home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 15

Ньюланд Арчер приехал к Чиверсам в пятницу, а в субботу честно исполнил весь ритуал уикэнда в Хайбэнке.

Утром он прокатился на буере с хозяйкой и некоторыми наиболее выносливыми гостями, днем обошел с Реджи ферму и выслушал в его тщательно оборудованных конюшнях долгую и впечатляющую лекцию о лошадях; после чая потолковал в уголке у горящего камина с юной леди, которая призналась ему, что своей помолвкой он разбил ей сердце, но теперь ей не терпелось сообщить ему о ее собственных матримониальных планах. И наконец, ближе к полуночи он помог подсунуть одному из гостей в постель золотую рыбку, переодетый грабителем, напугал в ванной нервную тетушку, а рано утром участвовал в подушечной битве, которая постепенно завладела всем домом, от подвалов до детской. Но в воскресенье после полудня он нанял сани и поехал в Скайтерклифф.

Всем всегда внушалось, что дом в Скайтерклиффе — итальянская вилла. Мистер ван дер Лайден построил этот дом еще в юности, по его возвращении из «гранд-тура» по Европе, накануне его свадьбы с Луизой Дагонет. Это было большое квадратное деревянное здание со стенами, выкрашенными в светло-зеленый с белым цвета с коринфским портиком и пилястрами между окон. С холма, на котором он стоял, террасы, обрамленные балюстрадами с урнами, спускались к маленькому озеру неправильной формы с асфальтовым окаймлением, через которое свешивались плакучие хвойные деревья редких пород — все вместе это напоминало гравюру. Направо и налево знаменитые английские газоны с изредка разбросанными образцами деревьев различных видов убегали вдаль, к травянистым лугам, огороженным причудливой чугунной оградой, а внизу, в лощине, виднелся четырехкомнатный домик из камня, который первый патрон выстроил на земле, дарованной ему в 1612 году.

На фоне однообразной белизны лугов и серого зимнего неба итальянская вилла имела неприветливый вид. Даже летом она выглядела одиноко — самые нахальные цветочные клумбы никогда не осмеливались приближаться более чем на тридцать футов к ее устрашающему фасаду. Когда Арчер тронул рукой звонок, он затрезвонил, отдаваясь эхом, как в мавзолее. Изумление дворецкого, который наконец отпер дверь, было так беспредельно, точно Арчеру удалось пробудить его от вечного сна.

По родственному праву ему простили неожиданность визита и сообщили, что графиня О ленская три четверти часа назад уехала с миссис ван дер Лайден к обедне.

— Мистер ван дер Лайден дома, сэр, — продолжал дворецкий, — но у меня такое впечатление, что он дремлет или читает вчерашнюю «Ивнинг пост». Сегодня, когда он вернулся с утренней службы, он сказал, что после ленча будет просматривать «Ивнинг пост». Если хотите, сэр, я могу подойти к дверям библиотеки и проверить…

Но Арчер, поблагодарив его, сказал, что он пойдет навстречу дамам; и царственный дворецкий с видимым облегчением затворил за ним дверь.

Конюх поставил сани в конюшню, и Арчер пошел через парк к главной дороге. До селения Скайтерклифф было всего полторы мили, но ван дер Лайдены никогда не ходили пешком, и он решил, что перехватит карету по пути. Однако, спускаясь по тропинке, которая вела к дороге, он увидел тонкую фигурку в красной накидке рядом с бежавшей впереди собакой. Он поспешил вперед и вскоре увидел радостную улыбку мадам Оленской.

— О, вы здесь! — воскликнула она, вытаскивая руку из муфты.

В красной накидке она выглядела живо и весело, как Эллен Минготт его детства; он рассмеялся, взял ее руку и сказал:

— Я приехал узнать, от чего вы бежали.

— А, ну сами скоро увидите… — ответила она, слегка нахмурившись.

— То есть вы хотите сказать, что вас настигли? — озадаченно отозвался Арчер.

