home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


3

– Ничего, подождете! – донесся изза перегородки недовольный голос Натальи Четвертак. – Греюсь я. Вот догреюсь, тогда выйду. И не вздумайте заходить, в окошко выпрыгну!

Семен покосился на батальонного. Альбинос молча развел руками. Греется, ничего не попишешь.

Гелиотерапия!

Молодым людям родная власть предоставила по отдельной комнате в общежитии, что при столичном многолюдье было совсем не плохо. Героической кавалеристдевице повезло еще больше: ей была выделена комната в огромной коммуналке, насквозь пропахшей луком и керосином. На двенадцать комнат – одна уборная, в бывшей ванной комнате еще в 1918м устроили кладовку, коридор и лестничную площадку подметали и мыли два раза в год по пролетарским праздникам, лифт (шестой этаж!) никак не могли починить. Но это была всетаки отдельная комната, причем большая и очень светлая. Неохватные окна смотрели прямо в небо, выше соседних крыш. Вдобавок прежний жилец озаботился установить фанерную перегородку. Было одна комната – две стало, пусть невеликие, зато уютные. В одной из комнатушек и поселилась гостья из «Сеньгаозера».

– «Мундир английский, погон российский, – донеслось изза тонкой стенки. – Табак японский, правитель Омский. Ах, шарабан мой, американка!..»

Товарищ Зотова явно не теряла времени даром, приобщая свою новую знакомую к прекрасному.

– Гелиотерапия, – негромко проговорил Виктор Вырыпаев, только что посвященный во всю эту историю. – А я на обезьян своих грешил! Ты в это веришь?

На этот раз руками довелось разводить Семену.

Ротный шел в гости не без внутреннего трепета, помня историю с расстрелянными в упор соседями. Однако страшные предчувствия не оправдались. Более того, побывав на кухне, где он лично руководил заваркой чая с мятой, молодой человек имел возможность потолковать с обреченными на страшную гибель жильцами, возившимися у пыхтящих примусов. От них он узнал, что новая «жиличка» появилась здесь недавно, но уже успела всем полюбиться. «Товарищ военная» установила график уборки, твердой рукой добилась его соблюдения, организовала починку лифта и всерьез занялась восстановлением ванной комнаты. «Только худая очень и кашляет сильно, – печально вздохнула одна из соседок. – Вы уж ее подкормите, товарищ командир!» Ротный твердо обещал за что был поощрен большим куском пирога с вишневым вареньем.

К товарищу Зотовой зашли не случайно и не из простого любопытства. Ольга сообщила, что кварцевую лампу достать удалось, а вот с врачом все оказалось не так просто. Обычный доктор, интеллигент из «бывших» в очках и с саквояжем – личность крайне ненадежная. Если не побежит в ГПУ, то коллегам разболтает и уж точно на допросе расколется. Нужен ктото более надежный.

Повезло! В субботу, накануне выходного, кавалеристдевица, вернувшись из очередного рейса в канцелярию, радостно доложила: найден надежный! Вопервых, доктор, вовторых, давний знакомый, втретьих, в доску свой. Ольга пригласила его на выходные, заодно позвала и сослуживцев. Вдруг придется Наталью по коридорам и подъездам отлавливать?

Вначале воздали должное чаю с мятой, а затем Зотова, оставив гостей на хозяйстве, поспешила на встречу с загадочным доктором. Семен предположил, что девушка случайно встретила знакомого по фронтовому госпиталю. Вырыпаев резонно поинтересовался, что такому делать в сердце Центрального Комитета. Рядовые партийцы приходят в приемную на Воздвиженке. Или этот неведомый – член ЦК?

Оставалось одно – немного обождать. Семен попытался завязать разговор, но альбинос отвечал вяло, думая о чемто своем. Ротный решил не настаивать. Поудобнее устроившись на старом продавленном диване, он принялся внимать не на шутку распевшейся Наталье. После «Шарабана» очередь дошла до романсов.

