home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 1

День выдался свежий; веселый ветерок носился, гоняя кругами пыль. Все почтенные дамы обоих семейств извлекли из своих сундуков поблекшие соболя и пожелтевшие горностаи, и запах камфоры из передних рядов свел почти на нет весенний слабый аромат белых лилий, которыми был щедро засыпан алтарь.

По специальному знаку Ньюланд Арчер вышел из ризницы и встал вместе с шафером на ступеньку алтаря церкви Милости Господней.

Это означало, что карета с невестой и ее отцом уже возникла в поле зрения; но предстояла еще долгая возня в притворе, где вокруг новобрачной порхали ее подружки, похожие на охапку пасхальных цветов. Все это время жениху полагалось одиноко стоять под взглядами собравшейся публики — в доказательство его страстного нетерпения. Арчер покорился этому столь же безропотно, как и всему остальному, — увы, свадьба в Нью-Йорке в девятнадцатом веке напоминала обряд на заре истории. Все было одинаково легко — или одинаково мучительно, в зависимости от того, как посмотреть на это, — на пути, по которому он двигался столь неотвратимо. И он повиновался смятенным указаниям своего шафера так же благоговейно, как другие женихи ранее повиновались ему в те дни, когда он вел их сквозь тот же лабиринт.

Насколько он помнил, он выполнил все свои обязательства. Восемь букетов белой сирени и ландышей были разосланы вовремя, так же как и сапфировые запонки восьмерым церемониймейстерам и булавка для галстука из «кошачьего глаза» шаферу. Полночи Арчер провел в попытках разнообразить тексты своих благодарственных писем за последнюю партию подарков от друзей и бывших приятельниц. Деньги для епископа и пастора были переданы шаферу. Дорожный багаж Арчера был уже в доме старой миссис Минготт, где должен был быть свадебный завтрак, и, наконец, было заказано отдельное купе в поезде, который должен был умчать молодоженов в неизвестном направлении, — место, где они собирались провести свою первую брачную ночь, держалось в строжайшем секрете. Это было одно из самых священных табу всего этого доисторического ритуала.

— Кольцо с вами? — тревожно прошептал молодой ван дер Лайден. Будучи совсем еще неопытным шафером, он был преисполнен чувства ответственности.

Арчер повторил жест многих виденных им прежде женихов — правой рукой без перчатки пощупал карман своего темно-серого жилета и убедился, что маленькое золотое колечко («Мэй от Ньюланда, …апреля 187… года» — было выгравировано на нем) на месте. Затем принял прежнюю позу и продолжал стоять, глядя на дверь, держа в левой руке цилиндр и жемчужно-серые перчатки с черной строчкой.

В вышине, под каменными сводами, торжественно звучал марш Генделя; волны звуков несли с собой неясные воспоминания о многих свадьбах, на которых, с радостным безразличием, стоял он на той же ступеньке, наблюдая, как чужие невесты вплывали в неф навстречу своим женихам.

«Словно в Опере на премьере», — подумал он, узнавая все те же лица в ложах (простите, на скамьях). Он подумал с насмешкой, будет ли и на смертном его одре присутствовать миссис Селфридж Мерри с неизменным высоченным, как башня, плюмажем из страусиных перьев на шляпке, и наденет ли миссис Бофорт ту же улыбку и те же бриллиантовые серьги, и приготовлены ли уже на том свете для них соответственные места на авансцене?

После этого еще было время оглядеть одно за другим знакомые лица в первых рядах — женские горели от любопытства и возбуждения, а мужские омрачала мысль о том, что нужно будет еще переодеваться во фрак перед ленчем и биться за угощение на свадебном завтраке. Арчер даже ясно представил речь Реджи Чиверса: «Обидно, что свадебный завтрак у старой Кэтрин. Но я слышал, что Лоуэлл настоял на том, чтобы готовил ЕГО шеф-повар, и, значит, еда будет неплохой — если только удастся до нее добраться». А Силлертон Джексон, должно быть, отвечал: «Разве вы не слышали, дружище? Все будет сервировано на маленьких столиках, по последней английской моде».

На мгновение глаза Арчера задержались на левой стороне, где его мать, вошедшая в церковь под руку с Генри ван дер Лайденом, тихонько всхлипывала под кружевной вуалью, спрятав руки в бабушкину муфту из горностая.

