home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


4

Товарищ Москвин навел пистолет на дверь, нажал на спусковой крючок.

Щелк!

«Бульдог» можно было прятать, но Леонид не спешил. Оружие в руке успокаивало, придавало уверенность. Просто так не схарчат раба божьего, кровью умоются. Первого же, кто шагнет на порог! Потом второго, если повезет, третьего…

Бывший старший уполномоченный дернул щекой. Ерунда, не поможет! Если уж отбиваться, то не «бульдогом», а привычным «маузером» № 2, чтобы пуля с ног сбивала. И в кабинет ломиться не станут – пригласят в канцелярию, скажем, бумажку подписать, там и возьмут, чисто и незаметно. Или даже в кабинете Кима Петровича, отчего бы и нет? Сам бы он точно так распорядился, если бы имел приказ на задержание врага трудового народа ПантёлкинаМосквина.

Итак, пистолет вычищен, оставалось прибрать ветошь и как следует вымыть руки. Больше делать нечего. Со службы так и не отпустили, пообещав дать в конце пятидневки сразу два выходных подряд. Можно было остаться во временном штабе – принимать же донесения о городских делах, но и там наступило затишье. Похороны Красного Льва прошли истинно пореволюционному, без провокаций и происшествий, представители трудящихся организованно отправились по домам. Скучный голос из ведомства Муралова докладывал одно и то же: на улицах Столицы полный порядок, патрули мерзнут, пятерых уже отправили в госпиталь, причем одного с подозрением на воспаление легких.

Все звонки и составление рапортичек Леонид без особых зазрений совести перевалил на заместителя – незаменимого Сашу Полунина, бывшего комбатра, сам же отправился в Чудов монастырь, решив поскучать в собственном кабинете. Телефон здесь тоже имелся, равно как принадлежности для чистки оружия и новый кожаный диван, недавно одолженный в хозяйственной части. К сожалению, всё понимающая ремингтонистка Петрова, первый и главный претендент на знакомство с диваном, отсутствовала, будучи отправлена в тарифный отпуск. Начальник научнотехнической группы по этому поводу слегка погоревал, но недолго. Он уже давно понял, что от судьбы нельзя требовать всего сразу.

Руки вымыты, вытерты насухо вафельным полотенцем. На стол легла знакомая фотография.

…Гряда черных холмов на горизонте, серые песчаные дюны, узкая полоска морского берега. Ни травы, ни деревьев, вместо них – неровный ряд каменных призм, похожих на воткнутые в песок карандаши. Внизу, у самого обреза, надпись синими чернилами: «Гранатовая бухта. 15 мая, 7го года. Тускула.».

Фотографий в сейфе накопилась уже больше дюжины, но эту, первую, товарищу Москвину нравилась больше всех прочих.

«…Одна из планет называется Тускула, и как раз туда вы сможете попасть довольно скоро. Кстати, представлюсь. Моя партийная кличка – Агасфер, но сейчас меня чаще называют Ивановым. Ударение на первом слоге, поофицерски.»

Есть Агасфер, нет его, но далекая планета – вот она, протяни руку…

Под новый, 1924й год, бывший старший оперуполномоченный получил неожиданный подарок. Бокий прислал в большой запечатанном конверте целую кипу бумаг – протоколы допросов Владимира Берга. Новая власть на Лубянка не церемонилась, профессор заговорил, да так, что стенографисты не поспевали. Протоколы читались, словно американский фантастический роман, вот только про Тускулу нового оказалось до обидного мало. Берг рассказал о своем покойной брате, одном из создателей установки «Пространственный Луч», о его учителе – академике Глазенапе, даже о том, как и в честь чего далекая планета получила свое имя. Все это было очень любопытно, но ни на шаг не приближало к цели.

Товарищ Москвин вспомнил пункты набросанного им еще осенью, в прошлом ноябре, плана. Почти все намеченное выполнено. Материала по Парижскому центру, где собрались руководители Российской Междупланетной программы, собрано немало. По Александру Михайловичу, царскому дяде, документы вообще убойные, хоть сейчас вербуй. И адреса есть, и приметы. Выбраться бы только в Париж!

