. И вот чего узнать удалось. По месту жительства считается, что Вырыпаев Виктор Ильич умер от последствий ранения летом 1922 года. Но бумага об этом в парторганизацию почемуто не поступила, ктото за него даже взносы платил. И видели его, Вырыпаева, так что, думаю, никто не помирал, бумажки липовые. А если всетаки умер, то кого в ЦК работать пригласили? Чего наше начальство подумало, когда это раскопали, сама можешь предположить.

Ольга помотала головой:

– Чушь какаято! Ты уверен, что о Вырыпаеве речь, а не о Семене…

Спохватилась, да только поздно. Касимов, хмыкнув, поглядел весело:

– Надо же! О товарище Тулаке совсем иное рассказывают. Будто твердокаменный он – из тех, что вместе с генеральной линией гнуться не желают. Ладно, считай, ты не говорила, а я не слышал. О Вырыпаеве забудь. Такими, как он, пусть иные службы интересуются.

Пристукнул тростью, в глаза поглядел.

– Поняла?

Зотова, взгляд выдержав, усмехнулась в ответ.

– Поняла, товарищ Касимов, как не понять? Сперва Виктора вроде как на другую работу переводят, потом забыть велят, а теперь, значит, в шпионы определяют? Сам придумал – или подсказал кто? А я тебя, между прочим, за настоящего человека держала!

Хотела еще сказать, но раздумала. Было бы на кого слова тратить!

Повернулась – и пошла.

* * *

«…Здравия желаю! Я опять к вам, товарищи. Если тут Техгруппа, то принимайте пополнение…» Незнакомая комната, широкий подоконник, густой мятный дух. Худой бритый парень в старой гимнастерке встает изза стола, смотрит с интересом. «Виктор Ильич Вырыпаев, рад знакомству. Приветствую вас в нашей инвалидной команде!» Виктора она приметила первым, сразу решив, что «бывший» он, из офицеров. Потом, когда познакомились, приглядывалась вначале, но быстро поняла – свой. Судьбы у них почти одна в одну, Вырыпаев в Красной гвардии с лета 1917го, Ольга – с осени, оба с начальством всю войну ругались, потому и карьеры не сделали, а после победы стали никому не нужны. Неужто ошиблась, врага проглядела?

Снег валил вовсю, ледяной ветер забирался под шинель, но бывший замкомэск даже не чувствовала холода. Пальцы покраснели, и она, не думая, спрятала руки в карманы, нащупала папиросную пачку…

Зажигалка гасла на ветру.

Зотова, представив, каково будет идти домой пешком, свернула на Манежную, к трамвайной остановке. Вечером вагоны ходили редко, зато можно ехать без толчеи и давки. Оставалось найти убежище от ветра и не спеша покурить. Обо всем прочем Ольга решила не думать.

На этот раз бензиновый огонек загорелся сразу. Зотова закурила, жадно вдохнув резкий горький дым, прикрыла глаза. Почемуто вспомнилось, как в гимназии, в младших классах, она взахлеб читала Карла Мая. Тогда, в тихом уютном детстве, казалось, что на свете нет ничего лучше приключений. Бешеные скачки, перестрелки в ночи, страшные тайны, заброшенные сокровища… Увы, мечты иногда сбываются. Сколько томов герр Май написал бы о ее жизни? Наверняка ни одного, на книжных страницах все должно выглядеть красиво и благородно, ни вшей, ни тифа, ни людской подлости, ни жуткого ощущения собственного бессилия. Герои побеждают, а не воют от отчаяния…

Папироса погасла. Ольга вновь полезла за зажигалкой и тут только заметила, что на остановке не одна. Ктото стоял неподалеку – с нее ростом, в темном перешитом пальто и старой шапке. Руки в карманах, значит, наверняка без перчаток. Зотова вспомнила о подарке Семен Тулака – лайковом чуде фирмы Дерби. Специально на самое видное место положила, а все равно забыла надеть…

Зажигалка щелкнула, погасла. Бывший замкомэск отбросила недокуренную папиросу, закусила губу. Чтото не так… Человека в пальто она уже определенно видела, только одетым совсем иначе. Пальто явное лишнее, должна быть шинель, такая же, как на ней самой…

Сейчас обернется!

А еще должен быть ремень с бляхой, но не артиллерийской, как у нее, а обычной, пехотной…

Повернулся, кивнул без улыбки.