– Забыты нежныя лобзанья,

Уснула страсть, прошла любовь…

Ротный, вспомнив весь репертуар кавалеристдевицы, мысленно пожелал неведомому доктору прийти поскорее. Виктору же было не до романсов. В этот день, ближе к вечеру, ему самому предстояла важная встреча, но об этом он не мог рассказать никому, даже своим новым товарищам.

– Так ветер всю красу наряда

С деревьев осенью сорвет…

Вырыпаев встал. Не будучи увлечен пением, он первым услыхал донесшийся из коридора голос.

– Нет, матушка моя! Такое отношение к собственному здоровью архипгеступно . Дас, вас следовало бы в принудительном порядке отправить в санаторий, а после непгеменно растгелять !

МатушкаЗотова попыталась чтото возразить, но зашлась в кашле.

– Кашляем, значит? Кхекаем? – голос неведомого расстрельщика посуровел. – Я вам еще три года назад выписывал направление. Манкировать изволили, матушка? Ну, куда это годится? Непгеменно растгелять в погядке усиления массовидности террора ! И даже чаем не поить.

У Виктора мелькнула нелепая мысль, что с замкомэском беседуют двое: некто незнакомый и другой, более чем известный, если не по митингам и съездам, то по анекдотам. Ротный тоже услыхал – привстал, моргнул недоуменно.

– А вы как думали, матушка? Сегодня гладить по головке никого нельзя – гуку откусят, и надобно бить по головкам, бить безжалостно! Мне даже кажется, я знаю, с кого следует начать, дас.

За перегородкой замолчали, тоже, видать, прониклись.

Дверь открылась. На пороге появилась несколько растерянная кавалеристдевица. Вслед за нею в комнату бодро шагнул невеликого роста рыжеватый мужчина с короткой бородкой клинышком. Одет был просто – поношенный серый костюм, темная рубашка и широкий галстук в горошек. В одной руке рыжебородый держал типичный докторский саквояж, вторая сжимала большую темную бутыль без этикетки. В комнате запахло хорошим вином.

Молодые люди, не сговариваясь, встали. Гость бросил на них острый оценивающий взгляд, но здороваться не спешил. Сперва он поискал глазами стол, затем, обнаружив искомое, аккуратно поставил бутыль прямо в центр, между кружек с недопитым чаем.

– Вотс! Превосходно! – удовлетворенно сообщил он. – Наша милая Оленька выдернула меня прямиком из превеселой компании, но это не повод оставлять такое сокровище недопитым. Это было бы и вправду архипгеступно . Ульянов!

В первый миг присутствующим показалось, что рыжебородый привел общеизвестный цитату с указанием автора. Однако гость усмехнулся и поспешил уточнить:

– Ульянов Дмитрий Ильич. «Ильичом» прошу не дразниться, этой шутке столько же лет, сколько каждому из вас. Могу обидеться и начать ругательски ругаться.

Альбинос и цыганистый поспешили представиться. НеИльич дохнул винным ароматом и обменялся рукопожатиями. Затем, подойдя к столу, поглядел на бутыль долгим влюбленным взглядом.

– Между прочим, из голицынских погребов. Попросил нацедить несколько емкостей перед отъездом в Столицу. Это – последняя. Sic transit vino mundi!

Тяжело вздохнув и не без труда оторвав взгляд, он повернулся к хозяйке.

– Допьем сегодня же и всенпгеменно вместе. Но сначала, как водится, дело. Где, матушка, наша больная?

Зотова открыла рот, чтобы ответить, но не успела.

– Я здесь! Дядя Дмитрий Ильич, а кто вы?

В узком дверном проеме, разделяющем комнатушки, стояла Наталья Четвертак.

Ротный невольно удивился. Странный комбинезон исчез, вместо него на девочке оказалась старая стиранная гимнастерка, вполне заменяющая платье. Зато вернулся румянец. Лицо вновь налилось алой краской, заблестели глаза, яркие губы весело улыбались. Больная вовсе не казалась больной, если бы не странный цвет кожи.

