home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 3

Небольшая яркая лужайка простиралась до скалистого обрыва, за которым виднелось огромное яркое море.

Дерн аккуратно окаймляла полоса из алой герани и колеуса, и чугунные вазы, выкрашенные в цвет шоколада, были расставлены, через равные промежутки, по краю дорожки, которая вела к морю, а на аккуратно выметенный гравий ниспадали гирлянды гераний и петуний.

Ровно посередине между краем обрыва и квадратом деревянного дома (который также был шоколадно-коричневым, и только железная крыша веранды была выкрашена в желто-коричневую полоску, чтобы создать иллюзию матерчатого тента), на фоне кустарника, были расположены две большие мишени. На другой стороне лужайки, напротив мишеней, был натянут настоящий тент, под которым были расставлены скамейки и садовые кресла. Дамы в летних платьях и джентльмены в серых сюртуках и цилиндрах сидели или просто стояли на лужайке; то и дело какая-нибудь стройная девушка в накрахмаленном муслине выходила из-под тента с луком в руках и посылала стрелу в цель, а зрители прерывали свой разговор, чтобы узнать результат.

Ньюланд Арчер с любопытством наблюдал это действо с веранды. По обе стороны сверкающих свежей краской ступеней стояли ярко-синие фарфоровые вазы на ярко-желтых фарфоровых же подставках с колючими зелеными растениями. Вдоль веранды тянулся бордюр из голубых гортензий, также окаймленных красными геранями. За спиной Арчера в стеклянных дверях гостиной, из которых он вышел, колыхались кружевные занавески и был виден сверкающий паркет с островками ситцевых пуфиков, карликовых кресел и бархатных столиков с серебряными безделушками.

Ньюпортский Клуб лучников всегда проводил свои августовские состязания у Бофортов. Этот вид спорта, до сих пор не знавший себе равных по популярности, если не считать крокета, начал слегка отступать перед натиском лаун-тенниса, который все же пока считался игрой грубой и неизящной. А уж лучшей возможности для дам показать свои новые туалеты и грациозные позы, как с луком и стрелами в руках, и быть не могло.

Арчер с усмешкой смотрел на знакомую сцену. Его крайне удивляло, что, несмотря на перемену в его отношении к жизни, она продолжает идти абсолютно по-старому. Именно здесь, в Ньюпорте, он впервые осознал, как велика эта перемена. В круговерти Нью-Йорка прошедшей зимой, после того как они с Мэй поселились в новом желто-зеленом доме с эркером и вестибюлем в стиле Помпеи, он с облегчением погрузился в рутину повседневности, и возвращение к своей работе в конторе послужило как бы связующим звеном с его прежним «я». Затем — он помнил — были приятные волнения по поводу покупки серого рысака для кареты Мэй (ее подарили Уэлланды) и хлопоты по устройству его новой библиотеки, которую, несмотря на неодобрение семейства, он устроил так, как хотел, — с темными тиснеными обоями, шкафами, креслами и столами в изысканно простом стиле «истлейк». Снова в «Сенчери» он встречался с Уинсеттом, а в «Никербокере»[70] — с золотой молодежью своего круга. Если присоединить сюда часы, посвященные работе, приему гостей и выездам в свет, посещению Оперы и других театров, жизнь, которой он жил, казалась делом совершенно естественным и непреложным.

Но Ньюпорт… Ньюпорт означал исчезновение обязанностей и непрерывные развлечения. Арчер пытался уговорить Мэй провести лето на отдаленном острове в штате Мэн с довольно выразительным названием Маунт-Дезерт,[71] где несколько безрассудных жителей Бостона и Филадельфии жили лагерем в местных хижинах и пытались соблазнить ньюйоркцев рассказами о необыкновенных пейзажах и «дикой», почти охотничьей, жизни среди лесов и вод.

Но Уэлланды всегда ездили в Ньюпорт, где они владели одним из квадратных домиков на обрывистом берегу, и их новоиспеченный зять не смог привести ни одного аргумента, почему они с Мэй не могут к ним присоединиться. Как довольно ядовито заметила миссис Уэлланд, стоило ли заказывать летние платья в Париже, если их некому будет показывать; это был один из тех доводов, которые Арчер еще не научился парировать.

