home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 13

Арчер был ошеломлен новостями, которые он узнал от старой Кэтрин. Было вполне естественно, что Оленская сразу откликнулась на зов бабушки и приехала из Вашингтона, но решение остаться под ее крышей — особенно теперь, когда миссис Минготт уже почти оправилась от удара, — не поддавалось столь же легкому объяснению.

Арчер был убежден, что не перемены в финансовом положении Оленской повлияли на ее решение. Он, впрочем, знал точную цифру содержания, назначенного ее мужем при их раздельном проживании, — без дополнительных бабушкиных вливаний его едва хватало на жизнь, во всяком случае в том смысле, который вкладывали в это понятие Минготты. Теперь же, когда Медора Мэнсон, которая жила с Эллен, разорилась, эти гроши разве что спасали от голода. И все же Арчер был совершенно уверен, что не эти соображения повлияли на решение Оленской остаться у бабушки.

Ее отличала небрежная щедрость и порывистая излишняя расточительность, свойственная людям, которые привыкли к большим деньгам, но абсолютно равнодушны к ним. Она могла спокойно обходиться без множества вещей, наличие которых ее родственники, к примеру миссис Лавел Минготт или миссис Уэлланд, считали непреложным условием «достойного существования». Их поражало и равнодушие Оленской к роскоши, в которой она знала толк. Кроме того, прошло уже несколько месяцев с тех пор, как ей было урезано содержание, и за это время она не предприняла ни малейшей попытки переубедить бабушку. Стало быть, если она и приняла это решение, то по совершенно другой причине.

Ему не нужно было долго искать эту причину. На пути с парома она сказала ему, что они должны расстаться; но сказала это, спрятав лицо у него на груди. Он знал, что за этими словами не было никакого просчитанного кокетства. Оба они — и он и она — пытались бороться с судьбой, в отчаянии цепляясь за решимость не обманывать тех людей, которые им доверяют.

Но с тех пор, как он привез ее в Нью-Йорк, прошло десять дней. По его молчанию, по тому, что он не пытался увидеть ее, она могла догадаться, что он обдумывает решительный шаг — шаг, после которого уже нет возврата. Может быть, она испугалась собственной слабости и решила, что в этих обстоятельствах лучше пойти на обычный для таких случаев компромисс?

Часом раньше, когда он звонил в дверь старой Кэтрин, ему была совершенно ясна вся его последующая жизнь. Он намеревался переговорить с О ленской наедине, а если это не удастся, как-нибудь узнать у бабушки, когда и каким поездом она возвращается в Вашингтон. Он присоединится к ней, и они поедут вдвоем в Вашингтон — или дальше, туда, куда она захочет. Его собственное воображение не исключало и Японию. Во всяком случае, она должна была понять: куда бы она ни отправилась, он будет рядом с ней. Мэй он оставит письмо, после чего будут сожжены все мосты.

Он воображал, что нервничает только от нетерпения поскорее совершить все это, — но первое, что он испытал, услышав о том, что все изменилось, было чувство облегчения. Однако теперь, идя пешком домой от миссис Минготт, он обдумывал будущее, и путь, что лежал перед ним теперь, стал вызывать у него все большую неприязнь. В нем не было ничего не известного Арчеру, но, когда он пускался по нему ранее, он был свободным человеком, который ни перед кем не отчитывается в своих поступках, и он мог с головой погрузиться в любовную игру, полную предосторожностей, увиливаний, маскировок и уступок, которых требовала эта принятая на себя роль. Вся эта процедура называлась «защита женской чести», и лучшие образцы литературы вместе с послеобеденными мужскими беседами давно просветили его насчет всего этого до мельчайших подробностей.

Но теперь его положение было иным — он был женат, и его роль приобретала другую окраску. Ему предстояло играть то, что он наблюдал когда-то со стороны со скрытым самодовольством — роль, которую разыгрывала миссис Торли Рашуорт перед любящим и доверчивым мужем. Она была полна лжи — улыбчивой, льстивой, осторожной, никогда не прекращающейся лжи. Ложь днем, ложь ночью, ложь в каждом касании и в каждом взгляде; ложь в ласке и ложь в ссорах; ложь в каждом слове и даже молчании…

В целом он считал, что эта роль была менее постыдной, когда ее играла женщина по отношению к своему мужу. По сложившемуся в веках стандарту женщина имела право быть менее правдивой, чем мужчина, — она была существом зависимым, порабощенным и, следовательно, владела искусством изворотливости. К тому же она всегда могла сослаться на настроение или нервы, что служило основанием для того, чтобы ее не судили слишком строго, — и даже в самом высоконравственном обществе предметом насмешек становился исключительно муж.

В узком кружке, где вращался Арчер, над обманутыми женами никто не смеялся, а к мужчинам, продолжавшим свои похождения и после женитьбы, относились с оттенком легкого неуважения. То, что извинительно до женитьбы, после нее становилось не вполне уместным.

