home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 10

— Ол… Ол… как это по буквам, я что-то не разберу, — спросила резкая молодая дама, которой Арчер протянул телеграмму жены через медную стойку конторы «Вестерн Юнион».

— Оленская — О-л-е-н-с-к-а-я, — повторил он, забирая назад листок, чтобы печатными буквами написать иностранную фамилию над неаккуратным почерком Мэй.

— Непривычное имя для нью-йоркского телеграфа, во всяком случае в этом квартале, — услышал вдруг Арчер у своего плеча и, обернувшись, увидел Лоуренса Леффертса, который, пытаясь притвориться, что не смотрит в текст телеграммы, смотрел куда-то поверх его плеча, задумчиво подергивая ус. — Приветствую, Ньюланд, я так и думал, что поймаю вас здесь. Я только что узнал о том, что у старой миссис Минготт удар, и по дороге домой увидел, как вы сюда свернули. Вы ведь оттуда?

Арчер кивнул и просунул телеграмму под решетку.

— Плохи дела, а? — продолжал спрашивать Леффертс. — Думаю, плохи, раз вызываете родственников и даже Оленскую.

Арчер стиснул зубы — он чувствовал нестерпимое желание заехать кулаком в эту красивую самодовольную физиономию.

— А вам что за дело? — спросил он.

Леффертс, о котором было известно, что он никогда не вступал в споры, иронически приподнял брови, как бы предупреждая о том, что рядом свидетель — девушка-телеграфистка. Его взгляд напомнил Арчеру, что демонстрировать гнев в общественном месте — «дурной тон».

Менее чем когда-либо Арчер был склонен придерживаться правил «хорошего тона»; но, разумеется, нестерпимое желание расправиться с Лоуренсом Леффертсом физически уже исчезло. Он расплатился, и молодые люди вместе вышли на улицу. Там Арчер, к которому вернулось самообладание, заговорил:

— Миссис Минготт значительно лучше; доктор считает, что можно уже не тревожиться.

И Леффертс, испытав явное облегчение, стал спрашивать его, дошли ли до него эти ужасные слухи насчет Бофорта…


В этот день все газеты объявили о крахе Бофорта. Эта весть заслонила собой известие об ударе миссис Минготт, и только те, кто слышал о таинственной общности между этими двумя событиями, могли связать болезнь старой Кэтрин с чем-то еще, кроме бремени лет и плоти.

Нью-Йорк был потрясен историей с Бофортом. Никогда, сказал мистер Леттерблэр, не случалось ничего позорнее — ни на его памяти, ни на памяти даже того Леттерблэра, который основал фирму. Банк продолжал принимать платежи целый день после того, как стало ясно, что крах неминуем; и так как многие клиенты Бофорта принадлежали к тому или другому правящему клану, поведение Бофорта выглядело особенно циничным. Если бы миссис Бофорт не провозгласила, что подобное «несчастье» (именно так она характеризовала случившееся) является хорошей проверкой друзей «на прочность», сочувствие к ней, может быть, слегка сгладило общее негодование против ее мужа.

Но теперь — особенно после ее ночного визита к миссис Минготт, цель которого стала многим известной, — все пришли к выводу, что ее цинизм даже превосходит цинизм самого Бофорта. Некоторые злорадствующие (из тех, чьи ценные бумаги не были в залоге у Бофорта) как раз и решили вспомнить, кем, собственно-то говоря, являлся Бофорт; и в конце концов, если Регина Даллас из Южной Каролины становится на его точку зрения и толкует о том, что он вот-вот опять «встанет на ноги», нет другого выхода, как просто констатировать неразрывность брачных уз.

Общество должно научиться обходиться без Бофортов, и дело с концом. Что же касается этих его несчастных жертв — таких, как Медора Мэнсон или бедные старушки Лэннинг, и некоторые другие заблудшие леди из хороших семей, то им надо было думать раньше и следовало бы прислушиваться к таким достойным людям, как мистер Генри ван дер Лайден…

— Самое лучшее, что могут в этой ситуации сделать Бофорты, — сказала миссис Арчер таким тоном, словно она ставила диагноз и прописывала курс лечения, — уехать жить в маленькое поместье Регины в Северной Каролине. Бофорт всегда любил держать лошадей, вот он и будет разводить рысаков. Я бы сказала, что у него явный талант в этой области.