Сама Мэй никак не могла понять его смутной неприязни к этому несомненно чудесному способу летнего времяпрепровождения. Она напомнила ему, что до женитьбы он всегда любил Ньюпорт, и поскольку ему было нечего на это возразить, он смог только ответить, что теперь, когда они вместе, он, наверное, понравится ему еще больше. Однако, стоя на веранде Бофортов и глядя на лужайку, разукрашенную нарядной толпой, Арчер с внезапной дрожью ощутил, что все это ему совершенно не по сердцу.

Бедное дитя, Мэй, конечно, в этом не виновата. Если в путешествии им случалось иногда дуться друг на друга, то, возвратившись в привычные условия, они восстановили полное согласие. Арчер предвидел, что она ни в чем не разочарует его, и оказался прав. Он женился, как и большинство молодых людей, потому, что встретил совершенно очаровательную девушку в тот момент, когда нескончаемые любовные приключения, с их почти обязательной театральностью, стали вызывать у него неприязнь, а Мэй олицетворяла собой покой, постоянство, товарищество, чувство долга.

Он не мог упрекнуть ее в том, что она обманула его ожидания, — Мэй дала ему все, на что он рассчитывал. Несомненно, прекрасно было быть мужем одной из красивейших и пользующихся известностью молодых нью-йоркских дам, особенно если она благоразумна и имеет хороший характер, — Арчер всегда ценил подобные качества. Минутное же безумие, потрясшее его накануне свадьбы, он научился воспринимать как последний неудачный любовный эксперимент. Мысль о том, что он в здравом уме мог когда-нибудь думать о женитьбе на графине Оленской, была совершенно невероятна, и Эллен осталась в его памяти как самый трогательный и печальный призрак прошедшего.

Однако это отрешение и абстрагирование дорого ему стоили — он чувствовал, как в его мозгу образовалась гулкая пустота, которую заполнили раздражение и нигилизм, наверное, поэтому оживленное общество на бофортовской лужайке напоминало ему детей, резвящихся на кладбище.

Он услышал позади себя шорох юбок, и через стеклянные двери на террасу выпорхнула маркиза Мэнсон. Как всегда, она была в пестром наряде с фестонами, в сникшей соломенной шляпке, привязанной к голове газовым шарфом, над огромными полями которой забавно торчал крошечный черный бархатный зонтик с ручкой из слоновой кости.

— Мой дорогой Ньюланд, я и не знала, что вы с Мэй здесь! Только вчера приехали? Да, да, конечно, дела… работа… я понимаю. Многие мужья в состоянии приехать сюда только на уик-энд. — Она искоса взглянула на него, жеманно склонив голову набок. — Но брак есть непрерывное жертвоприношение, я всегда говорила моей Эллен…

Сердце Арчера, как это уже однажды было, внезапно остановилось, словно захлопнув дверь между ним и внешним миром; но на сей раз он, видимо, быстро справился с собой, потому что он услышал, как Медора отвечает на вопрос, который ему каким-то образом удалось произнести.

— Нет, я остановилась не здесь, а у Бленкеров, в их прекрасном уединении в Портсмуте. Бофорт был так любезен послать за мной сегодня утром своих рысаков, чтобы я могла посмотреть прием в саду, который устраивает Регина, но к вечеру я вернусь к сельской жизни. Бленкеры такие оригиналы, они сняли простую старую ферму в Портсмуте, где собирают интересных людей… — Она словно сжалась под полями спасительной шляпы и добавила, внезапно покраснев: — На этой неделе доктор Агатон Карвер проводит у них сеансы «Внутренней мысли». Какой контраст с этой веселой сценой мирских удовольствий! Но я живу контрастами! По-моему, отвратительно скучна лишь смерть. Я всегда говорю Эллен: берегись скуки, она мать всех смертных грехов. Но мое бедное дитя сейчас в периоде экзальтации, отвращения к миру. Я полагаю, вам известно, что она отклонила все приглашения провести лето в Ньюпорте, приглашение даже своей бабушки? Я с трудом уговорила ее поехать к Бленкерам, поверите ли? Жизнь, которую она ведет, противоестественна. Ах, если бы она послушалась меня тогда, когда все еще было возможно… когда дверь была открыта… Но не спуститься ли нам, чтобы посмотреть на этот увлекательный матч поближе? Я слышала, Мэй побеждает?