«Бедняжка Джейни, — подумал он, глядя на сестру, — даже если она свернет себе голову, ничего, кроме первых рядов, не увидит. А там сидят главным образом Ньюланды и Дагонеты, одетые, как обычно, без особого вкуса».

По эту сторону от белой ленты, отделявшей места для соединяющихся семейств, он увидел Бофорта, высокого и краснолицего, по своему обыкновению нагло разглядывающего женщин. Рядом сидела его жена, вся в фиолетовом и в серебристой шиншилле, а в самом конце ленты виднелась прилизанная голова Лоуренса Леффертса, этого посланца «хорошего тона», стража невидимого божества, осенявшего всю церемонию.

«Хотелось бы знать, сколько погрешностей против ритуала заметит острый глаз Леффертса», — подумал Арчер и вспомнил, что когда-то и сам считал все это чрезвычайно важным. Все, что прежде наполняло его дни, сейчас казалось ему жалкой пародией на жизнь, а то и спорами средневековых схоластов о метафизических терминах, которых теперь никто не понимает. Яростная дискуссия по поводу того, устраивать ли выставку свадебных подарков, отравила ему последние часы перед свадьбой. Арчеру казалось невероятным, что взрослые люди всерьез могли впадать в исступление из-за подобных пустяков, пока в конце концов миссис Уэлланд со слезами на глазах не решила этот вопрос отрицательно, сказав, что скорее впустит в свой дом репортеров. Но ведь были времена, когда Арчер имел твердое мнение по всем этим вопросам и все, что касалось привычек и обычаев его небольшого клана, казалось ему исполненным мирового значения.

«И все это время, — думал он, — люди где-то жили настоящей жизнью и с ними случались настоящие события…»

— Идут! — выдохнул в возбуждении шафер. Но жених знал церемонию лучше и понимал, что еще не время.

Осторожно приоткрывшаяся дверь церкви значила только то, что весь в черном словно дьякон мистер Браун, владелец наемных карет, производил предварительный осмотр сцены боевых действий, прежде чем построить свои войска в определенный порядок. Затем дверь снова мягко закрылась; спустя еще какое-то время она торжественно распахнулась, и по церкви прошелестело:

— Семья!

Миссис Уэлланд шла первой, под руку со своим старшим сыном. На ее крупном розовом лице было выражение торжественности, соответствующее важному событию. Ее атласное платье глубокого сливового цвета с бледно-голубыми боковыми вставками и голубой плюмаж из страусиных перьев на маленькой атласной шляпке вызвали общее одобрение; но не успела она прошелестеть юбками, усаживаясь на свое место в ряду напротив миссис Арчер, как глаза гостей уже снова устремились к выходу, чтобы посмотреть, кто следующий.

Накануне разнесся слух, имевший эффект разорвавшейся бомбы, — будто бы старая Кэтрин Минготт, презрев немощь, почтит своим присутствием церемонию, и эта идея столь очевидно выражала ее несгибаемую сущность, что в клубах заключались пари, сможет ли она войти в неф и втиснуть себя в узкое сиденье. Было известно, что она посылала своего плотника посмотреть, что будет, если снять спинку передней скамейки, — достаточным ли будет расстояние до следующего ряда? Но результат оказался отрицательным; потом вся семья пережила еще один неприятный день, когда старая Кэтрин носилась с мыслью въехать в неф в своем огромном инвалидном кресле на колесиках и, словно на троне, воссесть у подножия алтаря.

Ужасная идея выставить себя, как экспонат, на всеобщее обозрение чуть ли не до смерти напугала всех родных старой Кэтрин, они готовы были осыпать золотом того умнейшего человека, который внезапно обнаружил, что кресло слишком велико, чтобы пройти между железными стойками тента, который вел от конца тротуара до церковной двери. Мысль о том, чтобы снять парусину и открыть невесту взорам репортеров и портних, которые обычно толпились снаружи и толкались меж собой в борьбе за место, где можно было посмотреть на невесту — куски ткани тента, соединенные встык, давали такую возможность, — показалась чрезмерной для старой Кэтрин, хотя она в какой-то момент и рассматривала этот план.