Беседа с неприятным человеком Николаем Луниным оказалась куда менее результативной. Заместитель Председателя ЦКК РКИ отмалчиваться не стал, но и сказал немного, не более того, что было в старой докладной по поводу гибели его друга Степана Косухина. Леонид мог лишь в очередной раз пожалеть, что нельзя поговорить с самим Косухиным. Тот знал куда больше – и не молчал. Эх, не было рядом с ним чекиста Пантёлкина, вдвоем бы они точно на Тускулу прорвались!

А еще бывший старший оперуполномоченный очень жалел, что не дано ему как следует допросить загадочного товарища Иванова. С этим бы он миндальничать не стал, по полной чекистской программе обработал. Сначала – измордовать до щенячьего визга, потом к расстрельной стенке толкнуть. Пусть прочувствует, вражина! Стрелять не холостыми – настоящими, чтобы крошка от штукатурки летела. А потом и поговорить можно, основательно, ни одной мелочи не пропуская.

Товарищ Москвин усмехнулся. Мечты, мечты!

В общем, почти все сделано. Главное, чтобы во Францию отпустили, не перехватили последний момент. Вновь вспомнилась прицепившаяся, словно репей, песня. Эх, начальничек, начальничек…

Течет, во, течет речка да по песочечку,

Бережок, ох, бережочек моет,

А молодой жульман, ох да молодой жульман

Начальничка молит…

Грустная песня, сплошной пессимизм. Не повезло бедняге жульману! Но и начальник не много выгадал. В том же питерском домзаке Леонид слыхал такой куплет:

– Ходят с ружьями курвыстражники

Длинными ночами,

Вы скажите мне, братцыграждане:

Кем пришит начальник?

Бандит Лёнька Пантелеев по кличке Фартовый оскалился в недоброй усмешке. А вы как думали, гражданин начальникначальничек, ключикчайничек? «Стволы» и «перья» не только у легавых в наличии.

Тото!

Стук в дверь. Фотография Гранатовой бухты беззвучно упала в ящик стола.

– Дада, войдите!

– Холодно очень, товарищ Москвин. Если бы ты знал, как холодно!..

Товарищ Климова шагнула на порог, расстегнула полушубок, не глядя, кинула на диван. Следом полетела шапка, за нею – рукавицы.

– Какие же люди суки, Лёнька! Везде суки, что у нас на малине, что у вас в «цека»…

Подошла к стулу, но садиться не стала, на спинку облокотилась. Достала из кармана зеленой гимнастерки пачку «Иры» долго щелкала зажигалкой.

Леонид терпеливо ждал. На улице и в самом деле гулял лютый мороз, но «холодно» – это еще и пароль на крайний случай.

Папироса, наконец, зажглась. Леонид пододвинул пепельницу поближе и сам закурил. Не трубку («Bent apple» при чужих светить не следовало), а привычный красночерный «Марс».

– Ссуки! – девушка резко выдохнула дым, зашлась в кашле. – Пристрелила бы гада!..

Затушила папиросу, поглядела прямо в глаза:

– Рудзутака знаешь? Да что спрашивать, это же твой начальник в Техсекторе! Кабан чухонский!.. Зайдите, товарищ, говорит, в кабинет, дело есть важное. Дело у него прямо на столе, при двух стаканах. Самогон грузинский, желтый, словно моча. Как его там? Чуча?

– Чача…

Товарищ Москвин понимающе вздохнул. Ян Эрнестович Рудзутак ко всем своим достоинствам еще и крепко попивал. В последнее время – даже на рабочем месте. Поговаривали, что вопрос о его переводе из Столицы кудато на Дальний Восток уже решен. Отсюда и «чуча».

– Пить я, понятно, не стала, а он стакан навернул – и под юбку полез. Я его по рылу, а он, гад, руку заломил – и к дивану тащит, на ходу галифе расстегивает, достоинство свое кажет, урод…

Леонид открыл левую тумбу стола, где ждала своего часа бутылка польской вудки. «Чучу» ему тоже предлагали, но желтый цвет сразу отпугнул.

Две серебряные стопки с чернью, на Тишинке по случаю купленные…

Мурка выпила залпом, привычно поднесла к носу рукав гимнастерки, нюхнула.

– Закуска у тебя, Леонид Семенович, отроду не ночевала. Ничего, мануфактуркой обойдемся. А у чухонца твоего, Рудзутака, апельсины в вазе, небось, по червонцу штука… Понятно, я ему всю сладость обломала – двинула коленом куда следует, а потом еще разок, для верности. Пока он по ковру катался и мяукал, я к двери проскочила. Ну, что же это за дела, Лёнька? Когда меня Пан с дружками по кругу пускал, с него, с бандита, какой спрос? А с этого кабана? Он же самому Вождю вроде как другприятель!