Арчер всегда разделял этот взгляд и в глубине души презирал Леффертса. Но, полюбив Эллен Оленскую, он не считал, что уподобился Леффертсу — в первый раз в жизни Арчер оказался лицом к лицу с его величеством ЧАСТНЫМ СЛУЧАЕМ… Эллен Оленская не была обыкновенной женщиной, а Арчер не был обыкновенным мужчиной — стало быть, их ситуация не походила ни на какую другую, и они были неподсудны ни одному трибуналу, кроме суда собственной совести.

Все это прекрасно, подумал он, но через десять минут он будет у дверей собственного дома; там будет все честь по чести: привычная обстановка, Мэй, соблюдение всех традиций и правил, в которые он, как и все остальные, прежде свято верил…

На углу своей улицы он постоял в нерешительности; затем зашагал дальше, вниз по Пятой авеню.


Впереди, в зимней ночи, вырисовывались очертания большого неосвещенного дома. Идя к нему, Арчер подумал, как часто он видел его сияющим огнями, когда люди, сидевшие в теснившихся вокруг каретах, ожидали своей очереди подняться по огромной, застланной ковром лестнице под тентом. В этой мертвенно-темной сейчас оранжерее, тянувшейся вдоль улицы, он впервые поцеловал Мэй. А в этот огромный зал, освещенный мириадами свечей, она вошла тогда, как юная богиня Диана, высокая и словно излучающая серебристое сияние.

Теперь дом был темным, как могила, — лишь в подвале горел газовый фонарь, да в одной комнате наверху из-под ставни пробивался свет. Дойдя до угла, он увидел, что у дверей стоит карета миссис Мэнсон Минготт. Вот так находка для мистера Силлертона Джексона, если бы ему случилось быть поблизости! Арчер был поражен рассказом старой Кэтрин о том, как Оленская пыталась поддержать Регину Бофорт — праведный гнев Нью-Йорка по сравнению с этим был отвратительным ханжеством. Но он прекрасно знал, что в клубах и гостиных Нью-Йорка о визитах Оленской к Регине будут говорить нечто совершенно иное.

Он замедлил шаг и посмотрел на окно, где горел свет. Без сомнения, именно там находились обе женщины — а Бофорт, скорее всего, отправился искать утешения в какое-нибудь другое место. Ходили даже слухи, что он покинул Нью-Йорк с Фанни Ринг; впрочем, миссис Бофорт держалась так, что вряд ли это было правдой.

Насколько Арчер мог видеть Пятую авеню, он был почти совершенно один. Большинство знакомых в этот час были дома и переодевались к обеду; и он порадовался про себя, что выход Эллен, по всей вероятности, останется незамеченным. Как только эта мысль промелькнула в его мозгу, дверь отворилась, и она появилась на пороге. Позади нее мерцал огонек свечи, как будто кто-то освещал ей дорогу. Она повернулась, сказала этому кому-то несколько слов, и дверь закрылась. Она сбежала со ступенек.

— Эллен, — едва слышно проговорил он, когда она ступила на мостовую.

Она остановилась в легком испуге, и тут же он увидел двух приближающихся к ним франтов. Что-то очень знакомое показалось ему в покрое их пальто, в манере носить роскошные шелковые шарфы, повязанные поверх белых галстуков, — он подивился тому, куда это люди их круга могут отправляться в столь неурочное время. Потом он вспомнил, что Реджи Чиверсы, особняк которых был неподалеку, приглашали большую компанию друзей, чтобы отправиться на «Ромео и Джульетту», и эти двое, видимо, были из числа их гостей. Когда они поравнялись с фонарем, он узнал Лоуренса Леффертса и молодого Чиверса.

Трусливое желание, чтобы никто не видел Оленскую у дверей Бофортов, исчезло, как только он почувствовал тепло ее руки.

— Теперь я смогу видеть вас — мы будем вместе… — пробормотал он, едва осознавая, что он говорит.

— Бабушка вам сказала? — отозвалась она.

Глядя на нее, он увидел краем глаза, как Леффертс и Чиверс, дойдя до угла, из деликатности перешли на другую сторону Пятой авеню. Он и сам всегда поступал так из мужской солидарности, но теперь это молчаливое потворство вызвало у него тошноту. Неужели она полагает, что они смогут существовать подобным образом? А если нет, что она вообще думает обо всем этом?

— Я должен вас видеть — завтра. Где мы можем быть одни, — сказал он, и его голос показался грубоватым даже ему самому.

Поколебавшись, он пошла к карете.

— Но я буду у бабушки — по крайней мере пока, — сказала она, все же решив, что изменения в ее планах требуют хоть каких-нибудь объяснений.

— Где-нибудь, где мы сможем быть одни, — настаивал он.

Она рассмеялась слабым смехом, который привел его в раздражение.