Когда ей намекнули на намерения матери, миссис Уэлланд схватилась за голову. «Эти ужасные репортеры снимут мою девочку и ее фотографии ПОПАДУТ В ГАЗЕТЫ!» — воскликнула миссис Уэлланд, и весь клан содрогнулся от такого невероятного неприличия. Прародительнице пришлось сдаться, однако отказ ее был оплачен ценой обещания устроить в ее доме свадебный завтрак, хотя — молвил родственник с Вашингтон-сквер — было довольно неумно перевозить всех гостей к старой Кэтрин и платить непомерную сумму мистеру Брауну, тогда как особняк Уэлландов был гораздо ближе.

Хотя эти перипетии были подробно доложены всем присутствующим Силлертоном Джексоном и его сестрой, самые азартные спорщики все же надеялись, что старая миссис Минготт появится в церкви, и когда вместо нее появилась невестка, были сильно разочарованы, как будто заключили пари. Миссис Лавел Минготт, раскрасневшаяся от усилий втиснуть себя в новое платье, что, впрочем, было достаточно характерно для дам ее возраста и комплекции, смотрела вокруг себя почти отсутствующим взглядом. Но когда разочарование, вызванное отсутствием ее свекрови, улеглось, все согласились, что черные кружева на лиловом атласе и шляпка с пармскими фиалками миссис Лавел Минготт прекрасно сочетается со сливово-голубыми тонами наряда миссис Уэлланд. Однако появившаяся вслед за ней долговязая, жеманно семенящая ногами фигура в немыслимом наряде из смеси лент, бахромы и развевающихся шарфов, повисшая на руке мистера Минготта, вызвала совсем иное впечатление. Когда наконец она попала в поле зрения Арчера, сердце его оборвалось.

Он был уверен, что маркиза Мэнсон еще в Вашингтоне, куда она недели четыре назад уехала со своей племянницей Эллен Оленской. Все единодушно решили, что их неожиданный отъезд связан с желанием Оленской уберечь маркизу от тлетворного влияния доктора Агатона Карвера, которому едва не удалось завербовать ее в ряды членов общины «Долина Любви», и в данных обстоятельствах никто не ожидал, что кто-то из этих дам появится на свадьбе.

Арчер застыл на месте, глядя на фантасмагорическую фигуру Медоры, боясь перевести глаза на ту, что могла появиться за ней, — но маркиза замыкала шествие. Менее значительные родственники уже заняли свои места, а восемь высокорослых распорядителей, скользнув из разных боковых дверей, собрались вместе в притворе словно стая перелетных птиц перед стартом.

— Ньюланд, да очнитесь же: ОНА ЗДЕСЬ! — прошептал шафер.

Волевым усилием Арчер взял себя в руки и вернулся к действительности.

С тех пор как сердце его остановилось, должно быть, прошла вечность — бело-розовая процессия была на полпути к нефу; епископ, пастор и два белокрылых их помощника стояли у засыпанного лилиями алтаря, и первые аккорды симфонии Шпора[63] цветами ссыпали свои ноты к ногам невесты.

Арчер открыл глаза — или это ему показалось, что они были закрыты? Во всяком случае, зрение постепенно возвращалось к нему и он снова ощущал ритмичное биение сердца. Музыка, запах лилий на алтаре, облако тюля и флердоранжа, придвигавшееся все ближе, лицо матери, внезапно исказившееся от счастливых рыданий, голос пастора, едва различимо бормочущего слова благословения, заученные ритуальные перемещения восьми розовых цветов-подружек невесты и восьми черных воронов-распорядителей — все эти образы, звуки и ощущения, такие знакомые сами по себе, но такие странные и бессмысленные теперь, в своем непосредственном отношении к нему, перемешались у него в голове, словно все это происходило не наяву, а во сне.

«Боже, — пронзило точно молнией его мозг, и он конвульсивно схватился за карман — на месте ли кольцо?»

Через мгновение рядом с ним оказалась Мэй, и от нее исходило такое сияние, что оно растопило словно окоченевшего Арчера, и, выпрямившись, он с улыбкой взглянул ей в глаза.

Возлюбленные чада мои, мы собрались здесь вместе… — начал пастор.