Она пожала плечами, совсем как Настасья, и продолжала небрежным тоном:

— Может, мы двинемся? Я так замерзла во время проповеди. И какое это имеет значение, раз вы здесь, чтобы защитить меня?

Кровь бросилась ему в виски, и он схватил ее за плечи:

— Эллен, что происходит? Вы должны сказать мне.

— Сейчас-сейчас, но сначала бежим наперегонки! Мои ноги примерзают к земле! — вскричала она и, подобрав полы накидки, бросилась бежать по снегу прочь. Пес с оглушительным лаем помчался за ней. Вспышкой яркого метеора понеслась она по снегу, и Арчер помедлил мгновение, наслаждаясь этой картиной. Потом он бросился догонять ее — и они оба, хохоча и тяжело дыша, одновременно оказались у калитки, ведущей в парк.

— Я знала, что вы приедете, — выдохнула она, подняв на него смеющийся взгляд.

— Вы себя выдали: вы этого хотели! — воскликнул он, подчиняясь какому-то шальному веселью, охватившему их. Деревья в сверкающем инее наполняли воздух таинственным свечением, и пока они шли по парку, земля, казалось, пела у них под ногами.

— Как вы здесь очутились? — спросила она, он рассказал и добавил:

— Собственно, я здесь потому, что получил ваше письмо.

После паузы она с ощутимым холодком в голосе произнесла:

— Это Мэй попросила вас заботиться обо мне.

— Меня не нужно было просить об этом.

— Вы хотите сказать, вы и сами видите, насколько я беспомощна и беззащитна? Вы все считаете меня столь несчастной? Здесь у вас, кажется, нет несчастных — даже, по-моему, нет таких женщин, которые нуждаются в помощи, — все ну просто ангелы небесные.

— О какой помощи вы говорите? — спросил он глухо.

— Ах, не спрашивайте! Мы все равно говорим на разных языках, — с досадой обронила она.

Он почувствовал ком в горле и сказал:

— Может быть, мне не нужно было приезжать, раз так?

— О мой друг! — Ее рука легко коснулась его плеча, и с мольбой в голосе он спросил?

— Эллен… почему вы не скажете мне, что случилось?

Она пожала плечами:

— Разве на ваших небесах когда-нибудь что-нибудь случается?

Он ничего не ответил, и они пошли молча. Наконец она взорвалась:

— Я расскажу вам — но где? где? где? В этой духовной семинарии, где все двери всегда широко открыты и слуги постоянно приносят то чай, то полено в огонь, то газету? Есть ли в Америке дом, где можно побыть наедине с собой? Вы все так робко-боязливы и в то же время так все время на виду друг у друга. У меня чувство, что я снова в монастыре — или на сцене, перед ужасающе вежливой публикой, которая никогда не аплодирует.

— Вы просто другая, — сказал Арчер.

Они подошли к старому домику патрона с его низенькими стенами и маленькими квадратными оконцами, сгруппированными вокруг большой трубы в центре. Ставни были открыты, и через чисто вымытые стекла Арчер увидел огонь камина.

— Посмотрите — здесь открыто! — воскликнул он.

Она остановилась.

— Только на сегодня. Я хотела осмотреть его, и мистер ван дер Лайден велел слуге зажечь огонь и открыть окна, чтобы мы могли утром зайти сюда по пути из церкви. — Она вбежала по ступенькам и толкнула дверь. — Она все еще открыта — вот так удача! Зайдем и поговорим спокойно. Миссис ван дер Лайден поехала в Райнбек повидать тетушек-старушек, и по крайней мере час нас никто не хватится.

Он пошел за ней по узкому коридору. Его настроение, упавшее при ее последних словах, почему-то вдруг поднялось. Уютный маленький домик с панелями и медными украшениями, на которые падали слабые отсветы тлеющих в золе и вспыхивающих тут и там последних красных огоньков в большом кухонном очаге, казалось, был создан специально для них. Над огнем висел железный котелок на старинном кронштейне, а к изразцовой облицовке печи, друг против друга, прислонились два кресла с плетеными тростниковыми сиденьями. Ряды тарелок дельфтского фаянса, расставленные на полках над очагом, украшали стены. Арчер наклонился и подбросил в огонь полено.