– Я доктор, – подкупающе просто сообщил НеИльич. – Давний фронтовой знакомый нашей Оленьки, то есть, конечно, Ольги Вячеславовны. Когдато я ей немного помог, теперь, даст бог, помогу тебе.

– А вы хороший доктор? Настоящий?

В голосе Натальи самым краешком промелькнуло недоверие. Рыжебородый поставил саквояж, снял пиджак и принялся закатывать рукава.

– Давай посчитаем. Полный курс медицинского факультета в Дерптском университет, пятнадцать лет практики, потом служба в сануправлении Румынского фронта… Оленька, матушка, слейте мне на руки и дайте, будьте добры, полотенце.

Товарищ Зотова уже стояла рядом с большим кувшином наготове. Вырыпаев, обнаружив требуемый таз под столом, поспешил прийти на помощь.

– А вы людей режете? – требовательно уточнила девочка.

– Режу, – кивнул НеИльич, стряхивая с рук воду и берясь за полотенце. – Но не слишком часто.

Наталья задумалась.

– А почему вы Вождя перекривляете? У нас над ним смеяться, между прочим, запрещалось. За это в карцер сажали.

Взрослые невольно переглянулись.

– В погядке усиления массовидности террора , – вздохнул рыжебородый. – Он, Наташа, первый начал. Я совсем маленький был, ни «л», ни «р» не выговаривал, а он меня дразнилками доводил до слез. А потом, когда я у него в первый раз в шахматы выиграл, вообще перестал со мной разговаривать… Дай, пожалуйста, свою руку.

Пораженная Наталья молча подчинилась. НеИльич пододвинул стул, достал большие часылуковицу с секундомером и принялся за дело. Через несколько секунд его брови поползли вверх.

– Однако!

– А вы бы, дядя Дмитрий Ильич, у меня спросили, – осмелела девочка. – У всех наших пульс не такой, как у других. Аритми… Слово забыла.

Рыжебородый наклонился вперед, взял Наталью за обе руки, улыбнулся.

– Забыла – не страшно. А что помнишь? С вами работали по методике НенСагора?[14]

– НенСа… А, вспомнила! Нам рассказывали. НенСагор – врач из Индии, изобрел «солнечное воспитание». Владимир Иванович говорил, что это только для жарких стран годится. И не слишком надежно, часто бывают эти… «солнечные хвори». Помереть очень даже можно. Фотоси… Фотоситец… Ой, забыла! Ну, в общем, это лучше.

– Фотосинтез, – машинально поправил НеИльич и повернулся к Семену. – Товарищ Тулак, вы говорили Ольге Владиславовне про этих… Не при ребенке будь сказано, с ложноножками которые.

– Амебы! – радостно закричала девочка. – Они красные и очень полезные.

Рыжебородый отпустил Наталью, встал, зачемто поправил галстук.

– Как член ЦК, я знаком с январским постановлением 1920 года. Гражданину Бергу и его покровителям закон, кажется, не писан. Ну, поглядим, поглядим… Коекого и вправду следует не гастгелять , а шлепнуть у стенки самым решительным образом.

Двое «красных» и один белогвардеец были с ним полностью согласны.

– В 1919м Берг напечатал статью, в которой разнес в щепки теорию НенСагора. Очень зло написал, неприятно даже читать. НенСагор абсолютно не прав насчет «солнечного воспитания», но в его санатории детей по крайней мере лечат и кормят. Он – идеалист и мечтатель, считает себя учеником Толстого. Гражданина Берга последнее обстоятельство почемуто особенно позабавило.

– Не надо! Не ругайте Владимира Ивановича!..

От возмущения Наталья Четвертак даже топнула ногой.

– Он детей подбирает, которые с голоду мрут. И я помирала, у меня батюшку и матушку в 1917м убили, я была худая, есть уже не могла, доходила совсем. Владимир Иванович меня спас, здоровой сделал. Мне теперь ложечки каши в день хватает, только бы солнце за тучи не пряталось. Вот вы, дядя Дмитрий Ильич, его ругаете, а сами так можете? Скажите «раз»!