Кольцо уже скользнуло ей на палец, епископ произнес благословение, подружки готовы были занять свое место в процессии, орган готов вот-вот разорвать тишину звуками марша Мендельсона, без которого никогда еще в Нью-Йорке не начинала свой путь ни одна пара новобрачных…

— Вашу руку… наконец, ПОДАЙТЕ ЕЙ РУКУ! — нервно шипел юный шафер; и Арчер снова очнулся от мыслей, которые унесли его далеко-далеко. Что заставило его перенестись туда? Может быть, внезапно мелькнувший в толпе людей темный локон под шляпой — но через секунду оказалось, что он принадлежит незнакомой даме с длинным носом, настолько — до смешного — непохожей на ту, чей образ она у него вызвала, что он спросил себя, не начались ли у него галлюцинации.

…И вот они с женой, спустившись, медленно плывут по нефу, словно по мелкой зыби волн мендельсоновского марша, и в широко распахнутых дверях церкви их приветствует ясный весенний день, и в конце парусинового тоннеля нетерпеливо цокают копытами гнедые миссис Уэлланд с крупными белыми розетками на лбу.

Лакей с еще более крупной розеткой в петлице укутал Мэй белой пелериной, и Арчер, вскочив в карету, сел рядом с ней. Она повернулась к нему с торжествующей улыбкой, и их руки под ее вуалью соединились.

— Ласточка моя, — сказал Арчер…

…Внезапно снова черная бездна разверзлась перед ним, и он почувствовал, как летит вниз, все дальше и дальше… Меж тем голос его продолжал журчать весело и спокойно:

— Ты знаешь, я думал, что потерял кольцо; свадьба будет не свадьбой, если черт не сыграет с женихом такой шутки. Но и долго же ты заставила себя ждать! Какие только страхи не мерещились мне за это время!

Она несказанно изумила его, бросившись вдруг ему на шею на виду у всей Пятой авеню:

— Но ведь теперь, Ньюланд, когда мы вместе, нам ничего не страшно!


День был расписан по минутам, и после свадебного завтрака молодожены едва успели переодеться в дорожное платье, сойти с широкой лестницы дома старой Кэтрин между подружками невесты и всхлипывающими родителями и сесть в карету под традиционным дождем из риса и легких атласных домашних туфелек, после чего осталось полчаса, чтобы доехать до вокзала, купить свежие еженедельники с видом завзятых путешественников и занять свое купе, куда горничная Мэй заранее отвезла ее темно-серый в голубизну дорожный плащ и выписанный из Лондона новый дорожный несессер.

Старые тетушки дю Лак из Райнбека предоставили свой дом в распоряжение новобрачных, соблазнившись возможностью провести неделю в Нью-Йорке у миссис Арчер, а Арчер был рад возможности избежать традиционного «свадебного номера» в отеле Филадельфии или Балтимора и с готовностью принял предложение родственниц.

Мэй, в восторге от предстоящего путешествия за город, по-детски радовалась тщетным попыткам восьми подружек разгадать тайну их убежища. Это было так «по-английски» — снять загородный дом, и придавало последний изысканный штрих этой, по общему мнению, самой великолепной свадьбе года — но никто, кроме родителей жениха и невесты, не знал, где этот загородный дом находится, а те в ответ на расспросы поджимали губы и с таинственным видом отвечали:

«Ах… они ничего нам не сказали…» — что, строго говоря, соответствовало истине, поскольку нужды в их рассказах об этом не было.

Как только молодые расположились в купе и поезд, минуя бесконечные деревянные предместья, вырвался на простор бледного весеннего пейзажа, беседа их, чего не ожидал Арчер, стала гораздо непринужденнее. Мэй, внешностью и манерами еще вчерашняя девочка, с нетерпением ожидала момента, чтобы обменяться с ним мнениями о свадьбе, и стала болтать так свободно, будто была подружкой невесты, судачащей об оной с распорядителем. Сначала Арчер решил, что это маска, скрывающая внутреннее волнение; но ее ясные глаза выражали только спокойное неведение. Она впервые осталась наедине с мужем — но муж был просто прекрасным другом, таким же, как и накануне. Не было человека, который бы больше нравился ей, кому бы она больше доверяла; но самая «изюминка» всего этого замечательного приключения, называемого помолвкой, свадьбой, замужеством, в этом и заключалась — отправиться с ним в путешествие, наедине, как совершенно взрослая «замужняя леди».