Оленская сбросила с плеч накидку и опустилась в одно из кресел. Арчер, прислонившись к очагу, смотрел на нее.

— Сейчас вы смеетесь; но тогда, когда вы написали мне, вы были несчастливы, — сказал он.

— Да. — Она помолчала. — Но раз вы здесь, я уже не чувствую себя несчастной.

— Я не останусь надолго, — отозвался он, с трудом шевеля губами, задеревеневшими от усилия сказать именно это и ничего более.

— Да, я знаю. Но я не слишком предусмотрительна — когда я счастлива, я предпочитаю не думать о будущем.

Искушение, пронзившее Арчера, услышавшего тайный смысл ее слов, было таким сильным, что, стараясь справиться с собой, он повернулся спиной к огню и отошел к окну, пытаясь из последних сил зацепиться взглядом за чернеющие на снегу силуэты деревьев. Но это не помогло. Она все равно была перед его глазами, между ним и деревьями, словно переместившись вместе с его взглядом, — ее фигурка, склонившаяся к огню, ее лицо со слабой улыбкой. Сердце его невольно забилось еще сильнее. Что, если именно от него она бежала и, чтобы сказать ему об этом, ждала, когда они останутся друг с другом наедине?

— Эллен, если я на самом деле могу помочь вам — если вы на самом деле ждали моего приезда, — скажите мне, что происходит, скажите мне, от чего вы бежали, — выдавил он.

Он говорил не оборачиваясь к ней и не меняя своего положения: если их объяснению суждено случиться, пусть это случится именно так — их разделяет пространство и он смотрит в окно…

Она ничего не ответила, и в воздухе повисло долгое молчание; Арчер представил и почти ощутил, как она подходит к нему сзади и закидывает свои легкие руки ему на шею. Кровь стучала в висках, душа и тело соединились в едином порыве сладостной дрожи ожидания; глаза же его чисто механически отметили — он даже не сразу осознал это — появление человека в тяжелом пальто с меховым воротником, который по тропинке приближался к дому.

Это был Джулиус Бофорт.

— А! — вскричал Арчер, разражаясь неприятным смехом.

Мадам Оленская вскочила и, быстро подойдя к нему, схватила его за руку, но, бросив взгляд в окно, побледнела и отступила назад.

— Так вот от кого вы бежали, — насмешливо сказал Арчер.

— Я не знала, что он приедет сюда, — пробормотала Оленская. Ее рука еще стискивала руку Арчера; но он вырвал ее и, выскочив в коридор, распахнул входную дверь.

Приветствую, Бофорт, сюда! Мадам Оленская ждет вас, — сказал он.

На обратном пути в Нью-Йорк следующим утром Арчер снова — с необыкновенной яркостью — пережил последние минуты в Скайтерклиффе.

Бофорт, явно раздосадованный тем, что застал его с Оленской, с присущей ему наглостью овладел ситуацией. Его манера игнорировать тех, чье присутствие ему мешало, заставляло людей, чувствительных к этому, ощущать себя невидимками. Пока они втроем шли через парк, Арчер мучился этим странным ощущением бестелесности, которое, впрочем, хотя и уязвляло его самолюбие, давало ему некое чудодейственное преимущество — все замечать, оставаясь незамеченным.

Бофорт вошел в дом со свойственной ему небрежной уверенностью, но улыбка не смогла стереть вертикальную морщину меж его бровей. Было совершенно очевидно, что Оленская не ведала о его приезде, хотя из некоторых ее слов можно было понять, что она допускала такую возможность; но, во всяком случае, она ничего не сказала Бофорту, покидая Нью-Йорк, — и ее исчезновение привело его в крайнее раздражение. Приехал он под предлогом того, что нашел для нее дом, пока не объявленный к продаже, но «именно то, что надо». Если она его сразу не купит, он тут же уплывет из рук. Своим зычным голосом Бофорт шутливо упрекал Оленскую за то, что она ускользнула в тот самый момент, когда нужно было принимать решение.