Навстречу к ним из-под тента двинулся Бофорт, высокий, грузный, слишком тесно затянутый в лондонский сюртук, с орхидеей в петлице из собственной оранжереи. Арчер, не видевший его два или три месяца, был поражен изменениям в его облике. В ярком летнем свете он казался не дородным, а тяжелым и обрюзгшим, и если бы не его прекрасная осанка, он бы выглядел просто как разряженный переевший старик.

Разные слухи ходили о Бофорте. Весной он надолго уезжал в Вест-Индию на своей новой паровой яхте, и все, кому пришлось с ним столкнуться, говорили, что его сопровождала дама, весьма смахивающая на Фанни Ринг. Яхта, построенная на верфях в Шотландии, с изразцовыми санузлами и прочей немыслимой роскошью, говорили, обошлась ему в полмиллиона, а жемчужное ожерелье, которое он приподнес жене по возвращении, было великолепно, как и полагается искупительным жертвам. Состояние Бофорта было достаточно велико, чтобы после этого устоять, но тревожные слухи продолжали циркулировать, причем не только на Пятой авеню, но и на Уолл-стрит. Некоторые говорили, что он неудачно спекулировал с акциями железных дорог, другие — что из него вытягивает средства одна из самых ненасытных представительниц древнейшей профессии. Впрочем, на каждый новый слух о своем неминуемом банкротстве Бофорт отвечал новой экстравагантной выходкой — покупкой новой оранжереи для орхидей, скаковой лошади или приобретением новых Мейсонье[72] и Кабанеля для своей картинной галереи.

Он приветствовал маркизу и Ньюланда своей обычной полунасмешливой улыбкой:

— Привет, Медора! Как мои рысаки? Сорок минут, а? Совсем неплохо, экономит трату нервов. — Он обменялся рукопожатием с Ньюландом и пошел рядом с ними обратно. Идя рядом с миссис Мэнсон, он что-то тихо сказал ей, но Ньюланд не расслышал вопроса.

Маркиза отвечала ему со своей неприятной вульгарной гримаской: «Que voulez-vous?»[73] — и морщина, разделявшая брови Бофорта, стала глубже, но усилием воли он придал своему лицу более мягкое выражение и одобрительно взглянул на Арчера:

— Вы знаете, Мэй, очевидно, получит первый приз.

— В таком случае он останется в семье, — прожурчала Медора. В этот момент они поравнялись с тентом, и миссис Бофорт встретила их в девическом облаке розовато-лилового муслина и развевающихся вуалей.

Мэй как раз вышла из-под тента. В своем белом платье, опоясанном бледно-зеленой лентой, с венком плюща на шляпке, она имела тот же вид Дианы-охотницы, что и в день помолвки на балу у Бофортов. Но прошедшее время, казалось, не привнесло в выражение ее глаз ни одной мятежной мысли и не заставило сильнее биться ее сердце; и хотя Арчер знал, что ей не чужды ни мысли, ни чувства, он в который раз удивился, что опыт не оставляет на ее облике ни малейшего отпечатка.

Держа в руке лук и стрелу, она остановилась у меловой отметки, подняла к плечу лук и прицелилась. Поза ее была столь классически-грациозна, что среди присутствующих пронесся одобрительный гул, и Арчер почувствовал гордость собственника, которая столь часто внушала ему обманчивое и недолговечное чувство удовлетворения. Ее соперницы — миссис Реджи Чиверс, девицы Мерри и множество других розовых пташек семейств Торли, Дагонетов и Минготтов — взволнованно толпились позади нее, склонив каштановые и белокурые головки над таблицей очков, и их светлые муслины со шляпками, украшенными цветами, переливались нежной радугой. Купаясь в лучах летнего яркого солнца, все они были молоденькими и хорошенькими — но ни одна не обладала той легкостью нимфы, с которой его жена, напрягая мускулы и счастливо хмурясь, всей душой стремилась победить.

— О боже, — услышал Арчер голос Лоуренса Леффертса, — ни одна из них не способна так держать лук!

И Бофорт отозвался на это:

— Да, но это единственный род мишени, где она попадает в цель.

