home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


3

День был теплый, солнечный, поистине весенний. Вечер тоже удался, солнце уходило неспешно, оставляя за собой длинные мягкие тени и глубокую синь темнеющего неба. Мертвые прошлогодние листья, устилавшие аллеи, мягко хрустели под ногами, сырость ушла, воздух был свеж и чист. Мраморные ангелы за железными оградами смотрели спокойно и мудро, даже надмогильные кресты не казались зловещими. Просто старый камень…

– Нам вроде бы налево, – без особой уверенности предположил Вырыпаев. – Странно, мне казалось, что я все хорошо запомнил. Надо было на бумаге нарисовать.

Гондла, она же Лариса Михайловна, даже не попыталась скрыть недоверчивую улыбку. Поход на кладбище казался ей бессмысленным с самого начала.

– Ведите, куда вам нравится, – рассудила она. – Будем считать все происходящее прогулкой. Давно не была на Ваганьковском… Вы – инфернальная личность, Вырыпаев. Склепы вам, подавай, кресты с бабочками. Антураж для нервных провинциальных барышень.

Шутила Гондла с весьма кислой миной, и Виктор решил не отвечать. Прогулка, значит, прогулка.

Встретились там же, где несколькими днями ранее альбинос познакомился с Доминикой – на почти пустом в этот час базарчике возле трамвайной остановки. Вырыпаев, отпросившись со службы, приехал чуть раньше назначенного времени, и успел заметить большое черное авто, в котором Лариса Михайловна изволила приехать. Он ничуть не удивился – с переполненным трамваем нагловатая дамочка ассоциировалась плохо. Самому Виктора эта затея тоже чрезвычайно не нравилась, причем он даже не хотел думать о причинах. Хватит и того, что идти придется на кладбище. Невелика радость!

«И больше никогда не смейте сюда приходить. Слышите? Никогда!..» Говорила ли эти слова Доминика? Или просто почудилось?

Аллея казалась знакомой, и батальонный ощутил привычную уверенность. Он ничего не забыл – налево, потом направо, запомнить легко. Это не в ночном лесу по звездам плутать. Если бы со спутницей чуть больше повезло…

– А почему вы Гондла? – поинтересовался он, дабы разговор поддержать.

– Шутите? – удивилась женщина. – Или в самом деле не знаете? Вырыпаев, мне за вас стыдно. Это же пьеса Николая Гумилева! Гондла – главный герой, весьма почтенный джентльмен с большой бородой. А назвал меня так Егор исключительно из вредности и зависти. Догадаетесь, почему?

– Потому что Гумилев эту пьесу вам посвятил, – изрек Виктор первое, что в голову пришло, и поспешил прикусить язык. Поздно!

– Так вы знали? – Лариса Михайловна резко остановилась, взглянула прямо в лицо. – Всетаки знали и валяли дурака?

– Что – знал? – растерялся альбинос. – В смысле, что Гумилев – вам… То есть…

– Вы безнадежны, Вырыпаев. – Гондла отвернулась, поглядела вперед. – Может, вы вообще не слыхали о Гумилеве? Долго нам еще фланировать между гробами?

Виктор пожал плечами, не зная, на какой вопрос отвечать в первую очередь. Гумилева он читал и совершенно не впечатлился. Какието жирафы, трамваи летающие… Контриквырожденец, если коротко. Таким жил, таким и у стенки стал.

– Фланировать недолго, идти – еще меньше, – рассудил он. – За тем высоким крестом – налево. А Гумилев мне совершенно не нравится.

– Демьяна Бедного предпочитаете? – ядовито поинтересовалась дамочка. – Или когонибудь еще из РОСТА?

Ефима Придворова – Лакея Придворного – Вырыпаев на дух не переносил. Но не ругаться же по такому поводу, да еще посреди кладбища!

– «Кинулась тачанка полем на Воронеж…» – негромко проговорил он.

– Как? – удивилась Гондла. – Какая тачанка?

– Кинулась тачанка полем на Воронеж,

Падали под пулями, как спелая рожь.

Сзади у тачанки надпись «Хрен догонишь!»

Спереди тачанки надпись «Живым не уйдешь!»

– Это песня, – безапелляционно заявила поклонница Гумилева. – В последней строчке размер нарушен, но весьма экспрессивно. «Хрен догонишь!» – это хорошо. Ваша?

