home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


3

– Кинулась тачанка полем на Воронеж,

Падали под пулями, как спелая рожь.

Вырыпаев отложил в сторону тощую брошюрку с мрачной забинтованной физиономией на обложке и поморщился, покосившись на узкое оконце под самым потолком. День уходил, и читать, тем паче имея единственный глаз, становилось сложно. Лампой, даже керосиновой, его не снабдили, значит, его знакомство с подвигами доблестного Ника Картера прервется на самом интересном месте.

– …Сзади у тачанки надпись «Хрен догонишь!»

Спереди тачанки надпись «Живым не уйдешь!»

Он был не в камере, а в обыкновенной келье, без решеток и замков. Их и не требовалось: в окошко не пролезть, дверь же имела наружный засов. В коридоре охрана, во дворе, куда его водили на прогулку, тоже. Виктор, впрочем, не жаловался и не протестовал: его кормили, позволяли дышать свежим воздухом и даже выдали купу книжонок про героясыщика. И смысла нет, никто бы его попросту не стал слушать.

– Любо, братцы, любо! Любо, братцы жить,

С Нестором Махною не приходится тужить.

С самим Батькой он виделся всего несколько раз, и то исключительно по делам военным. Лишь однажды, после взятия Александровска, Нестор Иванович позвал после совещания на чьюто свадьбу. Гулялось весело. На дворе был сентябрь 1919го, великий месяц побед, час рождения таврической Утопии, когда все казалось возможным и близким. Батько пил мало, зато много шутил, а потом стал серьезен и принялся рассказывать о Бутырской тюрьме, где провел семь лет. «Царских жандармов» привычно ругал, но о тюремных порядках высказывался снисходительно. Не пугачевские, чай, времена, книги, письма, учеба, долгие беседы о политике и обо всем на свете. «Мои университеты, – улыбался Махно. – Полный курс окончить не дали. Революция – и только!» А потом стал читать свои стихи – не про тачанки и пулеметы, а тюремные, которые даже записывать не стал, наизусть помнил.

Атаман Нечай, командир Ударного Южного отряда, слушал вместе со всеми, хвалил неложно, сам же прикидывал, что не семь лет, а и семь месяцев за решеткой не выдержит. Не тот нрав, и силы не те. Не всех тесали из днепровского гранита.

– А первая пуля, а первая пуля, а первая пуля ранила коня…

Шаги в коридоре он не услышал, слишком толсты были древние стены. Лишь когда заскрипел засов, батальный удивился. Для прогулки поздно, для вечернего чая рановато. Встал, на всякий случай одернул гимнастерку, застегнул верхнюю пуговицу.

– Ну и вид же у вас, Вырыпаев!

Поздороваться мадам Гондла не сочла нужным. Вошла покрутила носом, головой покачала.

– Хоть бы побрились. Вы похожи на преждевременно состарившегося ежа.

Виктор невольно провел рукой по начавшей зарастать голове. Привычку бриться под героякавалериста Григория Котовского он завел жарким летом 1920го, в сухой пыльной Таврии, и сейчас чувствовал себя не слишком ловко. И в самом деле, ежикальбинос, ошибка природы. Но спускать такое наглой дамочке всетаки не следовало. Вспомнилась ее байка про обмытый в шампанском браунинг.

– А это не вы, Лариса Михайловна, когда все с голоду дохли, ванну из шампанского сподобились принимать? И еще жаловались, что сорт вам не подходит.

– Да, принимала, – улыбка женщины больше походила на оскал. – Причем, что интересно, не одна. Завидуешь, мальчик?

Виктор отвернулся, чтобы не высказаться по полной. В ушах вместо напевного «Любо, братцы…» загремела непрошенная мерзкая «Крокодила». «Воаа рту она держала…» Не к месту вспомнился миноносец, на котором мадам Гондлу изволили катать в самый разгар волжских боев. А как не покатаешь, если ихний супруг в наркомах ходит, начальничек ? Ходил, если точнее. До посла понизили – отставку от «мадамы» получил. Сейчас вместо миноносца – секретный отдел товарища Кима. Горячит кровь после ванны с шампанскими бульбочками.

Внезапно Виктор почувствовал кожаную перчатку на своей щеке. Прикосновение было коротким – то ли попытались погладить, то ли хлопнули вполсилы.

– Извините, Вырыпаев.

Оборачиваться он не стал, голову отдернул.

– Не люблю, когда вспоминают эту дурацкую байку про ванну. Ее, если вам интересно, выдумала Ольга, жена Каменева, она мне всегда завидовала. А еще я очень нервничаю, изза вас, между прочим.

– Чего нервничатьто? – удивился батальонный. – Дверь надежная, стены из пушек не пробить.

Короткий злой смешок, словно он неудачно пошутил.

– Да кто вас здесь держит, Вырыпаев? Собирайтесь. Книжки можете с собой не брать. Помните у Мережковского? «И в этот день мы больше не читали…» На выход!..

Знакомому «браунингу» батальонный ничуть не удивился. Накинул шинель, привычно застегнул пряжку на ремне. Фуражка…

– Руки за спину – или в карманы можно?

