home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 12

Когда он вечером снова вернулся домой к обеду, гостиная была пуста.

Они должны были обедать с Мэй одни, поскольку все семейные приглашения и договоренности были отложены из-за болезни старой миссис Минготт; но Мэй обычно была пунктуальнее его, и он удивился, что ее нет за столом. Переодеваясь, он слышал, что она дома, — он слышал шорох в ее комнате, и он не мог понять, что ее задерживает.

У него вошло в привычку размышлять над простыми вещами и строить предположения — ему казалось, что это крепче связывало его с реальностью. Иногда ему казалось, что он нашел ключ к чудачествам тестя — возможно, и мистер Уэлланд давным-давно, ускользая из реальности, призвал на помощь всех духов домашнего очага, чтобы защитить себя.

Когда Мэй наконец появилась, она выглядела усталой. Она была в обеденном платье с тесным корсетом и низким вырезом — этого требовал минготтовский свод правил даже в самых неформальных случаях; и ее белокурые волосы, как обычно, были собраны в пышную прическу. Но ее лицо было изнуренным и словно поблекшим. Впрочем, глаза светились обычным нежным светом, и в них был тот же яркий отблеск, что и накануне.

Что-то случилось, дорогой? — спросила она. — Я прождала тебя у бабушки, а Эллен появилась одна и сказала, что ты сошел по дороге из-за какого-то срочного дела. Ничего неприятного?

— Нет, нет. Просто я вспомнил, что не отправил кое-какие письма, и это необходимо было сделать до обеда.

— Понятно, — отозвалась она и добавила через минуту: — Как жаль, что ты не приехал к бабушке. Впрочем, если письма были срочные…

— Я же сказал, — ответил он, слегка удивленный ее настойчивостью. — И кроме всего прочего, я вообще не понимаю, почему я должен был ехать к бабушке. Я даже не знал, там ты или нет.

Она отвернулась и подошла к зеркалу над камином. Она стояла, поправляя рукой выбившуюся из прически прядь, и Арчера поразило, что в этой ее позе было что-то неестественное и напряженное, и он подумал, не начинает ли сказываться на ней монотонность их жизни. Потом он вспомнил, что, когда покидал дом этим утром, она крикнула ему с лестницы, что будет ждать его у бабушки, чтобы они могли вместе поехать домой. Думая совершенно о другом, он радостно крикнул ей: «Хорошо!» — и тут же забыл об этом.

Ему стало стыдно, но одновременно он почувствовал и досаду, что такая мелкая оплошность может иметь значение после почти двух лет брака. Он устал жить в умеренно теплой температуре медового месяца, которую требовалось постоянно поддерживать, но без всплесков настоящей страсти или каких-либо других выражений нормальных чувств. Если бы Мэй высказывала свои жалобы (а он подозревал, что их много), он мог бы разрядить обстановку и с юмором решить любую проблему; но Мэй была приучена скрывать свои чувства под спартанской улыбкой.

Пытаясь справиться с досадой, он спросил о здоровье бабушки, и Мэй ответила, что той лучше, вот только она очень расстроилась, получив последние новости о Бофортах.

— Что за новости?

— Кажется, они и не думают уезжать из Нью-Йорка. Бофорт хочет заняться страховым бизнесом. Они собираются снять маленький домик.

Абсурдность этой идеи не подлежала обсуждению, и они пошли в столовую. Во время обеда их беседа велась на обычные темы, но Арчер заметил, что Мэй ни разу не упомянула ни о самой Оленской, ни о том, как ее встретила бабушка. Хотя он и был благодарен ей за это, но в самом факте ему почудилась легкая угроза.

Кофе они пили в библиотеке. Арчер зажег сигару и взял томик Мишле. Он стал читать исторические книги по вечерам, с тех пор как Мэй взяла манеру просить его почитать вслух, когда видела у него в руках стихи.

Не то что бы он не любил звук своего голоса, но он заранее мог предвидеть все комментарии, которые она сделает. Как он теперь понял, в дни их помолвки она просто заученно повторяла то, что он сам говорил ей; но когда он перестал снабжать ее готовыми мнениями, ей пришлось высказывать свои — и в итоге они портили ему все удовольствие от восприятия стихов.

Увидев, что Арчер взял историческую книгу, Мэй придвинула свою рабочую корзинку, подтянула поближе к креслу лампу под зеленым абажуром и достала подушку, которую вышивала на его софу. Она не была хорошей рукодельницей — ее крупные руки были созданы для верховой езды, гребли и других занятий на открытом воздухе; но раз другие жены вышивали подушечки для своих мужей, она не желала упускать еще одну возможность продемонстрировать свою супружескую преданность.