— Если бы эта хитрая штука для беседы по проволоке[55] была бы слегка совершеннее, я бы мог поговорить с вами из города и сидел бы в эту минуту в клубе, грея ноги у камина, вместо того чтобы гоняться за вами по колено в снегу, — ворчал он, пряча истинную причину досады под притворной. Это новое изобретение, о котором он упомянул, позволило Оленской сменить тему и завести разговор о том, какая фантастическая возможность открылась перед человечеством. В один прекрасный день, может быть, будет возможен разговор между людьми, живущими на разных улицах и даже — невероятное предположение! — в разных городах! Тут все трое вспомнили Эдгара По и Жюля Верна, а также другие банальности, слетающие с губ даже наиболее умных людей, когда они, чтобы скоротать время, наивно готовы предположить появление вещей, в которые невозможно поверить; и обсуждение телефона благополучно заняло у них всю дорогу к главному дому.

Миссис ван дер Лайден еще не вернулась; и Арчер, попрощавшись, пошел за своими санями, а Бофорт последовал за Оленской в дом. Ван дер Лайдены не поощряли незваных гостей; он мог, впрочем, рассчитывать на то, что его пригласят к ужину и проводят на станцию к девятичасовому поезду. Не более того — было совершенно невероятно, чтобы джентльмен, путешествующий без багажа, мог остаться у ван дер Лайденов на ночь. И тем более им не пришло бы в голову предложить такое Бофорту — человеку, с которым они были отнюдь не в сердечных отношениях.

Бофорт все это знал и предвидел, — какова же должна была быть мера его нетерпения, если он пустился в путь в надежде получить столь ничтожную награду! Он, несомненно, преследовал графиню Оленскую — а преследовал хорошеньких женщин он исключительно с одной целью. Его скучный бездетный дом давно не радовал его; и, кроме долговременных романов на стороне, он постоянно искал ярких любовных приключений в своем кругу. Так вот от кого спасалась бегством мадам Оленская; вопрос был в том, спасалась ли она бегством потому, что ей досаждала его назойливость, или потому, что не была уверена в своей способности ей противостоять.

Если, конечно, ее разговоры о бегстве были не для отвода глаз, а само бегство не было хитрым маневром.

Но по-настоящему Арчер не верил в это. Как бы ни были редки его встречи с Оленской, он ощущал, что может все прочесть по ее лицу, звуку ее голоса; и лицо и голос, несомненно, при внезапном появлении Бофорта выразили досаду и уныние. Но, в конце концов, если даже Бофорт приехал по собственному побуждению, чем это лучше того, если бы Оленская покинула Нью-Йорк, назначив ему в Скайтерклиффе тайное свидание? Если бы было верным последнее, она перестала бы быть для него просто объектом интереса, она бы связала свое имя с самым пошлым из лицемеров — женщина, которая позволит себе когда-либо быть втянутой в любовную историю с Бофортом, будет скомпрометирована безнадежно…

Нет, думал Арчер, разумеется, он не прав — конечно, было бы в тысячу раз хуже, если бы Оленская, осуждая и, возможно, презирая Бофорта, все же связалась с ним, привлеченная тем, что выгодно отличало его от других членов нью-йоркского общества — соединение в нем черт двух континентов и двух обществ, его приятельство с художниками, артистами, мировыми знаменитостями и его безразличие к общественным предрассудкам.

Бофорт был вульгарен, необразован, спесив; но обстоятельства его жизни и природная проницательность делали его лучшим собеседником, чем большинство мужчин, чей горизонт был ограничен Бэттери и Центральным парком, хотя они были чище в нравственном отношении и выше по общественному положению. Что же можно ожидать от женщины, явившейся из другого, «большого» мира, как же возможно, чтобы она не заметила этой разницы и не пленилась Бофортом?