– Стой! – крикнул Семен, уже зная, что за этим последует. Не успел. Перед глазами мелькнула светлозеленая ткань гимнастерки.

– А я здесь!

Голос донесся откудато сверху, чуть ли не самого потолка.

– Теперь здесь! – слева, от двери.

– И здесь!

Улыбающаяся Наталья, вновь оказавшаяся на прежнем месте, попыталась церемонно поклониться. Получилось не очень, и девочка сама же засмеялась:

– Этого еще не умею. Зато по стенам ходить могу. И до потолка допрыгнуть. И…

– Почему же ты бежала? – негромко поинтересовался доктор. – Когото, кажется, резать собирались?

Наталья нахмурилась, отвела взгляд:

– А вы знаете, дядя Дмитрий Ильич, какая в ноге у человека самая хрупкая кость?

* * *

Самой хрупкой костью оказался коленный сустав. Владимир Иванович Берг констатировал это с нескрываемой горечью. Его питомцы способны очень быстро двигаться, высоко и далеко прыгать, но что толку, если колено не выдерживает сильных ударов? Вот если бы злосчастный сустав был из сталинержавейки, а еще лучше из титана…

Первую группу начали готовить к операции полгода назад. Туда включили самых здоровых – и подростков, и совсем маленьких. Владимир Иванович долго беседовал с каждым, объяснял, успокаивал. Операции, говорил он, бояться не надо. Каждому из них несколько лет назад впустили под кожу полезных красных амеб. Тогда тоже многие боялись – и совершенно напрасно. Все пройдет под наркозом, больно не будет, зато потом, когда заживет, дети превратятся в настоящих кузнечиков. Хоть на три метра взлетай, хоть на все десять. А спрыгивай можно будет даже с пятого этажа, не разобьешься.

Хочешь быть кузнечиком, малыш?

Наталья испугалась. Кузнечик – еще ладно, но те, кто был постарше, шептались, будто при операции заменят не один сустав, а обе ноги сразу. Взамен другие пришьют, длинные и очень твердые. А чтобы легче было прыгать, чегото вставят прямо в сердце – кровь по жилам гнать. Когда об этих разговорах узнал Берг, то очень рассердился и дал честное слово, что ничего такого не предвидится. Ему поверили – но не все.

Первая операция намечалась на февраль, однако помешали внезапные сборы. Наталья бежала в ночь перед отъездом.

* * *

– А ктото говорил, что красные зомби из полка Бессмертных героев – всего лишь байки несознательных граждан, – заметил поручик. – По сравнению с этим доктором Франкенштейном, зомби – вполне щадящий вариант.

– О чем слыхал, о том и рассказывал, – дернул плечами красный командир. – А зомбей… В смысле, зомби… Их не бывает.

– Я бы судил столь категорично, – вмешался НеИльич. – Про Гаити и тамошних унганов рассказывают всякое, так что не станем спешить. Но если вы о лаборатории Кедрова, то знаю совершенно точно – мертвецов там не воскрешали и не посылали в бой. А вот с вполне еще живыми, пусть и не слишком здоровыми людьми, вещи проделывали чудовищные. Архисквегное подражание архисквегному Фганкенштейну . Странно, Кедров – врач, давал клятву Гиппократа… Однако, у нас с вами сейчас совсем иная проблема. С этой юной гражданкой чтото следует делать.

– Не следует! Не следует! – Наталья вновь ударила ногой об пол. – Я здорова, тетя Оля лампу кварцевую достала…

Рыжебородый покачал головой.

– Лампа – это несерьезно. Если то, что я подозреваю, правда, то кварц ничем не лучше макухи, которую жуют, чтобы прогнать голод. Но все равно, не верится. Фотосинтез, красные амебы… Слишком мало энергии, чтобы выжить да еще так прыгать. И в то же время…

НеИльич помолчал, припоминая.

– Теперь, кажется, понял… Да, точно! Полгода назад я заезжал в Харьков, ненадолго, по санаторным делам. Позвали меня к Богданову, в его Институт крови, и там, под большим секретом, продемонстрировали некий препарат… Девочка, закрой ушки!

