home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 6

Они трапезничали не торопясь, с долгими паузами, сменявшими стремительные всплески беседы. Словно рассеялись колдовские чары и наконец стало возможным так о многом рассказать друг другу. Временами разговор затихал, и обрывки его служили лишь аккомпанементом к долгому молчанию. Арчер почти не говорил о себе — не специально, а просто боясь упустить хотя бы слово из ее повествования. Опираясь на сцепленные под подбородком руки, она рассказывала ему, как жила эти полтора года, что миновали со дня их последней встречи…

Так называемый «свет» все больше и больше докучал ей. Нью-Йорк в своей часто притворной любезности и гостеприимстве был не слишком терпим и деспотичен. Конечно, она была благодарна за то, что ее «возвращение» состоялось, но после первых кратких мгновений упоения новизной она почувствовала, что она «другая», что ценности окружавшего ее теперь мира ей безразличны. Она решила попробовать обосноваться в Вашингтоне, где, как считалось, люди были менее консервативны, и взять к себе бедняжку Медору, которая в очередной раз израсходовала запас терпения остальных родственников, а ведь именно теперь она наиболее нуждается в присмотре в связи с очередными матримониальными планами.

— Но доктор Карвер — разве вы не имеете в виду доктора Карвера? Я слышал, он жил с вами у Бленкеров.

Она улыбнулась:

— О нет, эта опасность миновала. Доктор Карвер совсем не глуп. Ему нужна богатая жена, чтобы она финансировала его проекты. А новообращенная Медора служит прекрасной рекламой.

— Новообращенная во что?

— В любого рода новые социальные эксперименты. Но, знаете, для меня это гораздо интереснее, чем слепое следование традициям — чьим-то традициям, — которое я наблюдаю среди наших общих знакомых. Довольно глупо было открывать Америку только для того, чтобы превратить ее в точную копию другой страны. — Она улыбнулась. — Вы полагаете, Христофор Колумб затеял всю эту головную боль только ради того, чтобы сходить в Оперу с семейством Селфридж Мерри?

— А Бофорт — с ним вы тоже говорите на эти темы? — внезапно спросил он, покраснев.

— Я давно его не видела. Но прежде говорила, он все понимает.

— Это как раз то, что я не раз говорил вам: вы другая. И Бофорт вам симпатичен потому, что он тоже другой. — Он обвел взглядом пустую комнату, потом посмотрел в окно на пустынные берега, где выстроились в ряд безупречно белые деревенские домики. — Мы чертовски скучны. В нас нет характера, разнообразия, красок. Интересно, — спросил он вдруг, — а почему вы не уезжаете назад?

Ее глаза потемнели, и он ждал негодующего ответа. Но она сидела молча, словно обдумывая его вопрос.

— Думаю, что из-за вас, — наконец произнесла она.

Невозможно было бы сделать подобное признание более бесстрастным тоном. Арчер покраснел до корней волос, но не смел ни двинуться, ни заговорить — как будто эти слова были диковинной бабочкой, которая от малейшего шороха могла раскрыть крылышки и улететь; но если сидеть не шелохнувшись, то другие, такие же прекрасные бабочки могли собраться вокруг нее.

— Во всяком случае, — продолжала она, — только вы заставили меня понять, что под этой скукой может таиться нечто изысканное, тонкое и возвышенное, что многие вещи, которые я ценила до этого, на самом деле ничего не значат в сравнении с этим. Не знаю, как удачнее выразить свою мысль, — она слегка нахмурила лоб, — но мне кажется, раньше я никогда не ощущала так ясно, какая низость и безжалостность лежит в основе так называемых изысканных наслаждений, за которые так жестоко приходится платить…

«Изысканные наслаждения — за них не жаль заплатить!» — хотел воскликнуть Арчер, но промолчал, повинуясь ее взгляду.

— Я хочу, — продолжала она, — быть совершенно честной с вами — и с собой. Я давно надеялась, что эта минута настанет — и я смогу рассказать вам, как вы мне помогли, что вы сделали из меня…

Арчер слушал Эллен, глядя на нее исподлобья, — и прервал ее, вдруг разразившись смехом:

— А понимаете ли вы, что сделали из меня?

— Я — из вас? — Она слегка побледнела.

— Да, я — создание ваших рук гораздо более, чем вы — моих. Я — мужчина, который женился на одной женщине потому, что так ему приказала другая.

Ее бледность сменилась румянцем.

— Я думала — вы обещали… давайте не будем говорить об этом.

— А-а! Как это по-женски! Ни одна из вас не желает смотреть ужасной правде в глаза!

— Так Мэй это не принесло счастья? — Голос ее упал.

Он стоял у окна, барабаня пальцами по полуоткрытой раме, и каждой своей клеточкой ощутил тоскующую нежность, с которой она произнесла имя своей кузины.

— Но это то, к чему мы оба стремились, разве нет? И вы сами сделали выбор!

— Я сам? — отозвался он машинально, не сводя взгляда с моря.