Арчер внезапно рассердился. Собственно, это замечание Бофорта в адрес его жены всего лишь отдавало дань ее «порядочности» и любого мужа на его месте только порадовало бы. Если какой-то неотесанный человек находит, что ваша жена непривлекательна, это только доказывает ее порядочность; но все же легкая дрожь пронзила его сердце.

Что, если «порядочность», возведенная в крайнюю степень, превращается в свою противоположность? Что, если она занавес, скрывающий пустоту? Он посмотрел на Мэй, раскрасневшуюся, но хладнокровную, только что пославшую стрелу в самое «яблочко», и у него возникло чувство, что ему еще ни разу не пришлось этот занавес поднять.

С простотой, которая венчала все ее достоинства, Мэй принимала поздравления своих соперниц и остальных гостей. Никто не ревновал к ее успеху, потому что ей удалось внушить всем чувство, что она осталась бы такой же спокойной и в случае неудачи. Но когда ее глаза встретились с глазами мужа, она прочла в них гордость, и лицо ее расцвело от удовольствия.

Плетеная коляска миссис Уэлланд, запряженная пони, уже ждала их, и они двинулись в путь вместе с остальными каретами. Мэй была за кучера, Ньюланд сидел с ней рядом.

Послеполуденное солнце все еще горело на ярких лужайках и кустарниках; по Бельвю-авеню, вверх и вниз, катились в два ряда ландо, «виктории», «дог-карты» и «визави»,[74] унося нарядных дам и господ, покидающих бофортовский «прием в саду» или просто совершающих ежедневную прогулку по Океанскому бульвару.

— Может, навестим бабушку? — внезапно предложила Мэй. — Хочется самой рассказать ей, как я выиграла приз. До обеда еще много времени.

Арчер согласился, и она повернула пони на Наррагансетт-авеню, пересекла Спринг-стрит и на-правилась в сторону Скалистой Пустоши. В этом совершенно немодном районе Екатерина Великая, как всегда равнодушная к общепринятым обычаям, еще в юности построила нечто вроде шале с большим количеством шпилей и поперечных балок на клочке недорогой земли с видом на залив. Ее полускрытые чахлыми дубами веранды смотрели на гладь залива, усеянную островами. Въездная дорога вилась между железными волами и синими стеклянными шарами на клумбах с геранью и вела к парадной двери из прекрасно отполированного орехового дерева под полосатым тентом крыши веранды. За ней лежал узкий коридор с наборным черно-желтым паркетом, выложенным в форме звезд, а в коридор выходили четыре небольшие квадратные комнаты с мрачными велюровыми обоями, с потолками, на которых художник-итальянец, не жалея сил, изобразил все божества Олимпа. В одной из этих комнат, с тех пор как на миссис Минготт обрушились лавы плоти, была спальня, а в примыкавшей к ней она проводила дни напролет, восседая в огромном кресле между открытой дверью и окном, обмахиваясь веером из пальмового листа. Однако ее чудовищно громадный бюст так сильно выступал вперед, что воздух, приводимый в движение веером, колыхал исключительно бахрому салфеток на подлокотниках кресла.

С тех пор как старая Кэтрин посодействовала ускорению свадьбы, она выказывала Арчеру сердечность, которую обычно испытывают к тем, кому удалось оказать услугу. Она была убеждена, что причиной его нетерпения была безумная страсть; и, будучи пылкой сторонницей импульсивных действий (если они не вели к непомерным денежным тратам), она часто заговорщически подмигивала ему и обожала насыщать свою речь намеками, истинный смысл которых, к счастью, ускользал от Мэй.

Она с большим интересом рассматривала стрелку с бриллиантовым наконечником, которая была приколота на груди Мэй, рассуждая по ходу дела о том, что в ее время, разумеется, ограничились бы филигранной брошью, но нельзя отрицать, что Бофорт понимает толк в подобных вещах.

— Это настоящая фамильная драгоценность, дорогая, — прокудахтала старая дама. — Ты должна оставить ее в наследство старшей дочери. Она ущипнула Мэй за руку, глядя, как краска заливает ее лицо. — Ну, ну, что я такого сказала, что ты зарделась как маков цвет? Разве у вас не будет дочерей — только мальчишки, а? О боже, посмотрите, как она краснеет — второй слой краски! Неужели и этого сказать нельзя! Милостивый боже, когда мои дети умоляют меня закрасить всех этих богов и богинь на потолке, я всегда говорю: слава богу, что, кроме них, существуют еще близкие, которых ничто не может шокировать!