Было поразительно — он еще тогда, в саду испанской миссии, подумал об этом, — как глубина чувств может сочетаться с подобным отсутствием воображения. Но потом он вспомнил, как она удивила его, внезапно снова погрузившись в состояние маловыразительного девичества, как только ей удалось высказать то, что мучило ее совесть; и он подумал, что она так и пройдет по жизни, выкладываясь до конца в любых обстоятельствах, но не в состоянии предвидеть ни одного из них, хотя бы украдкой заглянув в будущее.

Возможно, этот дар безмятежности и придавал ее глазам такую прозрачность, а глядя на ее лицо, казалось, что она представляет собой некий типаж, а не личность — нечто вроде скульптуры греческой богини или какой-нибудь гражданской добродетели. По жилам, просвечивающим сквозь светлую кожу, казалось, течет не горячая живая, а консервированная кровь, и лишь благодаря обаянию юности она казалась не холодной и туповатой, а наивной и чистой. Погруженный в эти размышления, Арчер внезапно почувствовал, что смотрит на нее удивленным взором постороннего человека, и, решив прекратить это, стал вспоминать о свадебном завтраке под триумфальным руководством бабушки Минготт.

Мэй с искренней радостью подхватила эту тему.

— Кстати, я была так удивлена — а ты? — что в конце концов приехала тетя Медора. Эллен писала мне, что они обе нездоровы и не смогут пуститься в путь. Жаль, что выздоровела не она! Ты видел потрясающие старинные кружева, которые она мне послала?

Он знал, что этот момент настанет рано или поздно, но непонятно почему воображал, что усилием воли сможет этого избежать.

— Да… нет… я… да, они прекрасны, — сказал он, глядя на Мэй остановившимися глазами, не понимая, почему каждый раз, как он слышал эти два слога — Эл-лен — мир вокруг него начинал шататься и готов был рухнуть как карточный домик. — Ты устала? Было бы неплохо выпить чаю, когда мы приедем, я уверен, что тетушки все приготовили, — быстро говорил он, держа ее руку в своей, и мысли Мэй немедленно перенеслись к замечательному чайно-кофейному сервизу из балтиморского серебра, который прислали Бофорты, который так прекрасно подходил к подносам и блюдам, подаренным дядей Лавелом.

В сумерках поезд остановился в Райнбеке, и они пошли по платформе к ожидавшей их карете.

— О, ван дер Лайдены послали за нами своего слугу из Скайтерклиффа — как это любезно с их стороны! — воскликнул Арчер, когда неторопливая персона в ливрее приблизилась к ним и взяла у горничной саквояжи.

— Мне бесконечно жаль, сэр, — молвил посланец, — нов доме дю Лак случилась неприятность — потек бак с водой. Это произошло вчера, и мистер ван дер Лайден, узнав об этом сегодня утром, послал ранним поездом служанку в Скайтерклифф, чтобы приготовить домик патрона. Я уверен, вам там будет очень удобно, сэр. Тетушки дю Лак отправили туда свою кухарку, так что вам будет там точно так же, как было бы в Райнбеке.

Арчер так растерянно уставился на лакея, что тот повторил еще более извиняющимся тоном:

— Все будет точно так же, клянусь, сэр…

Голос Мэй радостно прервал неловкое молчание:

— Точно так же? Домик патрона? Но это же в сто тысяч раз лучше — правда, Ньюланд? Как это любезно со стороны ван дер Лайденов, что они придумали это!

И она продолжила, когда они двинулись в путь:

— Только представь, я никогда не была там внутри. А ты? Ван дер Лайдены почти никого туда не пускают. Но они открыли его специально для Эллен, и она рассказывала мне, что это очаровательное место. Она сказала, что это единственный дом из всех, которые она видела в Америке, где чувствовала себя совершенно счастливой.

— Ну что же, будем надеяться, что так же должно быть и с нами! — вскричал весело Арчер, и Мэй отозвалась со своей детской улыбкой:

— Ах, как же удачно все началось — теперь, когда мы вместе, нам всегда будет улыбаться удача!


Глава 18 | Эпоха невинности | Глава 2