Лицо женщины искривилось.

– Вы что думаете, мне это доставляет хоть малейшее удовольствие? Связалась с вами на собственную голову… По коридору налево – и вниз!..

Охраны у кельи не оказалось. Коридор был тоже пуст, и Вырыпаев понял, что служивых в серых шинелях убрали неспроста. Заныло сердце, в уши вновь ударила торжествующая «Крокодила». «Поаа Невскому ходила…». Альбинос скрипнул зубами, и прежде чем сделать первый шаг по гулкому камню, усилием воли остановил ненавистную музыку. Пусть ничего не будет, только звуки шагов за спиной.

Пошел!

Стены коридора сузились, сомкнулись узостью склепа, подернулись черной тенью. Под ногами заскрипела старая, залитая осенними дождями зола. Костер затоптали, засыпали могильной землей, а после долго выискивали тлеющие в густой траве угли.

«…За успешное выполнение задания командования и личное мужество, проявленное при уничтожении махновских банд наградить тов. Вырыпаева Виктора Ильича Орденом Красного знамени РСФСР..»

* * *

– …Товарищ батальонный, товарищ батальонный!.. Сюда!..

Горячее лето 1921го. Позади Перекоп и Кронштадт, позади долгая война. Но мира нет, горит Тамбовщина, жарким белым пламенем полыхает Украйна. Сумщина, леса да речки, белые хаты под соломенным стрихами, древние порушенные церкви. Недригайлов, маленький городишка с гербом, похожим на базарный лоток. «Восемь черных слив в золотом поле, означающие великое в том месте оных изобилие…».

– Товарищ батальонный! Мы его достали, достали!..

На золотом речном песке – трупы. Много их, куда больше чем слив на старом гербе, урожайным оказался горячий месяц июнь. Батальон атаковал сходу, разворачиваясь на бегу. Дорога была каждая минута, враг, ощетинившись тачанками, докашивал свинцовой косой неосторожную конницу, «червонцов» из 8й кавдивизии. Вотвот прорвутся, перейдут реку, исчезнут в лесной чащобе.

Успели! Настал час сбора урожая.

– Вот он, вражина. Вот, вот!..

Батальонный смотрит – и не видит. Труп, как труп, много их здесь, одинаковых, мачехойСмертью усыновленных. Старый офицерский китель, портупея доброй кожи, «кольт» в окаменевших желтых пальцах. Лица не видать – утонуло носом в песке.

– Да он это, товарищи. Нука, взялись, нука перевернули!..

…Песчинки на лице, на белых губах, на щеках небритых, и на мертвых стеклянных глазах, и на черных бровях.

– Точно он! Начштаба ихний, самый, говорят, лютый после Батьки. Не ушел, не скрылся!.. Изверга Нестора Махна приятельсобутыльник, всех наших в пень рубил, коммунистов на воротах вешал. Долго тешился, душегуб, кровь народную пил, словно упырь проклятый. Так пусть теперь мокрым песком заедает!

Бывший атаман Нечай, бывший командир Ударного Южного отряда, смотрит на труп бывшего друга. Не ушел ты, Феодосий Щусь, начштаба 2й повстанческой группы. Не захотел, с хлопцами на берегу остался, чтобы погоню на лишние четверть часа задержать.

«Извини, товарищ. По дурному вышло.»

Молчит Виктор Вырыпаев, командир славной Рабочекрестьянской Красной армии. Ни слова, ни звука, только мрак ночной в глазах. Дивятся бойцы, понять не могут. Или виноваты в чем? Не иначе сердит батальонный, что не взяли живым лиходея, так ведь невозможно было. До последнего отстреливался, бомбы бросал, волком бешенным кидался.

И уже не песок – мокрый пепел под сапогами. Затоптали Черный костер, задавали последние угли. Прощай, вольная степная Утопия!

«Кинулась тачанка полем на Воронеж…»

* * *

– Там ступеньки, Вырыпаев. Не забыли?

Он не забыл. Все возвращалась, шло по кругу, словно в черном водовороте Мальмстрема. Коридор, знакомая дверь, подвал, неяркий свет керосиновых ламп, плакат не стене. Красный пароход с надписью «РСФСР» рассекает бушующее море, отодвигая острым носом царскую корону. Ступеньки. Подземелье. Бесконечный сырой тоннель…

– Стойте! Дальше не пойдем.

Вырыпаев послушно остановился. Закрыл глаза, привыкая к темноте, вдохнул памятную сырость. Сзади щелкнула зажигалка. Мадам Гондле приспичило перекурить.

Виктор открыл левый, живой глаз, попытался всмотреться. Тоннель, небольшой перекресток, поворот направо, поворот налево. Сзади – неровный трепещущий свет. Не иначе, дамочка прихватила с собой один из фонарей. Он пожалел, что даже не попытался запомнить путь, по которому они сюда добирались. Но как запомнить? Тут и с картой разобраться мудрено.

– Вырыпаев, папиросу дать?

Последний раз батальонный курил на кладбище, на ступеньках склепа. Повторять не хотелось.

– Курить не буду, – решил он. – Для здоровья, говорят, вредно. Лариса Михайловна, а можно вопрос напоследок?