Бывший чекист вновь наполнив стопки, взял свою, на чернь узорчатую поглядел.

– Отвечать нужно? Или сама ответ знаешь?

Мурка фыркнула, потянулась за стопкой. На этот раз пила не спеша, небольшими глотками, словно героиня из иностранной фильмы про высший свет. И палец уже не отставляла, держала правильно.

– Вот и говорю: суки они все, Леонид Семенович, взять бы кровельные ножницы да лишнее им отчекрыжить… А ты знаешь, почему этот кабан с рельс съехал?

Товарищ Москвин хмыкнул. Невелика тайна!

– Снимать его будут. Рудзутак нужен был Троцкому – чтобы Кима Петровича подальше от Техсектора держать. А еще Вождю, как верный человек. Троцкого уже нет, Вождь болен. Снимут – и скоро!

– Уже! – Мурка белозубо улыбнулась. – Час назад. Вот он и стал тризну править. И сектор хотят разогнать, говорят, не нужен больше.

Леонид молча кивнул. И об этом слыхали. Умные люди шептались, что техгруппа, а потом и сектор нужны были товарищу Киму для контроля над ЦК. Теперь же, когда он сам – власть, лишние инструменты ни к чему. Вдруг кто иной воспользоваться вздумает?

– Не все ты знаешь, красивый. Не разгонят Техсектор, сократят – и нового начальника поставят. Сказать кого?

Маруся Климова взглянула хитро, и бывший чекист внезапно сообразил, что и «суки», и гнев на сластолюбивого товарища Рудзутака – всего лишь повод, чтобы в дверь постучаться. А онто хорош! Расчувствовался, только что слезу не пустил.

– Как хочешь, – бросил равнодушно. – Днем раньше узнаю, днем позже…

– Скажу, скажу, красивый! – девушка встала, потянулась вперед. – Разве я от тебя, Лёнечка, чтонибудь скроешь? Ты ведь Фартовый, верхним чутьем на ходу все ловишь. Только не тайна это, прав ты, конечно. Подумаешь, Техсектор, эка невидаль! А то, что Третий отдел, Цветочный, тот самый, где наш Ким Петрович – царь и бог, расформируют – это знаешь?

– Что?!

Леонид зачемто потянулся к пустой стопке, затем опомнился, отдернул руку. А Мурка уже улыбалась во весь зубастый рот.

– Видишь, какой я полезной бываю? Ты, Леонид Семенович, конечно, король, но и я – не «машка».

Ответа дожидаться не стала, еще ближе наклонилась:

– Лёнька Пантелеев, сыщиков гроза,

На руке браслетка, синие глаза.

У него открытый ворот в стужу и в мороз

Сразу видно, что матрос.

Товарищ Москвин слабины не дал. Выпрямился, улыбнулся в ответ – да на стул кивнул.

– Вы присаживайтесь, товарищ Климова. Если есть что рассказать, не стесняйтесь, время у нас есть. А не хотите – и не надо, и без ваших секретов проживем.

Заряженный «бульдог» лежал в ящике стола, рядом с тускульской фотографией. Оно и к лучшему – спокойнее будет.

* * *

Последние пару месяцев товарищ Москвин старался держаться от Мурки подальше. Даже встречаться почти перестал, только однажды вместе в «Метрополь» заглянули. Объяснил просто: слишком они на виду. Лучше переждать, судьбы не искушая.

Гражданка Климова спорить не стала, лишь поглядела с насмешкой. Или страшно тебе со мною, Лёнечка?

Бывший бандит Фартовый не боялся – и не таким ушлым в спину стрелять приходилось. Но ухо востро держал – уж больно быстро набирала силу бывшая рядовая сотрудница экспедиции.

В Горках Леонид комендантствал недолго, неделю всего. Навел порядок, да и распрощался не без облегчения. Однако насмотреться успел. Мурка стала там своей, чуть ли не родственницей. То, что Мария Ильинична не делала без нее и шагу, еще ничего, но гражданка Климова была одной из немногих, кого пускали к больному Вождю. Товарищ Москвин попытался поговорить с Дмитрием Ульяновым, но тот и слушать не стал. «Марусецыганке» он полностью доверял.