Мэй села таким образом, что Арчер, подняв глаза, мог наблюдать ее за работой. Она склонилась над пяльцами, и ее кружевные рукава соскользнули с крепких округлых рук к локтям; на левой руке было подаренное в честь помолвки кольцо со сверкающим сапфиром, надетое на один палец вместе с золотым обручальным кольцом, а правой она медленно и старательно прокалывала ткань.

Он смотрел на нее, на ее чистый лоб, освещенный лампой, и с тайным испугом вдруг осознал, что он всегда будет знать все мысли, которые таятся под ним, и никогда, сколько бы ни минуло лет, Мэй не удивит его ни новой идеей, ни неожиданным настроением, ни слабостью, ни жестокостью, ни вообще каким-либо проявлением чувств. Весь свой запас поэтичности и романтизма она израсходовала за время их короткого романа; и функция эта атрофировалась, как только нужда в ней отпала. Теперь она просто медленно и постепенно превращалась в копию своей матери, одновременно пытаясь превратить его в мистера Уэлланда. Он положил книгу и резко поднялся; она тотчас же подняла голову:

— Что-нибудь случилось?

— Здесь душно, мне нужен воздух.

Он настоял, чтобы шторы в библиотеке не закреплялись неподвижно над рядами тюля, как в гостиной, а могли свободно двигаться по карнизу. Он отодвинул их и приподнял окно, высунувшись в ледяную ночь. Уже сам факт, что он не видит Мэй, склонившуюся с рукоделием под лампой, а видит крыши, трубы, ощущает какую-то другую жизнь, кроме его собственной, может представить себе, что там, вдали, за пределами Нью-Йорка, есть и другие города, и вообще за пределами его мирка существует другой, огромный мир, прояснил его мысли и ему стало легче дышать.

Несколько мгновений он был погружен в эту спасительную темноту; потом услышал голос Мэй:

— Ньюланд! Закрой окно. Ты простудишься и умрешь.

Он опустил раму и обернулся к ней.

— Умру! — повторил он, и ему захотелось продолжить: «Но я ведь уже умер. Я МЕРТВ — я мертв уже много месяцев…»

Внезапно эти слова навели его на мысль. А что, если это ОНА мертва! Что, если она должна умереть — скоро умрет — и он будет свободен! Это ощущение того, что он стоит здесь, в своей родной теплой комнате, смотрит на жену и желает ей смерти, было таким странным, таким завораживающим и непреодолимым, что чудовищность этой мысли не сразу дошла до сознания Арчера. Он просто чувствовал, что оно дает его измученной больной душе возможность продержаться какое-то время. Да, она может умереть — почему нет? Умирают же внезапно молодые люди, с виду здоровые, как она. И она может также умереть, и он станет свободным.

Она подняла на него глаза, и он прочел в них, что что-то в его взгляде ужаснуло ее.

— Ньюланд! Ты заболел?

Он покачал головой и пошел к своему креслу. Она снова нагнулась над пяльцами, и, проходя мимо, он погладил ее по голове и сказал:

— Бедная Мэй!

— Бедная? Почему? — неестественно рассмеявшись, спросила она.

— Потому что я не могу открыть окна без того, чтобы ты не начала волноваться, — сказал он, тоже смеясь.

Мгновение она молчала; затем сказала очень тихо, низко наклонившись над своей работой:

— Я перестану волноваться, когда увижу, что ты счастлив.

— Ах, дорогая! Как же я буду счастлив, если я не смогу открывать окна?

— В такую погоду? — возразила она, и он, вздохнув, погрузился в книгу.


Минуло около недели. Арчер ничего не слышал об Оленской и наконец понял, что никто из членов семьи, видимо намеренно, не упоминает при нем ее имени. Он не пытался увидеть ее — пока она находилась у постели старой Кэтрин, это было невозможно. В этой неопределенной ситуации он позволил себе плыть по течению своих мыслей, но под этой ровной слабо колышущейся поверхностью зрела решимость, которую он почувствовал, когда высунулся из окна библиотеки в ледяную ночь. Сила этой решимости помогала ему ждать, никак этого не проявляя.

Однажды Мэй сказала мужу, что бабушка просит его прийти. Не было ничего странного в ее желании — она понемногу поправлялась; к тому же она никогда не скрывала, что предпочитает Арчера остальным мужьям своих внучек. Мэй с явным удовольствием передала ему приглашение — она была горда, что бабушка ценит ее супруга.

Возникла минутная пауза, потом Арчер почувствовал, что необходимо предложить:

— Заедем вечером вместе?