— Но если нет, — продолжала она, развивая свою мысль с настойчивостью, которая, очевидно, причиняла ей боль, — но если нет, если не стоило отказываться от… не стоило терять все… ради того, чтобы спасти других от разочарования и горя… Тогда все, ради чего я вернулась, все, по сравнению с чем моя прежняя жизнь казалась бедной и убогой, потому что там это никого не интересует, — все это есть обман или пустые фантазии…

Он повернулся к ней:

— И в этом случае… никакая причина не удержит вас от возвращения?

Ее глаза, прикованные к нему, были полны отчаяния.

— А разве… вы думаете, есть такая причина?

— Нет, раз вы поставили все на карту ради безоблачности моего брака. Но мой брак, — воскликнул он с яростью, — не то зрелище, которое могло бы удержать вас здесь! — Она не ответила, и он продолжал: — Что толку? Благодаря вам я понял, что такое жить по-настоящему, и в тот же самый момент вы заставили меня довольствоваться химерой. Это выше того, что может вынести человек!

— Не нужно так говорить — я же терплю! — вырвалось у нее, и глаза ее наполнились слезами. Она убрала руки от лица и взглянула на него прямо и открыто с отчаянной безрассудной отвагой. Вся ее душа раскрылась ему навстречу — и Арчер стоял, совершенно потрясенный тем, что внезапно понял.

— Как — и вы? Вы тоже? Все это время?

Ответом были слезы — она больше не могла удерживать их, и они медленно потекли по ее щекам.

Их разделяло полкомнаты; оба они не сделали никакого движения друг к другу. Арчера поразило, что он совершенно не чувствовал физического присутствия Оленской — он бы вообще не ощущал его, если бы не был прикован взглядом к одной из ее лежавших на столе рук — как тогда, в крошечном домике на Двадцать третьей улице, он все время смотрел на ее руку, чтобы не смотреть ей в лицо. Теперь его воображение вихрем крутилось вокруг этой руки, как по краю водоворота; но он все еще не сделал попытки приблизиться к этому краю. Он знавал любовь, которая кормила его и сама кормилась ласками; но страсть к Оленской настолько вошла в его плоть и кровь, что ее нельзя было удовлетворить столь простым способом. Он боялся лишь одного — не сделать чего-нибудь, что могло бы стереть смысл и значение ее слов.

Но спустя лишь мгновение его охватило чувство неминуемой потери. Они были вдвоем, так близко друг к другу — и так далеко. Словно мир раскололся надвое — и они остались в разных половинах, прикованные цепями каждый к своей судьбе.

— Впрочем, какая разница — если вы вернетесь обратно? — выдавил он, но она услышала его безмолвный безнадежный крик: «Как мне удержать вас?»

Она сидела неподвижно, опустив глаза:

— Я останусь — пока.

— Пока? Значит, через некоторое время? Вы уже назначили его?

Она подняла на него ясные глаза:

— Я вам обещаю — до тех пор, пока вы будете держать себя в руках. До тех пор, пока мы сможем прямо смотреть в глаза друг друга — так, как сейчас.

Он опустился на стул, осознав смысл ее ответа: «Если вы шевельнете хоть пальцем, вы вынудите меня вернуться — вернуться к тем мерзостям, о которых вам известно, вернуться к тем искушениям, о которых вы только догадываетесь…» Он понял это так ясно, как будто она произнесла это вслух, и эта мысль удерживала его по другую сторону стола в какой-то растроганной благоговейной покорности.

— Что же за жизнь будет у вас! — простонал он.

— О, я выдержу, пока моя жизнь будет частью вашей.

— А моя — вашей? Она кивнула.

— И это все, что ждет нас?

— Но ведь это и есть ВСЕ, не так ли?

При этих словах он вскочил, забыв обо всем и видя только ее лицо. Она тоже встала — не для того, чтобы подойти к нему или бежать от него, но спокойно, словно часть задачи была выполнена и теперь осталось только ждать; так спокойно, что, когда он приблизился, ее вытянутые руки не оттолкнули его, а, скользнув в его руки, ласково, но твердо удержали его на таком расстоянии, чтобы он мог прочесть остальное на ее лице.

Может быть, они стояли так очень долго, а может быть, всего несколько мгновений; но времени этого оказалось достаточно, чтобы она беззвучно сказала все, что хотела, а он понял, что имеет значение только одно. Он не должен допустить, чтобы эта их встреча стала последней; он должен оставить их будущее в ее руках и просить лишь о том, чтобы она держала его как можно крепче.

— Постарайтесь не чувствовать себя несчастным, — надломившимся голосом сказала она, отнимая руки.

— Но вы не уедете? Не уедете? — спрашивал он, словно это было единственное, чего бы он не вынес.

— Не уеду, — сказала она и, повернувшись, открыла дверь и прошла в общий зал.

Шумная компания школьных учителей собирала свои вещи, готовясь бежать на пристань. На фоне берега у пирса белел пароход, и над освещенной солнцем водной гладью смутным расплывчатым силуэтом вырисовывался Бостон.


Глава 5 | Эпоха невинности | Глава 7