Сзади помолчали.

– Можно. Обернитесь, но не пытайтесь бежать. Застрелю сразу.

Виктор повиновался. Женщина стояла в трех шагах. В левой руке папироса, правая – в кармане пальто. Возле левого ботинка – керосиновая лампа.

– Спрашивайте!

Сказала, словно сплюнула. В глаза не смотрела, отвела взгляд.

– Гондла, всетаки, за что? Неужели изза кладбища? Вы решили, что я солгал, умолчал о чемто?

– Не мелите ерунды!..

Папироса упала на мокрую землю. Лариса Михайловна резко затоптала ее, поморщилась.

– Кладбище и то, что там произошло, заинтересовало только меня. С вами случилось чтото очень странное, но Ким Петрович не стал слушать, он слишком закоснел в своем материализме. Вырыпаев! Когда вы подавали документы в Техгруппу ЦК, неужели не ясно было, что вас станут проверять? Не бумажки просматривать, а понастоящему? Вы скрыли свою службу в Повстанческой армии Нестора Махно. Вот они, ваши тачанки – полем на Воронеж! Тогда, в 1919м, вам удалось получить чистые документы, никто копать не стал, не было времени. Но потом… Неужели вы думали, что не выплывет?

Бывший атаман Нечай пожал плечами.

– У Махно тогда служили многие. С тех пор дважды объявляли амнистию.

– Не поняли, значит, – женщина вздохнула. – При чем тут амнистия? Вас привлекли к работе в нашем отделе, вам стали доверять, вы узнали такое, что рядовому партийцу даже не снилось. И тут нам сообщают, что вы элементарно лжете. Вы даже не враг, Вырыпаев, вы переметчик и трус, такие люди Киму Петровичу не нужны. Егор вас пытался защищать, и я вашей смерти вовсе не жажду, но порядок – один на всех. Жаль, вы нам поначалу всем понравились.

– Даже вам? – не выдержал Виктор.

В ответ – знакомое фырканье.

– Что вы понимаете в женщинах, Вырыпаев? Повашему, меня тянет в царские постели? Да пошли все эти вожди к черту. Троцкий – и тот ничем не лучше медного самовара, кипятится, булькает, блестит, а внутри одна вода. Власть – вот что имеет значение. Настоящая, абсолютная, не та, которая на съездам и сессиях избирается. Над людьми, над всем миром, над эфирным пространством, над Временем, над жизнью и даже над смертью. А власть – это не только оружие и деньги, это прежде всего знание. Люди пока питаются малыми крупицами, но есть то, что собрано не ими и до них. Вы могли бы стать одним из немногих, перед вами открыли дверь, за которой – нелюдское, надмирное могущество… А сейчас я вас шлепну и даже не смогу затащить в ванну с шампанским, чего мне, признаться, очень хотелось. Думала поцеловать вас на прощанье, он не стану. Сниться будете.

– А я и так вам буду сниться, – улыбнулся красный командир. – Нервы у вас дамские, тонкие. Убивать надо без всяких чувств, как дрова рубить. Под утро явлюсь, ждите.

Он поглядел вверх, в черный недвижный свод, закрывший собой небо и понял, что совершенно спокоен.

– Я знал, что не протяну долго, что найдут и расстреляют. Поделом! Я действительно струсил, может, единственный раз в жизни. Испугался свободы, не поверил, товарищей предал. Когда меня искалечило, но не убило, я все понять не мог, для чего мне жить дальше? Может, чтобы заглянуть за краешек, увидеть, что мир наш на самом деле иной, не плоский? За это спасибо Киму Петровичу передайте, не в обиде я на него.

На язык просилось и другое. Виктор вдруг понял, что этой женщине тоже не прожить долго, ее гибель уже рядом, в двух шагах, почти за самым плечом холодом дышит. За надмирное могущество придется платить по полному счету. Но быть вестником смерти не хотелось, пусть лучше не знает. А ему действительно позволили заглянуть за край. И не только когда он увидел блестящий металлический «сундучок», но и прежде, на Ваганьковском. Батальонный вспомнил лицо женщины, но не давно умершей Доминики, а иное, которое увидел, когда открыл глаза на холодном полу склепа – лицо со старой фотографии на каменном кресте.

«…К сожалению, вам придется все забыть, Виктор. На время, потом я вас найду. Некоторые тайны слишком тяжелы для людей.»

Теперь завеса начала приподниматься. Можно было без страха уходить.

– Господь милостив к бунтовщикам и разбойникам,  – беззвучно шевельнулись губы, – потому как сам вырос на Хитровке. Сам свинец заливал в пряжку, сам варил кашку. Этому дал из большой ложки хлебнуть

Выстрелы он услышал, но странная колыбельная не умолкала, вела за собой, манила плеском невидимой реки, чьи воды расступились перед ним.

– …Этому из ложки поменьше, но два раза, а этому со дна котелка дал черпнуть. Сам бродит, ходит, голодный, но довольный, на крышу залезает, голубей гоняет. Соседней яблони яблоки кислые, сами на ладонь просятся…


предыдущая глава | Око силы. Трилогия | cледующая глава