Лицо Мэй посветлело, но она тотчас ответила:

— Нет, лучше поезжай один. Бабушке уже наскучило каждый день видеть одних и тех же людей.

Сердце Арчера отчаянно колотилось, когда он позвонил в дверь старой Кэтрин. Больше всего на свете он хотел ехать без Мэй, потому что был уверен, что в этом случае ему непременно выпадет шанс побеседовать наедине с Оленской. Это была награда за долгое ожидание. Она где-то здесь, за дверью или за занавесками из желтого Дамаска в первой же за холлом комнате, и наверняка ждет его! Еще миг — и он увидит ее, услышит ее голос, пока она проведет его в комнату больной.

Он хотел задать ей только один вопрос — после этого все станет ясно. Все, что он хотел знать, — точную дату ее отъезда в Вашингтон; и она вряд ли откажется ответить на этот простой вопрос.

Но в комнате с желтыми занавесками его ждала лишь горничная-мулатка. Сверкнув белыми зубами, она открыла раздвижные двери и впустила его к старухе.

В своем тронном кресле Кэтрин восседала у своей кровати. Около нее на подставке из макагонового дерева стояла бронзовая лампа с гравировкой, которую венчал зеленый бумажный абажур. Нигде не было ни газеты, ни какого-либо женского рукоделия — единственный интерес старой Кэтрин составляла беседа, и она не желала притворяться, что занимается чем-нибудь вроде вышивания.

Арчер не увидел никаких следов болезни. Может быть, только она была излишне бледной, а тени в складках и впадинах ее тучной фигуры обозначились сильнее; чепчик с плиссированной оборкой по краю был завязан бантиком между двумя первыми складками ее подбородка, а муслиновый платок, повязанный крест-накрест поверх ее пурпурного домашнего платья, делал ее похожей на какую-то проницательную добродушную, покорившуюся судьбе прародительницу, единственная слабость которой чрезмерное чревоугодие.

Она протянула ему одну из своих крошечных ручек, которые пригрелись у нее в необъятном подоле, как птенцы в гнезде, и сказала служанке:

— Никого больше не пускай. Если заедут мои дочери, скажи, что я сплю.

Служанка исчезла, и старуха повернулась к Арчеру.

— Что скажете, дорогой мой, очень я страшна? — весело спросила она, приглаживая муслиновые складки на огромной груди. Дочери говорят, что в моем возрасте это не имеет значения, но ведь чем труднее скрыть это безобразие, тем оно приобретает большее значение!

— Дорогая, вы сегодня прекраснее, чем обычно! — в тон ей со смехом ответил Арчер, и она, откинув голову, расхохоталась.

— Но, увы, не так прекрасна, как Эллен! — лукаво сверкнув глазками, проговорила старуха и, прежде чем он смог ответить, добавила: — Уж не была ли она столь же прекрасна в тот день, когда вы сопровождали ее на пароме?

Он снова засмеялся, и она продолжала:

— Не выгнала ли она вас из кареты за то, что вы ей об этом сказали? Во времена моей юности молодые люди не бросали на полдороге хорошеньких женщин! — Она снова было раскудахталась, но прервала свой смех и сказала почти раздраженно: — Какая жалость, что она не за вас вышла замуж, я всегда говорю ей это. Это бы избавило меня от тревог. Но разве кто-нибудь думает о том, чтобы избавить свою бабушку от тревог?

Арчер слегка обеспокоился, не затуманила ли болезнь ясность ее сознания; но, оборвав себя, старая леди внезапно заявила:

— Ну да ладно, теперь все решено, она будет жить со мной, что бы там ни говорили остальные члены семейства. Она и пяти минут тут не пробыла, а я уже была готова просить ее, чтобы она осталась со мной, хоть на коленях — если бы, конечно, мне удалось опуститься на колени, — последние двадцать лет мне не удавалось даже увидеть под собой пол.

Арчер слушал в молчании, и она продолжила:

— Они меня уговорили, как вы, конечно, знаете… Все убедили меня: и Лавел, и Леттерблэр, и Августа, и остальные — не давать ей денег и держаться стойко до тех пор, пока она не поймет, что ее долг — вернуться к Оленскому. Они думали, что наконец убедили меня, когда этот секретарь или кто он там явился с последними предложениями — я вам скажу, весьма выгодными. В конце концов, брак есть брак, и деньги есть деньги — обе эти вещи по-своему полезны… и я не знала, как поступить. — Она помолчала и тяжело вздохнула, слов но ей трудно было говорить. — Но в тот момент, когда я увидела ее, я тут же подумала: «Ах ты моя птичка! Опять запихнуть тебя в клетку? Да никогда!» В общем, решено, что она останется со мной и будет ходить за своей бабушкой до конца. Это не веселая перспектива, но она не возражает. А Леттерблэру я, конечно, велела выплачивать ей подходящее содержание.