Как-то рассердившись, Оленская сказала Арчеру, что они говорят на разных языках; и молодой человек понимал, что во многом она права. Бофорт же прекрасно понимал все оттенки ее наречия и говорил на нем совершенно свободно: его взгляды на жизнь, его манеры, его убеждения были, увы, отражением того, что почувствовал Арчер, прочитав письмо графа Оленского, не точным, конечно, но… Казалось бы, это лишает его преимуществ в общении с женой графа Оленского; но Арчер был достаточно умен, чтобы верить, что молодая женщина, такая, как Эллен Оленская, будет отвергать все, что напоминает ей о прошлом. Она может считать его отвратительным в целом, но то, что ей нравилось в нем, может очаровывать ее по-прежнему, даже против ее воли.

Так, стараясь быть беспристрастным, что, впрочем, причиняло ему боль, Арчер пытался разложить историю с Бофортом и его возможной жертвой. Он испытывал страстное желание пересказать ей все свои размышления; и иногда были моменты в их общении, когда ему казалось, что она просит его об этом.

Вечером он распаковал посылку из Лондона. В ящике были книги, которые он ждал с нетерпением, — новый том Герберта Спенсера, очередная партия прекрасных историй плодовитого Альфонса Доде и роман «Мидлмарч»,[56] о котором он читал любопытные отклики. Ради этого «пира духа» он отклонил три приглашения на обед, — и, однако, хотя он перелистывал страницы с чувственной радостью настоящего библиофила, он не мог ни на чем сосредоточиться, и одна за другой книги выпадали у него из рук. Вдруг Арчер увидел в этой куче на полу маленький томик стихов, и его привлекло название — «Дом жизни».[57] Он поднял его, раскрыл и погрузился в удивительную атмосферу, подобной которой ему еще не приходилось дышать в книгах, — она была такой теплой, роскошно-чувственной и в то же время такой невыразимо нежной, что придавала новую, тревожную красоту многим самым простым человеческим страстям. Всю ночь сквозь эти страницы ему мерещилась женская фигура с лицом Эллен Оленской; но когда он утром проснулся и увидел в окне ряд домов из коричневого песчаника на другой стороне улицы, представил свой стол в офисе мистера Леттерблэра и семейную скамью в церкви Божьей Милости, — время, проведенное в парке Скайтерклиффа, показалось ему чем-то запредельно далеким от действительности, таким же далеким, как его ночные видения…

— Боже, Ньюланд, какой ты бледный! — сказала Джейни, когда они за завтраком пили кофе, а мать добавила:

— Ньюланд, дорогой, я заметила, что ты кашляешь. Надеюсь, ты не позволяешь себе переутомляться?

По убеждению обеих дам, жизнь Арчера проходила в невыносимо тяжких трудах и мучениях вследствие железного деспотизма старших партнеров по работе. Арчер не считал необходимым разуверять их в этом.

Следующие два-три дня тянулись невыносимо долго. Изнурительная жвачка повседневности, казалось, придавала всему отвратительный вкус тления; и порой Арчеру чудилось, что он похоронен живым под глыбой своего будущего. Он ничего не слышал ни об О ленской, ни о «именно таком, как надо» домике, и хотя он как-то столкнулся с Бофортом в клубе, они едва кивнули друг другу через стол для игры в вист.

Только на четвертый вечер, вернувшись домой, он обнаружил записку: «Приходите завтра попозже: я должна объяснить вам. Эллен».

Больше в записке ничего не было.

Молодой человек сунул записку в карман, слегка улыбнувшись французскому обороту английской речи Эллен. Он обедал в гостях, потом был в театре, и только возвратившись домой, вынул из кармана письмо Оленской и медленно, несколько раз перечитал его. Ответить можно было несколькими способами, и в течение нескончаемой ночи он хорошенько обдумал каждый.

Когда наконец рассвело, он пришел к решению — и, собрав в саквояж кое-какую одежду, в тот же день ступил на борт парохода, отправлявшегося в Сент-Огастин.


Глава 14 | Эпоха невинности | Глава 16