Каждый согласился с ней, но никто не снизошел до вопроса, что же собираются делать Бофорты на самом деле.

На следующий день миссис Мэнсон Минготт чувствовала себя намного лучше и окрепшим голосом, достаточным для того, чтобы дать указание никогда при ней не упоминать о Бофортах снова, спросила у доктора Бенкома, какого черта родственники подняли такой шум по поводу ее болезни.

— Чего можно ждать, если в мои годы ужинать салатом из цыпленка? — вопросила она, и доктор стал обсуждать с ней диету — и в конце концов удар трансформировался в несварение желудка. Но, несмотря на это, твердый тон Кэтрин не вернул ей прежнее отношение к жизни. Возрастающий старческий эгоизм хотя и не умерил ее любопытства к соседским делам, но приуменьшил и так не слишком большое сочувствие к их бедам. Что касается Бофорта, то, казалось, она просто выкинула беднягу из головы. Но зато, погрузившись в изучение симптомов своей болезни, она неожиданно стала испытывать сентиментальный интерес к некоторым членам семьи, к которым раньше выказывала полнейшее равнодушие.

В частности, ее внимания наконец удостоился мистер Уэлланд. Именно его изо всех своих зятьев она игнорировала упорнее всего; и все попытки его жены изобразить его как человека сильного характером и необыкновенных интеллектуальных способностей («о, если бы его только „признали“!») вызывали у нее насмешливое кудахтанье. Теперь его знаменитая болезненная мнительность, напротив, сделала его объектом необычайного интереса, и миссис Минготт отдала царственные распоряжения, чтобы он явился и они смогли сравнить диеты, как только у нее спадет температура, — старая Кэтрин впервые осознала важность измерения температуры.


Через сутки после уведомления мадам Оленской пришла телеграмма, что она будет из Вашингтона вечером следующего дня. Арчеры завтракали у Уэлландов, и возник вопрос, кто же сможет встретить ее в Джерси-Сити, и эта сложнейшая задача немедленно начала обсуждаться всем семейством — словно Джерси был бог знает где. Все согласились, что миссис Уэлланд не может ехать туда потому, что она должна сопровождать мужа к старой Кэтрин, и экипаж взять тоже нельзя, поскольку, если, увидев тещу в первый раз после удара, он сильно расстроится, его немедленно нужно будет сопроводить домой. Сыновья Уэлланда будут заняты на работе, мистер Лавел Минготт будет на пути с охоты, и минготтовская карета будет отправлена встретить его. Что касается Мэй, то никто бы не рискнул просить ее в этот холодный предзимний вечер отправиться одной на паром, пусть даже и в собственной карете. Однако не встретить Оленскую значило нарушить правила гостеприимства и, кроме того, нарушить волю старой Кэтрин.

Как это в стиле Эллен, устало заметила миссис Уэлланд, поставить семью перед такой трудной задачей.

— Беда всегда следует одна за другой, — простонала бедная леди: это был один из редких случаев, когда она пожаловалась на судьбу. — Боюсь, что положение мамы не так хорошо, как уверяет доктор Бенком, раз она хочет немедленно вызвать Эллен, хотя ее совершенно некому встретить.

Эти слова были довольно необдуманны, поскольку были высказаны в запале; и мистер Уэлланд тотчас же воспользовался этим промахом.

— Августа, — сказал он побледнев и положив вилку на стол, — у тебя есть причины думать, что на мистера Бенкома уже нельзя положиться? Может быть, ты заметила, что он уже не так тщательно следит за моим здоровьем или состоянием твоей матери?

Теперь наступил черед побледнеть миссис Уэлланд — при мысли о возможных последствиях своих необдуманных высказываний. Однако она сумела рассмеяться, положив себе добавку запеченных в раковине устриц, и, вновь облачаясь в обычную броню бодрости, воскликнула:

— Дорогой, как ты мог такое подумать! Я имела в виду, что после того, как мама сказала, что долг Эллен — вернуться к мужу, кажется странным ее внезапный каприз увидеть ее, когда добрая полдюжина внуков и внучек находится рядом с ней. Но мы никогда не должны забывать, что мама, несмотря на свою замечательную жизнеспособность, очень немолодая женщина.

