home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


6

Жил да был на белом свете ученый немец Карл Эрнст фон Бэр, для коллег по СанктПетербургской академии наук – просто Карл Максимович. Полезный человек для Отечества, если справочникам верить, вот только польза эта для трудового народа не слишком очевидна. Открыл, допустим, Карл Максимович спинную струну – хорду. А зачем она рабочим и крестьянам? Или, допустим, яйцеклетка. Какой от нее толк? Маленькая она, неприметная, не разглядеть, ни к делу приобщить. Повезло немцу, не дожил до светлого праздника диктатуры пролетариата, не попал в трудовой лагерь, как бесполезный паразит сомнительного происхождения. Но, может, и миновала бы Карла Максимовича классовая месть, потому как часть трудового элемента он всетаки уважил. Не крестьян и не рабочих – библиотекарей. Лежали в СанктПетербургской академии мертвым грузом сотни тысяч книг на всех языках. Тяжко товарищам библиотекарям приходилось, не служба у них была, а чисто помещичья барщина.

Карл Эрнст фон Бэр, пусть и дворянин, проблему осознал и с книгами разобрался, причем не теоретически, а в реальной жизни. Поделил на разделы, указатели придумал, главное же – полки удобные изобрел. На самом верху книжкималютки прячутся, посередине те, что крупнее, внизу же – толстякигиганты вроде «Капитала» товарища Карла Маркса. Понятно, удобно, а также безопасно, потому как на голову только самые легкие издания могут упасть.

Так и возник в Академии Бэровский фонд – сотни тысяч книг, по умной немецкой методе рассортированные. Пользы от них народу, конечно, не слишком много, но и вреда нет. Стоят, есть не просят, пусть и в пыли, зато в полном порядке. Захочет слесарь с Путиловского почитать после рабочего дня Боннское изданиебилингву Иоанна Малалы 1844 года – никаких проблем. Вот он, Малала, на самой нижней полке, с три «Капитала» размером.

Бывший старший оперуполномоченный ВЧК Пантёлкин прикоснулся к черному фолианту, сдул пыль с пальца, выключил тяжелый американский фонарь, купленный два часа назад на Сенной. Значит, не перепутал. Огромный том он запомнил с прошлого раза – внушительный больно, на целую ладонь со стеллажа выступает. Примета верная, вроде как артиллерийский ориентир.

В огромном хранилище темно и сыро. Свет горит лишь вдалеке – маленькая лампочка над столом у входа. Слева и справа – стеллажи, каждый в три яруса, по немецкой Бэровский методике. До нужного еще шагов тридцать, если точнее – тридцать два.

Леонид спрятал фонарь, подождал немного, к темноте привыкая. Тридцать два шага… Первый, второй, третий…

«Фиалка»… Папка, не слишком толстая, желтый картон, белая наклейка, надпись черными чернилами. Под словом «Фиалка» – дата, тоже чернилами. Май 1918го. Тесемок нет, папка перехвачена резинкой.

«Американский портной». На желтом картоне – размашистая карандашная надпись, вместо тесемок ботиночные шнурки.

…Одиннадцатый шаг, двенадцатый, тринадцатый…

Всего папок семь. Три связаны бечевкой, вроде как в комплекте идут. Названий не разглядеть – в газету завернуты. «Северная коммуна» за июнь 1918го, на первой странице – стихи товарища Демьяна Бедного…

…Семнадцатый, восемнадцатый, девятнадцатый, двадцатый…

«Никому не отдавай бумаги, Лёнька. Пусть лучше сгниют, меньше зла на земле останется…»

Сырость ударила внезапным жаром. Леонид, остановившись, смахнул пот со лба, без всякой нужды оглянулся. Черные полки уходили вдаль, исчезая в тяжелом сумраке, низкий свод давил, наваливался густой темнотой. Склеп… Вспомнились рассказы о парижских катакомбах, куда свезены кости с уничтоженных кладбищ. Не успел он там побывать, да и не слишком хотелось. Здесь не лучше, там – мертвые кости, здесь – мертвые книги.

«Никому не отдавай бумаги, Лёнька… Никому…»

Далеким летом 1918го молодой чекист Пантёлкин еще в учениках ходил. Когда внезапно нагрянувший в Питер Жора Лафар объяснил задачу, Леонид, слегка растерявшись, предложил завернуть папки в клеенку и спрятать в могиле или склепе, к примеру, на Волковом кладбище. Жора даже смеяться не стал. Пантёлкин устыдился, но вовремя вспомнил о бандитских «заначках» на чердаках и в подвалах. Лафар мысль сходу не отверг, однако предложил не спешить. Тогдато услыхал Лёнька английскую мудрость о спрятанном листке. А если лист не с дерева, а с бумажной фабрики? Где ему самое место?