Арчер расхохотался, и Мэй, красная до корней волос, последовала его примеру.

— Ну а теперь, дорогие, расскажите мне про праздник, а то я от этой полоумной Медоры ни одного толкового слова не услышу, — продолжала прародительница.

— Кузина Медора? Но я думала, она возвращается в Портсмут, — сказала Мэй.

— Да, конечно, но сначала она заедет сюда за Эллен. А, вы не слышали, что Эллен приехала на пару дней навестить меня? Такое безобразие, что она отказалась провести здесь лето; но я уже лет пятьдесят как перестала спорить с молодежью. Эллен! Эллен! — закричала она своим резким старческим голосом, делая потуги склониться к окну так, чтобы увидеть лужайку за верандой.

Ответа не было, и миссис Минготт в нетерпении постучала палкой по натертому до блеска паркету. Служанка-мулатка в ярком тюрбане, появившаяся на зов, сказала, что она видела, как «мисс Эллен» спускалась по тропинке к морю.

— Будь добр, сгоняй по-родственному за ней, — повернулась к Арчеру миссис Минготт. — А эта симпатичная леди пока расскажет мне, что происходило у Бофортов.

За те полтора года, что минули со дня их последней встречи, Арчер не раз слышал имя графини Оленской и даже знал основные события ее жизни. Он знал, что прошлое лето она провела в Ньюпорте, где постоянно появлялась в обществе; но осенью она внезапно сдала «именно такой, как надо, домик», подобрать который для нее стоило столько усилий Бофорту, и решила обосноваться в Вашингтоне. Зимой, он слышал, она (как, впрочем, говорили обо всех хорошеньких женщинах в Вашингтоне) вращалась в «изысканном дипломатическом обществе», которое маскировало индифферентность к светским развлечениям администрации президента. Он слушал эти рассказы и различные противоречивые мнения о ее внешности, сплетни о том, кого она выбирала себе в друзья, с таким чувством, словно ему рассказывают о ком-то давно умершем; но когда Медора упомянула ее имя на матче лучников, Эллен О ленская вруг ожила для него снова.

Жеманный лепет маркизы внезапно вызвал в его памяти картину небольшой гостиной, освещенной огнем камина, и он ясно услышал звук возвращающейся кареты — дребезжание колес по мостовой пустынной улицы. Он вспомнил историю, которую когда-то читал, — как крестьянские дети в Тоскане жгли связки соломы в придорожной пещере и из дыма возникали молчаливые образы-призраки, поднимаясь из-под своих могильных плит…

Дорожка, ведущая к морю, спускалась с обрыва, на котором прилепился дом, по обсаженной ивами тропинке над водой. Сквозь листву Арчер мог видеть маяк Лайм-Рок с белой башней и крошечным домиком, в котором смотрительница Ида Льюис[75] героически доживала свои последние годы. За маяком виднелись плоские берега и уродливые фабричные трубы Козьего острова, а дальше переливающаяся золотом бухта уходила к поросшему низкорослым дубняком острову Пруденс и к берегам острова Коннанпкут, едва виднеющимся в легкой дымке садящегося за горизонт солнца.

Ивовая тропинка вела к деревянным мосткам, которые заканчивались беседкой в форме пагоды. В беседке, спиной к берегу, прислонившись к перилам, стояла женщина. При виде ее Арчер остановился, словно пробудившись ото сна. Это видение из прошлого было мечтой, а реальность ожидала его в доме над обрывом — запряженные пони в карету миссис Уэлланд у парадной двери, Мэй, полная горячих надежд, которая сидела сейчас под бесстыдными олимпийскими богами, вилла Уэлландов в конце Бельвю-авеню и, наконец, мистер Уэлланд, уже переодевшийся к обеду, снующий взад-вперед по гостиной с часами в руке, с нетерпением, повергающим его в подавленное состояние, — ведь это был один из тех домов, в котором все живут точно по часам.

«Кто я, собственно, такой? Всего лишь зять», — подумал Арчер.