Мистер Уэлланд все еще хмурился, и было очевидно, что его тревожное воображение сосредоточилось на ее последних словах.

— Да, твоя мать очень стара, а Бенком, возможно, не слишком много понимает в болезнях старых людей. Как ты сказала, дорогая, беды всегда следуют одна за другой, и через десять-пятнадцать лет, возможно, мне следует поискать другого врача. Всегда лучше сделать это раньше, чем позже.

Высказав столь спартанское решение, мистер Уэлланд решительно взял вилку снова.

— Но все же, — начала снова миссис Уэлланд, поднявшись из-за стола и направляясь в царство пурпурного атласа и малахита в дальнем углу гостиной, — я по-прежнему не понимаю, как Эллен доберется сюда завтра вечером, а я люблю, чтобы все было спланировано по крайней мере за двадцать четыре часа.

Арчер оторвался от созерцания небольшого полотна в восьмиугольной рамке черного дерева с ониксовыми медальонами, на котором пировали два кардинала.

— Могу я встретить ее, — предложил он, стараясь говорить равнодушно. — Мне не составит труда уйти пораньше из офиса и сесть в экипаж возле парома, если Мэй пошлет его туда.

Его сердце, едва он начал говорить, возбужденно забилось.

Миссис Уэлланд издала вздох облегчения, и Мэй, которая стояла у окна, повернулась к мужу и просияла одобряющей улыбкой.

— Вот видишь, мама, все уладилось за сутки, как ты и хотела, — сказала она и наклонилась поцеловать мать во все еще нахмуренный лоб.


Экипаж Мэй ждал ее у порога. Она должна была подбросить Арчера до Юнион-сквер, где он собирался пересесть на бродвейскую конку, чтобы доехать до офиса. Она устроилась в углу сиденья и затем сказала:

— Я не стала нервировать маму, поднимая новые вопросы; но как ты собираешься встречать Оленскую завтра и привезти ее в Нью-Йорк, когда сам должен быть в это время в Вашингтоне?

— Я не еду, — кратко ответил он.

— То есть как? Что-то случилось? — Ее голос, чистый, как звук колокольчика, был пронизан супружеской заботой.

— Нет никакого дела, то есть оно отложено.

— Отложено! Как странно. Я видела сегодня утром записку мистера Леттерблэра бабушке — он собирается в Вашингтон по важному патентному делу, которое будет слушаться в Верховном суде. Ты же говорил, тебе необходимо ехать именно по патентному делу?

— Ну да, это так. Но не может же сразу уехать вся контора! Леттерблэр решил ехать сегодня утром.

— То есть дело НЕ отложено? — уточнила она с настойчивостью, которая настолько не была ей свойственна, что кровь бросилась ему в лицо.

— Нет, отложена МОЯ поездка, — ответил он, ненавидя себя за то, что зачем-то пустился в ненужные объяснения по поводу своей поездки в Вашингтон, и вспоминая, где он читал, что умные лжецы приводят детали, а самые умные их избегают. Было не так уж трудно врать Мэй, но было крайне неприятно видеть, как она старается скрыть, что проверяет его. Я поеду позже, разве это не удача для вашего семейства? — продолжал он с легким сарказмом. Пока Арчер говорил, он чувствовал, что она смотрит на него, и тогда он посмотрел ей прямо в лицо, чтобы она не думала, что он пытается избежать ее взгляда. Секунду они смотрели глаза в глаза и, возможно, проникли в мысли друг друга глубже, чем сами того желали.

— Да, нам ДЕЙСТВИТЕЛЬНО повезло, — спокойно согласилась Мэй, — что ты сможешь встретить Эллен. Ты же видел, как мама благодарна тебе за твою любезность.

— Ты знаешь, я всегда готов помочь.

Карета остановилась; он выпрыгнул на мостовую, Мэй подалась к нему и взяла его за руку.

— До свидания, дорогой, — сказала она, и ее глаза засияли такой нестерпимо яркой голубизной, что ему пришло потом в голову, уж не блестели ли в них слезы.

Он повернулся и поспешил через Юнион-сквер, повторяя про себя нечто вроде беззвучной песенки:

— Целых два часа от Джерси-Сити до старой Кэтрин! Целых два часа а может быть, и больше!


Глава 9 | Эпоха невинности | Глава 11