…Двадцать третий, двадцать четвертый, двадцать пятый, двадцать шестой…

Пантёлкин напомнил другу о документах в первый же вечер, как встретились, даже стопки не опрокинув. Лафар ничего не сказал, лишь поглядел со значением. Потом появился Блюмочка, и Леонид понял, что ничего не изменилось. Жора воскрес, но бумагам место попрежнему в склепе, в тридцати двух шагах от Малалы Боннского, на самой верней полке.

«Никому не отдавай…»

Тридцатый шаг… Бывший старший оперуполномоченный расстегнул пальто, поправил кобуру трофейного «нагана». В библиотеку «инспектора Кондратова» пропустили, ничего не спросив. Для верности Леонид лично запер комнату охраны, где имелся телефон, прихватив ключи с собой. Никто не помешает – и помешать не может, дело, считай, на мази. Еще два шага…

Тьма стала гуще, плотнее, точно как в знакомом расстрельном подвале. Там, где только что неярким желтым огнем горела лампочка, проступило белесое пятно. Глаза, губы, сжатый последней болью рот.

…На мертвом лице – мертвые пустые глаза. Белые губы сжаты, на желтом лбу незнакомые резкие морщины. Георгий Георгиевич Лафар…

Пантёлкин резко выдохнул, прогоняя пустое видение. Жора живздоров, и все они живы, а бумаги – всего лишь бумаги, желтые папки, ботиночные шнурки. Понадобились – заберет. Сейчас подойдет к нужной полке, подтянется, станет ногой прямо на толстенный фолиант…

– Здравствуй, Лёнька!

Вначале почудилось, будто рухнул потолок. Потом только понял – лампы включили.

* * *

Пальто… Кобура… Пиджак… Ботинки… Леонид не спорил, не пытался хитрить – разделся, бросил одежду на пол, сверху уложил инспекторский «наган». Холода не чувствовал, даже оставшись в брюках, рубашке и тонких парижских носках. Безмолвно прошел вперед, где над маленьким столиком попрежнему горела ночная лампа.

– Садись…

Оглянулся, усмотрел табурет – там же, под лампочкой. Прошел, пачкая носки.

Сел.

– Знаешь, где ошибся?

Лафар стоял в пяти шагах – незнакомый, мрачный, в тяжелой комиссарской кожанке. В глаза не смотрел – и оружия не прятал. Не верил Жора другу своему Лёньке…

– Ошибся?

Думать не хотелось, но уж слишком прост ответ.

– Когда тебе доложили, что Лёнька Пантелеев воскрес, ты сразу понял, где меня ждать. Легаши кинулись в Сестрорецк, границу стеречь, но ты знал, что мне граница без надобности.

Жора кивнул, поглядел с укоризной. Плохая работа, товарищ старший оперуполномоченный. Очень плохая!

– Тебя могло не быть в Столице, – Пантёлкин прикрыл глаза, спасаясь от беспощадного света. – Ты, Жора, часто уезжал, так что шанс у меня был. Никто бы другой не сообразил.

Перед глазами – знакомая сырая тьма. Не скрыться, не уйти… И голос друга, далекий, словно с края света.

– Вчера у меня был плохой день, Леонид. Очень плохой… Когда мне доложили, я вначале не понял, зачем тебе архив. Дзержинского нет в живых, мертвы Свердлов, Троцкий, Володарский… Это бумаги мертвецов, трупный яд из могилы, живым они не нужны. Ты не отдал их Блюмочке – и я тобой гордился. А кому они понадобились сейчас?

Пантёлкин дернул плечами.

– Мне, понятно.

– Нет, – негромко возразил голос из темноты. – Ты не взял их даже в декабре, когда занимался Дзержинским. За тобой следили. Если бы ты, Лёнька, поехал в Питер, я бы тебя здесь встретил. Думал – ко мне обратишься, а ты не стал. Знаешь, было обидно. С Феликсом я бы тебе, может, и помог…

Леонид рассмеялся – негромко, глаз не открывая.

– Tani ryby – zupa paskudny, Жора! На что обиделся? Что я к тебе, волчине смоленому, на поклон не пошел, один справился? Учись работать красиво, как и учил нас Феликс Эдмундович!

Темнота долго молчала.

– Я читал акт вскрытия, – наконец, заговорил Лафар. – Товарищ Дзержинский умер от разрыва сердца. Ни пули, ни яда. Но убил его ты, Леонид. Если хочешь, покайся напоследок, легче будет.

– Ким Петрович поручил? – понял Пантёлкин. – Нет, Жора, каяться не стану. А Киму передай, что комментариев не будет…

* * *

С Дзержинским все получилось просто. Временный комендант объекта «Горки» товарищ Москвин получил в свое распоряжение все ключи, в том числе от опечатанного сейфа, где хранились личные бумаги Вождя. Леонид забрал только одну папку, но и ее хватило. Осенью 1918го товарищ Дзержинский был вынужден дать собственноручные показания в связи с получением немалой суммы в фунтах, переданной через датского поверенного в делах. Речь шла об освобождении великих князей, запертых в Петропавловке. К этому времени одному из них, Гавриилу Константиновичу, уже удалось тайно покинуть страну. Дело было слишком ясным, Первочекист даже не пробовал ничего отрицать, лишь упирал на политическую безвредность высокородных заложников. Именно тогда пораженный Вождь сказал Максиму Горькому, недобрым словом поминая изменника: «Лицо как у святого, а сам – вор и взяточник».