Наталья с охотой подчинилась, но ладони прижала к щекам не слишком плотно.

– …Препарат в данном случае – это то, чтобы было взято при вскрытии. Патанатом сделал препарат соединительнотканного слоя дермы, чтобы понять, почему у покойника кожа была совершенно необычного цвета – яркокрасного. Поразительно то, что в мертвой коже остались живые амебоидные клетки, крупные, алого цвета, с длинными отростками. Вся клетка выглядела очень необычно, форма странная, звездчатая. К тому же их было очень много… Наташа, пгекгати архибезобгазно подслушивать!..

Наталья сделала строгое лицо и шлепнула себя ладонями по ушам.

– …Дас. Этих амебоидов было практически не меньше, чем фибробластов. Фибробласты, если кто не знает – нормальные клетки рыхлой соединительной ткани. Специалисты, которые мне сие демонстрировали, не могли ничего объяснить. Такие паразиты медицине и биологии неизвестны. Я тоже поохал и поахал, после чего отбыл в полном недоумение, ибо такого не может быть, как говорится, по определению… Наташа, ты нам все рассказала?

Девочка оторвала ладони от ушей и задумалась. Никто не торопил.

Молчали.

– Как амеб под кожу запустили, не помню, – наконец, заговорила она. – Плохо мне было, думать не могла. Потом – очень жарко, как огонь по всему телу. И есть хотелось. А после полегчало, солнце стало нравиться. Вспомнила! Когда я вставать начала, меня и других новеньких первый раз закаляться повели.

– В холодную воду прыгать? – улыбнулся доктор.

Девочка помотала головой.

– Нет, это для совсем маленьких. Нас в железный сарай отправили, где свет изпод земли появляется…

Ротный и кавалеристдевица переглянулись. Семен приложил палец к губам, девушка, чуть подумав, согласно кивнула.

…Белая сфера за стальными воротами секретного ангара. Гулливер, плененный лилипутами.

– …Но смотреть не дали, на глаза повязки надели, кожаные. Больно не было, только вроде как холодом подуло и в пятках щипать стало. Потом нас еще несколько раз водили, мы привыкли.

– В пятках щипать, – повторил НеИльич. – Чтото, связанное с электричеством, как я понимаю. Наташа, конечно, этого знать не может…

– Могу, могу! – энергично возразила девочка. – Нам Владимир Иванович сказал, что бояться не надо, это природная ономулия…

Рыжебородый покивал, словно ничего иного не ожидая, усмехнулся невесело.

– Иногда ругательски ругаю себя, что перестал заниматься политикой. Архимещанский подход к жизни! Строить больницы и санатории – дело важное, но иногда должно и власть употребить. А если потребуется – бить по головкам, бить безжалостно!

– Когда мы с вами, Дмитрий Ильич, познакомились, вы были председателем Совнаркома, – негромко напомнила бывший замкомэкс.

– Крымского, матушка, всего лишь крымского, – отмахнулся НеИльич. – И то на несколько дней, пока не подобрали более рукастого товарища. У меня нечто вроде зарока еще с 1903го. Тогда мы с братом встретились в Брюсселе, вотвот должен был открыться Второй съезд РСДРП(б). Сейчас об этом сочиняют сказки, а все выглядело очень просто. Толпа эмигрантов, делающих революцию в кафе и библиотеках – и несколько руководителей с мест, из России. Они, собственно, и были партией. От их – от нашего! – слова зависело всё. Я руководил Столичным комитетом…

Рыжебородый подошел к столу, протянул руку к темной бутыли.

Отдернул.