Молодой человек слушал ее с всевозрастающим возбуждением; но он находился в таком смятении, что не мог решить, хороша эта новость или плоха. Ему было слишком тяжело перестроиться и пустить свои мысли по другому руслу. Но он ясно ощущал, что в целом препятствия к их встречам устранены. Если Эллен согласилась остаться и жить с бабушкой, возможно, она просто поняла, что не может расстаться с ним. Это ее ответ на его последнюю просьбу — если она и не согласилась на решительный шаг, о котором он говорил, то, по-видимому, на полумеры уже согласна. Он воспринял эту мысль с невольным облегчением человека, который был готов рискнуть всем, но внезапно оказался в приятном отдалении от этой опасности.

— Она не должна возвращаться к мужу — это невозможно! — воскликнул он.

— Мой дорогой, я всегда знала, что вы на ее стороне; поэтому-то я и послала за вами сегодня и сказала вашей прелестной жене, которая хотела приехать с вами: «Нет, милочка, я хочу видеть Ньюланда и не хочу ни с кем делить наши восторги!» Потому что, мой дорогой, — она откинула голову настолько, насколько ей позволяли ее бессчетные подбородки, и посмотрела ему прямо в глаза, — потому что нам с вами предстоит нелегкая борьба. Родственники не хотят, чтобы она оставалась здесь, они скажут, что она уговорила меня, потому что я заболела. Я же недостаточно крепка, чтобы бороться с ними в одиночку, и вы должны сделать это для меня.

— Я? — пробормотал он.

— Ну да. А что? — отрывисто произнесла она, впившись в него своими круглыми глазками, внезапно ставшими острыми, как перочинные ножи. Рука ее выпорхнула из кресла и вцепилась в его руку маленькими бледными, точно птичьими, коготками. — Почему нет? — требовательно повторила она.

Арчер, под ее испытующим взглядом, взял себя в руки:

— Боюсь, что я не в счет — мое положение в семье слишком незначительно.

— Ну-ну, вы ведь партнер Леттерблэра, разве нет? Вы должны действовать через него, и все. Конечно, если вы согласны, — настаивала она.

— Я уверен — вы справитесь с ними и без моей помощи. Но если она понадобится, я готов помочь, — заверил он ее.

— Тогда мы спасены! — радостно выдохнула она и, улыбаясь ему со всем своим дремучим коварством, добавила, поудобнее устроившись в своих подушках: — Я знала, что вы меня поддержите: недаром же все они, когда пытаются доказать мне, что долг Эллен — вернуться к мужу, никогда не ссылаются на вас.

Он слегка сжался от ее пугающей проницательности. «А Мэй? Ссылаются ли они на нее?» — хотелось спросить ему, но он счел, что безопаснее не делать этого.

— А мадам Оленская? Когда я смогу ее увидеть? — спросил он вместо этого.

Старая дама снова закудахтала, игриво прищурившись:

— Не сегодня… Не все сразу. Мадам Оленской сейчас здесь нет.

Он покраснел от досады, и, увидев это, старуха милостиво объяснила:

— Мое дитя покинуло меня ненадолго — она отправилась в моей карете навестить Регину Бофорт уже второй раз!

Она выдержала паузу, чтобы сообщение возымело эффект, и продолжала:

— Вот как она мной крутит. На следующий день после приезда она нацепила свою лучшую шляпку и спокойно сообщила мне, что собирается навестить Регину. «Я не знаю такой, кто это?» — спросила я. «Это ваша внучатая племянница и просто несчастная женщина», — ответила Эллен. «Она жена негодяя», — сказала я. «Что ж, — говорит моя птичка, — я тоже, а все мои родственники требуют, чтобы я вернулась к нему». На это я не нашлась что ответить, и я отпустила ее. В конце концов, Регина — храбрая женщина, и Эллен тоже. А я всегда ценила смелость превыше всего.

Крошечная рука все еще лежала на руке Арчера. Он наклонился и прижал ее к своим губам.

— Ну-ну! Хотела бы я знать, чью руку вы воображаете на месте моей? Надеюсь, руку жены? — И старая дама вновь разразилась своим дразнящим кудахтающим смехом.

Арчер встал и направился к двери, и она крикнула ему вслед:

— Передайте ей мой привет, но будет лучше, если вы ничего не скажете ей о нашем уговоре.


Глава 11 | Эпоха невинности | Глава 13