Почему бывшего руководителя ВЧК не отдали под трибунал, а восстановили в должности, Леонид так и не понял. Видать, слишком много силы успел набрать Феликс Эдмундович, слишком много секретов держал под рукой. Что ж, пришла пора заплатить по счетам.

Несколько страниц, взятых из сейфа, Первочекист нашел в своей служебной квартире, прямо на рабочем столе. Рядом лежал свежий номер «Правды». Если бы намек не был понят, Леонид прислал бы на следующий день уже сверстанный макет главной партийной газеты с текстом признания на первой полосе. Полчаса работы для бывшего наборщика Пантёлкина.

Обошлось… Сердце, источенное ненавистью и кокаином, не выдержало.

Похороны Дзержинского прошли очень скромно – найденные на столе покойного бумаги говорили сами за себя. Разговоры успели вовремя пресечь, но смутный остаток остался. Леонид ждал, что его вызовет товарищ Ким для откровенного разговора, но этого не случилось. Кажется, секретарь ЦК тоже чтото понял. В сейфе Вождя имелись разные документы.

* * *

– Лёнька!..

Пантёлкин открыл глаза. Лафар был рядом, шагах в двух. Смотрел недобро, пистолет держал в руке.

– Ким Петрович на тебя очень рассчитывал. Он доверял тебе, даже про свою семью рассказал…

Бывший чекист молча кивнул, вспомнив цветную фотографию. Старик и мальчик, два Николая Лунина…

– Ты был очень нужен. Именно сейчас, когда мы вотвот восстановим Канал, нам потребуются разведчики, первопроходцы… А ты хотел уйти на Тускулу. Зачем? Там же белогвардейцы! И все равно Ким запретил тебя убивать. Ты мог остаться во Франции, уехать куданибудь подальше, это отставка, но не смерть.

Леонид не стал спорить. Отставка – с пулей в бедре, с полицией, идущей по свежем следу. Добрыйдобрый товарищ Ким. И верная Мурка, Маруся Климова…

– Ты вернулся, Лёнька. Для чего? Эти бумаги никому в стране не нужны, они могут понадобиться только за кордоном, чтобы скомпрометировать РКП(б). Кому решил бумаги продать? Белогвардейцам? Англичанам? Не молчи, Леонид, я же и подругому спросить могу. Живым ты отсюда все равно не выйдешь, кровь до утра замоют, но умирать лучше без мучений – человеком, а не мешком с переломанными костями.

Сердце зашлось болью, но бывший старший оперуполномоченный всетаки улыбнулся:

– Не надо, Жора! Убей сразу, и я не обижусь. Не было у меня в жизни друзей, только ты да Блюмкин. Яшка – сволочь редкая, но он меня спас. А ты… Дай умереть с легкой душой, тебя не проклиная!

Выдохнул – в глаза друга посмотрел. Понял. Отвел взгляд…

– С чего начнешь? – хмыкнул. – У меня нога простреленная, до сих пор ноет. На фронте обычно по свежим ранам лупили, пока шомпол на огне калился.

Провел рукой по брюкам, пальцем указал:

– Здесь! Штаны снять – или так обойдешься?

– Лёнька, не надо!

Лафар подошел совсем близко, присел, пристроив пистолет под рукой, взглянул снизу вверх:

– Расскажи все, я заступлюсь перед Кимом. Нарушу приказ, черт с ним, отвезу тебя в Столицу… Что, сильно ранили?

Пантёлкин пожал плечами. Рука вновь скользнула по бедру, спустилась ниже, к лодыжке.

– Всюду болит, не хожу – ковыляю… Только врешь ты, Жора, не умеешь ты приказы нарушать!..

Ответом был хрип – негромкий, полный боли. Тяжелое тело завалилась на бок, дернулось раз, другой… Лёнька Пантелеев, сыщиков гроза, подобрал оружие, прицелился.

Стрелять не пришлось. «Ступер», короткий огрызок стальной спицы, вошел точно в горло. Пользоваться такими вещами Лёньку научили еще в питерском домзаке. Ничего сложного, тупой конец следует обмотать бечевкой, на острый – ластик насадить. Спрятать можно, где угодно – в брючине, например, к нижнему шву поближе. Битый «вертухай» такую заначку сразу срисует, а для фраера вполне сойдет.

Уходя, Леонид не выдержал, оглянулся. На мертвом лице – мертвые пустые глаза. Белые губы сжаты, на желтом лбу – незнакомые резкие морщины. Георгий Георгиевич Лафар бросил друга Лёньку, не взял с собой.

Заплакать бы, да слез не осталось.


предыдущая глава | Око силы. Трилогия | cледующая глава