Без всякого удивления товарищ Москвин узнал, что Мурка успела стать кандидатом в члены РКП(б), а заодно и внештатным корреспондентом «Правды». Теперь, когда намечался внеочередной призыв в партию – в память о почившем товарище Троцком – нужные «корочки» товарищу Климовой обеспечены.

Но все это мелочи, решила девка карьеру сделать, и ладно. Но было и другое, куда более серьезное.

После разговора в кабинете товарища Кима – того, где решена была судьба Ларисы Михайловны – Леонид принялся ждать. Начальник крови не хотел, и пуля в подворотне бывшей знакомой Гумилева не грозила. Что могла придумать Мурка? Бывший чекист прикинул, что на ее месте он пригласил бы троих громил с Хитровки, дабы уложить Ларису Михайловну в лечебницу минимум на полгода. «Tani ryby – zupa paskudny, towarzyszy»[58] – сказал бы покойный Дзержинский. Да, грязная работа, зато нужный результат налицо: и жива тетка, и не при делах.

Неприятности, однако, начались не у Ларисы Михайловны, а у непотопляемого товарища Радека. Центральная контрольная комиссия принялась изучать весьма пикантный вопрос: на что потрачены средства, вложенные в так и не состоявшуюся Германскую Революцию. В коридорах Главной Крепости знающие люди удивленно разводили руками – такого не бывало с самого 1919го года, с создания Коминтерна. Расходы на Мировую революцию решено было не контролировать, ибо такую великую цель оправдают любые траты. К тому же за коминтерновскими агентами маячила тучная тень Григория Зиновьева, болезненно и чутко реагировавшего на всякое вмешательство в свою епархию. На этот раз дела пошли иначе. На пленуме ЦКК с громовой речью выступил Николай Лунин, обвинивший Радека в самой вульгарной уголовщине. Ушлый Крадек умудрился организовать несколько каналов контрабанды, используя, разумеется, сверхсекретные каналы Коминтерна. Часть купленного на партийное золото шло напрямую в Питер, правда, не самому Зиновьеву, а его супруге, товарищу Лилиной.

Особенно возмутил участников пленума список того, что закупалось в Германии, шелковые и фильдеперсовые чулки, дамские жакетки, мужской одеколон и даже американские «кондомы».

В прежние времена Зиновьев затоптал бы правдолюбцев, но Вождь, его друг и опора, был болен, Сталин же, союзник в борьбе против Троцкого, не имел прежней силы. Григорий Евсеевич, однако, не растерялся, взвалив всю вину на Радека, посмевшего обмануть его доверие, равно как доверие партии.

Дело все же раздувать не стали, дабы не радовать мировой империализм. Крадек, тоже видавший виды, сослался на не слишком чистоплотных агентов, вины же не признал, отговорившись необходимостью получением наличных денег для негласного финансирование германских товарищей.

Все так бы и затихло, но тут подала голос немецкая пресса. Социалдемократическая газета «Vorwarts» начала печатать фельетоны, посвященные похождениям Крадека в Германии. С немалым вкусом описывались попойки и кутежи, в ходе которых налево и направо швырялись североамериканские доллары и золотые червонцы с портретом бывшего императора Nikolaus`а. Неизменной спутницей разгульного агента Красной Столицы была некая Frau Larissa, любительница бриллиантов, ванн с шампанским, а также юных танцовщиков и танцовщиц.

Фельетоны в «Vorwarts» сопровождались иллюстрациями, не только отменно исполненными, но и весьма узнаваемыми. Frau Larissa (во всех тех же фильдеперсовых чулках) выглядела бесподобно. Когда один из номеров ревизионистской газеты попал на стол товарищу Москвину, тот лишь головой помотал. Организовать такое, имея знакомства в «Правде», было, конечно, возможно, но каков размах!

Ай да Мурка, Маруся Климова!

Первым не выдержал чуткий Крадек, сбежав к законной жене. «Известия», где регулярно печаталась Лариса Михайловна, не пожелали ее больше знать, в ЦКК завели «дело», а всесильная Ольга Каменева, хозяйка главного столичного «салона», перестала пускать нагрешившую Frau на порог. В довершение всего по рукам стала ходить развеселая пьеска «Пессимистическая комедия», в которой описывали срамные похождение дамочкикомиссарши в компании анархистских матросов.