– Добрый вечер, товарищ Зотова.

Ольга едва не захлебнулась ледяным воздухом.

– И тебе добрый, товарищ Вырыпаев.

Виктор, вынув руки из карманов, пошевелил пальцами правой, поморщился, взглянул мертвым недвижным глазом.

– Мне подойти?

Хватило сил кивнуть. Вырыпаев шагнул вперед, на свежем снегу четко отпечатались следы ботинок. Вдали послышался негромкий звон – часы на башне Главной Крепости играли «Интернационал».

Приблизился, протянул левую руку:

– Можешь заодно ущипнуть. Хочешь – меня, хочешь себя.

Шутил, но левый живой глаз смотрел серьезно, твердо. Старый шрам на щеке побелел.

– Ущипну…

Рукопожатие было теплым, живым. Ольга, не выдержав, отвела взгляд. В призраков она не верила, но и в такие случайные встречи – тоже.

– А вот скажи, товарищ Вырыпаев, что там с пресмыкающимися не так?

– «Во рту она держала кусочек одеяла…» – ничуть не удивился тот. – Голодная была. В последний раз мы с тобой виделись в тот день, когда я докладывал у Сталина. Ты еще цифры перепечатать успела – раскладку по расходам на покупку обезьян… Это я, Ольга, прими, как данность. Искать меня не надо. Ничего не найдешь, а тебе и так уже досталось.

Слова падали ровные и правильные. Бывший замкомэск слушала, кивала согласно. Не верила.

– Искать не надо, – повторила она. – Поняла, не маленькая… Это хорошо, что ты про обезьян помнишь. А как ты умер в 1922м?

Живой глаз весело блеснул.

– Уже рассказали? Все просто, Ольга. Я служил у Махно. Пока шла война, на это не обращали внимания, но потом за таких, как я, взялись всерьез. В 1922м намечалась очередная чистка. У меня в военном столе родственник, он помог, выправил бумагу. Запасные документы у меня были, думал уехать, начать все сначала. Тогда не понадобилась, а сейчас, как стали копать, все и всплыло. Еще чтото хочешь узнать?

Ольга пожала плечами:

– Зачем? Ты жив, все в порядке… Разве что про кладбище. С кем ты там был? И зачем?

– Ты про Ваганьково? – ничуть не удивившись, уточнил Виктор. – Там я был несколько раз в связи с делом Игнатишина. Склеп семьи Шипелевых, в нем оборудован тайник. Говорю тебе, чтобы ты больше этим не интересовалась, ничего там сейчас уже нет. А вот с кем туда ходил, сказать не могу, извини.

Сзади послышался знакомый стук колес – к остановке подъезжал трамвай. Вырыпаев дернул уголками губ:

– Поезжай, пора мне!

Ольга, не став спорить, протянула левую руку. На этот раз почудилось, будто в ладонь ей вложили кусок льда. Уже стоя на подножке, она обернулась. Виктор стоял недвижно, в незрячем глазу тускло светилась снежинка.

Трамвай тронулся, девушка взялась за ременной поручень, уткнулась горячим лбом в затянутое льдом стекло. Надежда, еще теплившаяся в душе, угасла, искать было некого и незачем.

Виктор Вырыпаев мертв.

* * *

– Давно в ресторане не была! – Мурка, улыбнувшись, отхлебнула из бокала. – Странный ты человек, Леонид Семенович. Ни погулять, ни повеселиться, одна служба на уме. Даже сейчас весь в мыслях, отвлечься не хочешь!

Товарищ Москвин допил вино, не чувствуя вкуса. Гражданка Климова ошиблась, именно в эту минуту думать ни о чем не хотелось. Потому и не стал спорить, когда в ресторан потянула. Хоть часок, но можно отдохнуть, поболтать о всякой ерунде. Не одной Марусе «служба» поперек горла стала.

– Чего играют? – девушка прислушалась, наморщила нос. – А, знаю! «Девочка Надя», у соседей граммофонная пластинка была.

Леонид улыбнулся.

Как цветок душистый аромат разносит,

Так бокал игристый тост заздравный просит.

Выпьем мы за Марусю, Марусю дорогую,

Свет еще не видел красивую такую…

Подлил вина, поднял бокал повыше. Отпил.