– Нет, – улыбнулся Виктор. – Не моя. Лариса Михайловна! Мы оба воевали, но у каждого – своя война. Вас Троцкий награждал, вам миноносец к пирсу подавали, а у меня все иначе было. Поэтому и стихи у нас – разные. Вам – про Гондлу и какогото там изящного жирафа, а мне…

– Прекратите! – поморщилась женщина. – Вопервых, не изящного, а изысканного, а вовторых, вы, Вырыпаев, всетаки безнадежны… Кстати, здесь поворот.

Вырыпаев согласно кивнул и внезапно понял: чтото переменилось. Небо оставалось попрежнему ясным, предзакатное солнце все так же светило сквозь голые кроны деревьев, но в воздухе уже чувствовалась знакомая сырость. Ночь близилась, и Некрополис, город мертвых, начинал просыпаться…

Виктор отогнал нелепую мысль и храбро шагнул вперед. Вот и аллея, такая же пустая, как и в тот раз, те же желтые листья под ногами, старые могильные ограды в рыжей ржавчине, остовы цветов у каменных подножий. Его словно ждали.

– Нам куда? Налево? Направо? – нетерпеливо бросила Гондла. Батальонный окончательно пришел в себя и устыдился.

– Нам? Нам направо.

Последнюю сотню метров он едва сдерживался, чтобы не побежать. Все равно куда – к близкому уже склепу или назад, к кладбищенским воротам. Ожидание томило, забирало силы, в ушах зазвенели знакомые молоточки…

…Всё хорошо, хорошо всё, песок тихонько шуршит, под пригорком Вечный Жид, на пригорке Каин – далека дорога, неблизко до порога. А у раба божьего, у мальчонки, глаза сами закрываются, сон начинается…

– Вот! Пришли.

Склеп оказался на месте, такой же – или почти такой – как в прошлый раз. Это странное «почти» Виктор заметил сразу, но никак не мог осмыслить. Вроде, все прежнее: затейливые славянские буквы над входом, грустный ангел с отбитым крылом в круглой нише слева, на покрытом потемневшей медью куполе – покосившийся крест. Вот и знакомое окно с чудом уцелевшими осколками витража, и мраморная доска с едва видимой надписью.

Справа от входа – черный каменный крест. Почетный караул? Нет, забытый часовой.

– Смотрим!

Гондла достала из кармана длинного темного пальто сложенную в несколько раз схему, развернула, наморщила лоб.

– 37й квартал, посередине… Тут есть единственный склеп – Шипелевых. Сергей Иванович Шипелев, калужский предводитель дворянства, его сын, Иван Сергеевич, племянница, Киселева Доминика…

Виктор согласно кивнул, вспоминая. Молодое, очень грустное лицо. «Киселева Доминика Васильевна. 1884–1910», крест, который справа. Маленький серебристый венок у черного гранитного подножия, две засохшие розы, в фотография в облупившейся рамке. И бабочкамахаон – горящие огоньки камнейсамоцветов.

Вырыпаев почувствовал, как на лбу выступает холодный пот. Крест, который справа. Их же было два – почетный караул, двое часовых! Пальцы коснулись правого, слепого глаза. Может, зрение шутки шутит? Но альбинос уже понимал – дело не в зрении. Ему не велели сюда возвращаться, никогда, никогда…

– Чтото не так? – удивилась Гондла, пряча схему. – Вы же сказали, что это здесь. Перепутали?

Не отвечая, батальонный шагнул вперед, к одинокому кресту. Заныли виски, пульсмолоточек зачастил, ударил дробью. Шаг, шаг, еще шаг… Серебристый венок у подножия, две мертвые почерневшие розы, осыпавшаяся серебрянка вокруг небольшого фото на эмали. «Киселева Доминика Васильевна…» Худое, бледное, словно после болезни, лицо, недобрые, строгие глаза. Неудачная ретушь исказили знакомые черты, но сомневаться не приходилось.

«Меня зовут Доминика. Я сестра Георгия Васильевича Игнатишина. Имени не удивляйтесь, матушка удружила…»

Бабочки на камне не было.

Чтото быстро и резко говорила Гонда, похоже, очень сердилась, но Виктор даже не пытался понять. С трудом оторвав взгляд от мертвых глаз на фото, он повернулся, заставил себя дойти до каменных ступеней склепа.

Присел.

– Дайте папиросу!

Слова упали, словно в пустоту, секунды тянулись пустые и гулкие, но вот чтото твердое ткнулось в губы, негромко щелкнула зажигалка…

– Спасибо.

Батальонный курил неспешно, с наслаждением затягиваясь и смакуя каждый глоток дыма. Он даже успел пожалеть об английской трубке, ждущей своего часа в кармане гимнастерки. Надо было не полениться, высыпать табак в подаренный товарищем Сталиным «bent», опробовать, наконец, британское диво.