Фигура в беседке не шевелилась. Молодой человек долго стоял посередине склона, глядя на залив, где сновали парусные шлюпки, яхты, рыболовные суда и пыхтящие буксиры с груженными углем черными баржами. Женщина в беседке, казалось, тоже не могла оторвать взгляда от этой картины. За серыми бастионами Форт-Адамса[76] тысячью огней сверкал медленный закат, и его сияние окрасило парус одинокой лодки, выходившей из пролива между берегом и маяком Лайм-Рок. Арчер вспомнил сцену из «Шогрэна», где Монтегю подносил к губам ленту Ады Диас, которая даже не ощутила его присутствия.

«Она не знает — и не догадывается. Неужели бы я тоже не почувствовал, если бы она подошла ко мне сзади? — подумал он и вдруг сказал себе: —Если она не повернется до того момента, как лодка пройдет Лайм-Роком, я вернусь обратно».

Лодка медленно скользила по течению. Она приблизилась к Лайм-Року, заслонила крошечный домик Иды Льюис и миновала башню, в которой висел фонарь. Арчер подождал, пока широкая полоса воды не сверкнула между последней скалой острова и кормой лодки, но фигура в беседке на конце пирса не шелохнулась.

Арчер повернулся и стал карабкаться вверх по склону.


— Как жаль, что ты не нашел Эллен, мне бы так хотелось повидать ее снова, — сказала Мэй, когда они в вечерних сумерках возвращались домой. — Но может быть, ей все равно — она так изменилась.

— Изменилась? — эхом отозвался Арчер. Голос его был абсолютно бесцветным, он не сводил глаз с прядающих ушами пони.

— Я имею в виду — стала равнодушной к своим друзьям. Бросила Нью-Йорк и свой домик, проводит время с такими странными людьми. Представь, как ей должно быть ужасно дискомфортно у Бленкеров! Она говорит, что пытается присматривать за Медорой — как бы та не вышла замуж за какого-нибудь ужасного человека. Но иногда мне кажется, что ей просто скучно с нами.

Арчер молчал, и она продолжала с оттенком жесткости, которую он никогда раньше не замечал в ее чистом свежем в голосе:

— В конце концов, я начинаю думать, не лучше ли ей было остаться с мужем.

Арчер расхохотался.

— Sancta simplicitas![77] — воскликнул он. И когда она повернулась, вопросительно подняв брови, добавил: — Не думаю, что ты когда-либо произносила более жестокие слова.

— Жестокие?

— Да. Говорят, любимое занятие ангелов — наблюдать за грешниками, которые корчатся в аду; но даже они, я уверен, не думают, что там прекрасно.

— Тогда, конечно, жаль, что она вышла замуж за границей, — сказала Мэй тем примиряющим тоном, с каким ее мать всегда встречала выходки мистера Уэлланда. И Арчер почувствовал, как ему мягко отвели место в категории неразумных мужей.

Они проехали вдоль всей Бельвю-авеню и въехали в ворота, чьи обтесанные деревянные столбы были увенчаны чугунными фонарями. Окна виллы уже были освещены, и когда карета остановилась, Арчер увидел тестя точно таким, как он представлял себе: расхаживающим по комнате с часами в руке со страдальческим выражением на лице, которое, как он давно убедился, было куда более действенным, чем гнев.

Войдя вслед за женой в переднюю, молодой человек вдруг почувствовал, что его настроение изменилось.

Было что-то такое в роскоши особняка Уэлландов и в вязкой его атмосфере, заполненной различными предписаниями и запретами, что всегда проникало ему в кровь как наркотик. Тяжелые ковры, предупредительные слуги, вечное навязчиво дисциплинирующее тиканье часов, вечно обновляемая куча визитных карточек и приглашений на столике в передней — длинная цепь тиранических мелочей, связывающих данный час с последующим и каждого члена семьи со всеми остальными. Все это делало почти бессмысленным любое менее систематизированное существование, но сегодня он сумел побороть наркотическое влияние обстановки в доме Уэлландов, и виной тому была его встреча с Эллен, о которой она даже не догадывалась. Именно это казалось ему исполненным тайным смыслом и каким-то особым значением.

Он не спал всю ночь напролет, лежа рядом с Мэй в огромной спальне, затянутой ситцем, смотрел, как луч лунного света движется по ковру, и думал об Эллен Оленской, которую везли домой по сумеречным берегам залива бофортовские рысаки.


Глава 2 | Эпоха невинности | Глава 4