Но это было еще полбеды. Однако совсем недавно, в январе наступившего 1924 года, когда страна каждый день читала бюллетени о состоянии здоровья Льва Революции, из Британии, цитадели мирового империализма, пришла еще одна весть. Молодая, но уже очень известная скульпторша Клэр Шеридан, не так давно приезжавшая в Советскую Россию, напечатала воспоминания о своих встречах с товарищем Троцким. Председатель Реввоенсовета предстал перед читателями истинным Ланцелотом, окруженным, однако, толпой мерзавцев, воров и убийц. Особенно возмутительно выглядел эпизод с некоей «комиссаршей Ларисой», штурмовавшей скромную походную постель Троцкого в самый разгар битвы за Казань. Лев Революции, естественно, отверг сластолюбивую фемину, которой пришлось утешиться в глубинах матросского кубрика.

Неделю назад Леониду рассказали в курилке, что «комиссаршу» направили в санаторий, то ли с нервным расстройством, то ли даже после «удара». Знающие люди были уверены, что после выздоровления Frau Larissa не сможет вернуться в Столицу. В лучшем случае ее отправят «на низовку», и хорошо еще в Казань, а не на афганскую границу.

Бывший старший оперуполномоченный итог работы товарища Климова оценил очень высоко, самокритично признав, что его идея с хитровскими громилами на этом фоне выглядит весьма бледно. Ким Петрович, который и познакомил его с публикацией болтливой скульпторши (и даже перевел с английского самые удачные фрагменты), горестно развел руками. Цветочному отделу будет очень не хватать Гондлы. Увы, ничего поделать нельзя.

С Гондлой было покончено. Теперь наступил черед самого Цветочного отдела.

* * *

Леонид затушил в пепельнице очередную папиросу, без всякой радости взглянув на чернокрасную пачку. Чуть не половину выкурил. Неудивительно – под такой разговор! Хорошо еще догадался вудку спрятать, иначе бы двумя стопками не обошлось.

– Понимаю так, – вздохнул он. – Отдел товарища Кима выполнял личные распоряжения Вождя. Сейчас идет смена власти, в Политбюро опасаются, что отдел вмешается и продавит своего человека. Вождь в нынешнем раскладе уже лишний.

Товарищ Москвин на миг прикрыл глаза. Горки, небольшая полутемная комната в боковом флигеле, мебель в светлых чехлах – и маленький человечек в глубоком кресле. Потухшие глаза, искривленный судорогой рот, недвижная гипсовая маска вместо лица. Живы только губы, но и они шевелятся безмолвно.

Председатель Совнаркома был уверен, что даже мертвый сможет приказывать партии и стране. Маленький человечек еще жив, но его воля уже ничего не значит. Леониду почемуто думалось, что Ким Петрович останется верен Вождю, не предаст. Или это – игра? Отдел формально распустят, но все останется попрежнему?

– Ты не хмурься, Леонид Семенович! – ладонь Мурки на миг коснулась его щеки. – Морщинки будут, а ты молодой еще, красивый. Не о том ты думаешь. Пусть Ким Петрович за власть дерется, ты про Францию вспомни, про то, что мне обещал. Или забыл?

Рука привычно коснулась папиросной пачки. Отдернулась. Лучше не курить, и так во рту горько.

– Не забыл, товарищ Климова. Съезжу во Францию, погляжу, что и как…

– Без меня, значит?

Мурка встала, обошла стол. Леонид тоже поднялся.

Лицо к лицу, глаза к глазам.

– Обещанного три года ждут, правда, Лёнечка? Терпеливая я, только каждому терпению предел положен. А я ведь и осерчать могу. Ты меня всякой видел, а вот осерчавшей – еще нет. Хочешь увидеть?

Бывший бандит по кличке Фартовый дернул губами:

– Басишь, «машка»? Запарилась, что ли? Рогами шевелишь, будто длинная очень? За крик не по чину в перья ставят и маслинами кормят. Номер твой – шестой, свистну, тогда и привехряешь.[59]

Мурка усмехнулась в ответ:

– Убедительно очень, Леонид Семенович, страшно прямо. В театр бы тебя, который МХАТ, зрителей пугать. И учти, мне не только деньги и чистые документы нужны.

Вновь руку протянула, словно погладить желая.

– Мало этого мне, Лёнька, мало!


предыдущая глава | Око силы. Трилогия | Наследство Льва