– Это грузинская песня «Тамара», у нас ее Морфесси пел, который сейчас эмигрант. За границей ее называют «Русский тустеп».

Мурка, опершись локтями на скатерть, потянулась вперед.

– Ты прямо профессор, Леонид Семенович, такие вещи знаешь. Расскажи еще чегонибудь!..

Товарищ Москвин не стал спорить.

– «Девочка Надя» потому называется, что в Столице кондитерская фирма была, шоколад свой рекламировала. К каждой покупке ноты прилагались, а там песня. Так и разнеслось по стране.

Все эти подробности он узнал от Блюмочки. Вот кто действительно профессор, пробы негде ставить!

– Ох непростой ты человек, Леонид Семенович! – девушка уже не улыбалась. – Жаль, меня к себе близко не подпускаешь. Ничего, подожду, я терпеливая!..

Завернули в «Метрополь», благо совсем близко от работы. Товарищ Москвин знал, что сюда часто захаживают из Главной Крепости, поэтому их визит никого не удивит, даже если в зале есть чужие глаза. Главное, не позволять ничего лишнего – и о тайнах служебных не трепаться в полный голос. Поговорить же с Муркой стоило. Виделись они в последнее время нечасто, откровенничали еще реже. Мало ли какие мысли гражданке Климовой в голову прийти могут?

* * *

– Езжу много, и по редакциям, и по начальникам всяким. Мне даже, смеяться будешь, авто выделили, словно нэпманше какой. А еще меня в «Правде» напечатали, заметка маленькая, инициалами подписанная, но всетаки…

Леонид курил третью папиросу подряд, прикидывая, что отдых не получился. Сам виноват! Поддался бы на Марусины чары, сейчас уже вторую бутылку бы допивали, предвкушая беззаботный вечерок и веселую ночку. Как ни крути, девица штучная, не соскучишься с такой.

Он и сейчас не скучал. Агент из Мурки получился первоклассный.

– А тетка хорошая, несчастливая только. Пока царь был, по «кичам» и по ссылкам моталась, потом в «Правде» работала почти без отпуска. Совестливая – за санаторные путевки из собственного кармана платит, не хочет бесплатно получать. И ко мне хорошо относится. Говорит, что поможет в газету устроиться – в редакцию или репортером. Даже не хочется тебе ее сдавать…

Товарищ Москвин, покивав сочувственно, взялся за бутылку, разлил остаток.

– Никто ей плохого не сделает. И не сдаешь ты ее, а помогаешь защищать. Она из семьи сама знаешь кого, тут любая мелочь важна. Насчет газеты ты, конечно, не отказывайся, но и не увлекайся. Зачем это тебе?

Мурка подняла бокал, привычно отставив мизинец. Затем спохватилась, спрятала.

Поглядела странно.

– Мнето? Уж не для того, чтобы про фабрики и заводы глупости сочинять. А вот получу командировку во Францию по линии Профинтерна и в Париж прокачусь – поглядеть, что там и как. Ты же, Леонид Семенович, только завтраками меня кормил, а теперь про обещанное даже и не вспоминаешь. Так я и сама могу. Ручкой сделаю – и пойду по Европам гулять.

– Действуй! – не стал спорить товарищ Москвин. – Дадут тебе за все про все пять червонцев суточных, вот на них и будешь новую жизнь строить. В шлюхи не возьмут: языка не знаешь, и сутенера знакомого нет. Ограбят, в ножи поставят – и в речку кинут. А если в полицию попадешь, то вначале ногами отметелят (это у них «пропускать через табак» называется), а потом законопатят на тамошнюю кичу. И будет тебе полное счастье.

Климова отвернулась, дернула плечом.

– Ладно тебе, я же не всерьез. Лучше слушай… У этих, которые давно в партии состоят… Как их называют?

– Старые большевики, – Леонид на всякий случай оглянулся. – Говори тише.

«Метрополь» был полон, оркестр гремел, посреди зала танцевали пары, но товарищ Москвин предпочитал перестраховаться, твердо решив в следующий раз назначить встречу в более тихом месте. Квартира, которую он снял для Климовой, уже не внушала доверия. Нужна «конспиративка», как и полагается при правильной работе с агентом.