Докурив, он аккуратно растоптал окурок и прикрыл глаза.

А у раба божьего, у мальчонки, глаза сами закрываются, сон начинается, про то, как Господь собрал войско из гвоздя и доски, всех чертей согнал в сарай, спел им песню, баюбай, а наутро у чертей ни рогов, и ни когтей…

* * *

– Очнулись?

Вырыпаев удивленно оглянулся. Ступеньки, невысокий каменный крест, кладбищенская аллея, утонувшая в ранних весенних сумерках, лицо Гондлы – растерянное и одновременно очень злое.

– А что случилось?

Женщина шумно вздохнула.

– Я вам пощечину залепила. Теперь хочется вымыть ладонь, желательно уксусом. По лицу я бью только мужей и любовников, в остальных просто стреляю.

Альбинос сочувственно кивнул:

– Мне бы ваши проблемы!

– Встать сможете?

Наваждение ушло, остались слабость и полная, безнадежная апатия. Людмила Михайловна чуть ли не силой стащила его со ступенек, встряхнула, повернула лицом к черному кресту:

– Что не так? Что вы увидели?

Вырыпаев поглядел в темнеющее небо, глубоко вдохнул влажную кладбищенскую сырость, устало повел плечами.

– Скоро стемнеет. Пойдемте, по дороге расскажу…

* * *

Черный автомобиль терпеливо ждал возле трамвайной остановки. Гондла заглянула внутрь, о чемто коротко переговорила с шофером, затем быстрым движением достала папиросницу:

– Еще по одной. Будете?

Альбинос протянул руку, но в последний миг передумал. Не стоит, он и так дал слабину.

– Тюфяк вы, Вырыпаев! – резюмировала Лариса Михайловна. – Я бы с вами в разведку точно не пошла.

В светлых тевтонских глазах светилось откровенное презрение, с легкой, едва уловимой долей снисходительного сочувствия.

– А если, извините, здоровьишко не позволяет, сидели бы на печи, а не совались в такие игры. Ладно, слушайте, что с вами действительно было. Егор абсолютно прав. На кладбище вы ходили, но вначале та особа вас элементарно загипнотизировала. У нее вполне могла быть фотография Доминики Киселевой. Вначале вам показали бабочку, ввели в транс, затем предъявили фото – и вы запомнили тридцатилетнюю женщину с неудачным макияжем. Ретушь в вашем воображении превратилась в театральный грим. Кстати, любопытная деталь – она не стала ждать вас у церкви. Знаете почему? Опасалась, что ее, так сказать, чары развеются. Многие суеверные люди в такое верят…

Батальонный не спорил. Все было вполне логично и даже не противоречило столь дорогой сердцу каждого материалиста науке. Недаром на кладбище он чувствовал себя так странно, думал о всякой мистике, о Некрополисе . Тени у входа, странная колыбельная, ощущение, будто он забыл нечто важное – все становилось понятным. Запрет возвращаться тоже объясним та, что назвалась Доминикой, не хотела, чтобы игра выплыла наружу.

– Могу даже предположить, как сия таинственная особа выглядит. Вы, кажется, сказали, что фотография на кресте была совсем другая? Это и есть лицо вашей знакомой. Сознание заместило образ, попыталось расставить все по местам. Нарисовать сможете?

Молодое, очень печальное лицо… Виктор попытался вспомнить, но черты расплывались, исчезали в сером клубящемся тумане. Только взгляд – тревожный и одновременно странно беззащитный.

– Нет, к сожалению, не смогу… Ладно, будем считать, что вы меня, Гондла, почти убедили. Гипноз – и никакой чертовщины.

Женщина возмущенно фыркнула:

– Почти?! Не верите? Вам больше по душе чертовщина и неупокоенные души? Некрофилией увлекаетесь? Для таких, как вы, и сочиняют байки про красных зомби и большевистских волколаков. Ладно, я, кажется, обещала показать вам свой «браунинг».

Батальонный даже не успел вспомнить, каком оружии речь, а ствол именного пистолета уже смотрел ему прямо в сердце:

– Там табличка, – мадам Гондла дернула накрашенными губами. – Жаль, стемнело, надпись не причитаете. Начало наизусть помню: «Героической подруге Ларисе…» Горжусь! Я обмывала его не в спирте, а в шампанском. Набрала полную ванну… Чего стоите, Вырыпаев? Быстро в машину. И попробуйте только дернуться!..


предыдущая глава | Око силы. Трилогия | cледующая глава