– Двадцать девять лет, надежды, амбиции… Брата сватали на «Искру», меня – на ЦК. Ктото уже поговаривал о «симбирской династии». А потом… Потом я впервые послушал Плеханова. Георгий Валентинович был в тот день поистине в ударе! Он торжественно поклялся после нашей неизбежной победы установить на каждой российской площади гильотину. Помню, из зала ему крикнули: «Какая гадость!» Это был Надеждин, один из ветеранов «Народной Воли». Плеханов даже не поморщился. А ведь я пошел в эсдеки не в последнюю очередь изза того, что в романовской России к человеческой жизни относились совершенно наплевательски. Я – врач… Итак, гильотина в качестве программыминимум. Затем был съезд, где весь цвет нашего социалдемократического бомонда повел себя не лучше стаи павианов. У них вопросы лидерства тоже всегда на первом плане. В Центральный Комитет баллотироваться я не стал, отказался. Так сказать, шаг впегед и два шага назад… Нус, больную прошу приготовиться к осмотру, а вы, молодые люди, вино без меня не пробуйте. Я должен сначала о нем рассказать, ибо сей продукт того стоит… Пойдем, Наташа!

Девочка без споров проследовала за перегородку, доктор аккуратно прикрыл дверь. Те, кто остался в комнате, долго молчали.

– Поймаю Берга – в ЧК сдавать не стану, – криво усмехнулся Семен Тулак. – Пусть сначала мне руку пришьет.

– Пришьет, – согласился Виктор Вырыпаев. – Ногу с семью пальцами, а на каждом – по глазу. Будешь у нас трехногим девятиглазым кузнечиком.

– Прекратите! – поморщилась замкоэск Зотова. – И без того тошно. Кузнечики! Выходит, мы за это воевали?

* * *

…Серебряная иконка – хмурый лик ЦаряКосмоса – сжата в ладони. Не так легко становиться убийцей.

Господи, прости нам всем!..

– Кончай его! – корнет Вика Оболенский из 3го конного нетерпеливо поглядывает на часы. – И так задержались, того и гляди, без обеда останемся. Хочешь, я шлепну?

– Сам! – шевелит губами поручик. – Сейчас…

Комиссар стоит у придорожной канавы. Руки за спиной, белая рубаха навыпуск, железные очки сползли на нос. Ночной налет удался – накрыли красный штаб. Пора возвращаться, вот только с комиссаром вопрос не решен. Нижних чинов не кликнешь – в отряде все офицеры.

Горячее серебро в кулаке… Поручик смотрит на комиссара. Глаза в глаза, смерть против смерти.

– Послушайте! – внезапно для самого себя обращается он к мертвецу. – За что вы воюете, что вам надо в России? Россия большевикам не нужна, вы это прямо заявляете. Только не говорите, что вашей партии дороги интересы всемирного быдла. Вы их костьми дорогу мостите. Дорогу – куда?

– Поручик! – взывает Вика Оболенский, но молодой офицер не слышит.

– Мы, добровольцы, боремся за восстановление российского государства, за обычную, нормальную человеческую жизнь…

– Я понял, – комиссар спокойно кивает. – В этом и разница. Вам нужно спокойное мещанское болото. Мы – создаем новую жизнь в самом прямом смысле. Новая земля, новое небо, новые люди. Для этого нам требуется весь мир. Россия – лишь депо планетарной революции.

– Красный Апокалипсис, значит? – иронически хмыкает корнет, пряча часы и расстегивая кобуру. – Господи, как неоригинально! Изобрели бы лучше галактический Коминтерн, что ли.

– Всему свое время, – мертвые глаза комиссара на миг оживают, вспыхивают темным огнем. – Новый мир придумали до нас, но именно мы нашли в него дорогу. Наука и современная технология изменит Землю и сделают доступным Небо. А Новый Человек станет таким, что сам Франкенштейн иззавидуется в своей могиле. Новый Человек будет жить…

Поручик опускает «кольт», вдыхает едкий пороховой дым.

– Браво! – Оболенский одобрительно кивает. – Одной пулей – и прямо в лобс. Одобряю, одобряю… Хороши, однако, у краснопузых идейки. Франкенштейна этим Абрамовичам подавай!..

Поручик не отвечает, смотрит на икону. Новая земля, новое небо…

ЦарьКосмос молчит в своей темнице.


предыдущая глава | Око силы. Трилогия | cледующая глава