– Старые, – неуверенно повторила Мурка. – Старые, это верно, но, знаешь, там не только большевики. У тех, кто еще при царе на кичах парился, общак имеется. Не разбираюсь я в партиях всяких, но Мария… то есть тетка говорила и про меньшевиков, и про какихто максималистов. Есть такие?

– Есть, – шевельнул губами бывший старший оперуполномоченный. – Эсерымаксималисты. Сейчас они вне закона.

– Общак называется очень красиво – «Политический Красный Крест». Тетка и ее сестра старшая, Анна, там заправляют, через них все деньги проходят. Документы есть, но тетка их дома не хранит, осторожная очень. Кому именно помогают, могу узнать, мне она доверяет. Нужно?

Леонид покачал головой:

– Пока не надо. Доверяют – и хорошо. Про этот «Крест» я знаю, ничего там особо опасного нет, передачи шлют, деньги арестованным и ссыльным. Не я один это знаю, много там глаз и ушей, поэтому ты особо не светись, чтобы не взяли рабу божью за жабры. Твою тетку ГПУ не тронет, а ты костей не соберешь.

– Где наша не пропадала? – Мурка сверкнула белыми зубами. – Обожаю я, Леонид Семенович, риск, он даже любви слаще! А этих политических я тебе сдавать не буду, не жди. Там не только «дачки» и прочий «грев», дела у этих старичков интересные. Вчера деньги одному передавала, от «дяди» ушел, чуть ли не с Туркестана сюда добирался. Мужчинка – зависть одна! Если бы не ты, я бы, знаешь, задумалась. Седой, красивый, умный. А как рассказывает интересно! И, между прочим, профессор, самый настоящий. Посадили его за глупость – он еще в прошлом веке с генералом Корниловым был знаком…

Товарищ Москвин прикрыл глаза. «Новая власть изобрела интересную формулу осуждения: ты виноват, а в чем, сам должен знать. Презумпция абсолютной виновности…»

– Что же ты его сдала, сука поганая?!

Посмотрел – ударил взглядом наотмашь. Мурка побелела, на стуле заерзала.

– Я?! Я же ничего… Я же не по имени!..

– По имени!

Товарищ Москвин встал, подошел к девушке, руку на плечо положил.

– Хорошо работаешь, Маруся Климова! Никого не назвала, добрых слов, как пряников, накидала – и всех заложила. Может, зря я на тебя «маслину» пожалел?

Мурка не двинулась с места, только плечом еле заметно дрогнула.

– Тебе заложила, Леонид Семенович. Тебе! Твоя я сейчас – со всеми потрохами твоя. Стараюсь, себя не жалею, а ты меня «маслинами» кормить собрался?

Бывший старший уполномоченный наклонился к самому девичьему ушку, словно губами пощекотать хотел:

– Сперва Пана была, теперь моя. Чьей завтра станешь, кому меня сдашь? Только учти, если и дальше легавить будешь, сам перо в бок засажу. Твое дело тетке помогать, а мое – следить, чтобы не обидел вас кто. Нам том и порешим? Ладно?

Климова быстро кивнула.

– Ладно. Я же как лучше…

– А товарищу Артоболевскому Александру Александровичу от меня – земной поклон. Если чего ему требуется, мне скажи, поняла?

Мурка дернулась, поглядела с ужасом:

– Я не называла!..

– «Эх, яблочко, бочок подпорченный! – оскалился Лёнька Черные Глаза. – Труп в подъезде лежит разговорчивый!» Поняла теперь, что значит языком, как шамилёй[49] махать? Твое счастье, друг он мне, даже больше чем друг…

Прислушался, чего в зале творится, подмигнул:

– Никак танго завели? Пошли танцевать, Мурка! Не умеешь – научу, а ты мне тем временем на ухо шептать станешь. И не глупости всякие, а то, о чем спрашивать буду. Танго, кстати, аргентинское, «Початок» называется, его у нас хор братьев Зайцевых исполняет. Не слыхала? «Зачем, товарищи, чужая Аргентина? Я расскажу вам всю история раввина, который жил в роскошной обстановке в большом столичном городе Каховке…» Идем!

Климова встала, вздохнула горько:

– Хуже, чем с собакой, ты со мною, Леонид Семенович. Лучше бы бил каждый день, чем так. Но все равно, люблю я тебя, Лёнька!..


предыдущая глава | Око силы. Трилогия | cледующая глава