— В Нью-Йорке? Но ведь здесь нет ни церквей… ни памятников…

— Уже есть — Музей искусств.[86] В парке, — объяснил он, так как она смотрела удивленно. — В полтретьего я буду у входа.

Ничего не ответив, она повернулась и быстро села в карету. Карета тут же тронулась. Оленская наклонилась к окну, и ему показалось, что она махнула ему рукой. Арчер смотрел ей вслед, и буря противоречивых чувств переполняла его. Ему казалось, что он только что говорил не с той женщиной, которую искренне и страстно любил, а с какой-то другой, поднадоевший роман с которой уже давно катился по накатанным рельсам, — так невыносимо для него было вновь ощутить себя пленником привычных для ловеласа слов и действий…

«Она придет!» — сказал он себе чуть ли не с отвращением.


Презрев «коллекцию Вульф»,[87] немыслимые полотна которой занимали одну из главных галерей странного здания с диковатым смешением чугуна и разноцветных изразцов, известного как Метрополитен-музей, они прошли по коридору в комнату, куда редко забредала нога посетителя, — там скучала в уединении коллекция античных древностей Чеснолы.

В этой обители уныния они были предоставлены сами себе и, сев на диван у радиатора, молча смотрели на шкафы из черного дерева, где за стеклом хранились спасенные из земли фрагменты Илиона.[88]

— Забавно, — сказала Оленская, — я никогда не была здесь прежде.

— Это и понятно. Но со временем, я думаю, это будет великий музей.

— Пожалуй, — согласилась она рассеянно.

Она встала и прошлась по комнате. Оставшись сидеть, Арчер наблюдал за перемещениями ее фигуры, девически легкой даже под тяжестью мехов. На ней была меховая шапочка, изящно украшенная пером цапли, из-под которой спускались на щеки возле ушей темные локоны колечками, похожие на завитки виноградной лозы. Как и при первой их встрече, он словно впитывал в себя каждую деталь ее внешности, которая принадлежала только ей и никому более. Он поднялся и подошел к шкафу, перед которым она стояла. На стеклянных полках были собраны обломки разных вещей, в которых с трудом можно было распознать предметы домашнего обихода, украшения и мелкие безделушки, сделанные из стекла, глины, потемневшей бронзы и других материалов, тронутых временем, а иногда почти разрушенных им.

Как это жестоко, — сказала она, — что когда-то все перестает иметь значение… вот эта мелочь, все эти предметы… они ведь были нужны каким-то давно забытым людям… а теперь мы должны догадываться об их предназначении, разглядывать их в лупу и писать на этикетках: «назначение неизвестно»…

— Да, но сейчас…

— Что — сейчас?

Она стояла перед ним в своей длинной котиковой шубе, спрятав руки в маленькую круглую муфту, с вуалью, полупрозрачной маской укрывшей ее лицо до кончика носа, и букетик подаренных им фиалок, который она приколола к груди, слегка колебался от ее прерывистого дыхания. Ему казалось совершенно невероятным, что эта изысканная гармония линий и красок когда-нибудь разрушится под влиянием этих отвратительных законов природы.

— Сейчас для меня что-нибудь значит лишь то, что касается вас, — сказал он.

Она задумчиво посмотрела на него и вернулась на диван. Он опустился рядом и ждал; шаги, отдающиеся гулким эхом где-то в отдалении, заставили его ощутить почти физически, как уходит время.

— Вы что-то хотели сказать мне? — нарушила она молчание, словно почувствовав то же, что и он.

— Сказать? — отозвался он. — Да. Я думаю, вы решили остаться в Нью-Йорке, потому что испугались.

— Испугалась?

— Что я последую за вами в Вашингтон.

Она опустила свой взгляд на муфту, и он увидел, что руки ее слегка дрожат.

— Это верно? — настаивал он.

— Что ж, да, — призналась она.

— Значит, это так. Вы это знали.

— Да. Знала.

— И что же?

— Но так все-таки будет лучше, правда? — Этот вопрос вырвался у нее вместе с тяжелым вздохом.

— Лучше?

— Но так мы меньше причиним горя другим. В конце концов, разве не этого вы всегда хотели?

— Быть рядом с вами — и бесконечно далеко от вас? Встречаться с вами вот так вот, тайком? Это совершенно не отвечает моим желаниям. Я уже говорил вам, чего я хочу.

Она колебалась:

— И вы все еще думаете, что это — хуже?

— В тысячу раз! — Он помолчал. — Легче было бы солгать, но я скажу правду: весь ужас в том, что я нахожу это отвратительным.

— О, и я тоже! — воскликнула она, вздохнув с облегчением.

Он вскочил на ноги и воскликнул с раздражением:

— Но ради всего святого — чем же тогда это лучше?

Она склонила голову, сжимая и разжимая руки, спрятанные в муфте. Шаги приблизились, и смотритель в обшитом галуном головном уборе тихо, точно кладбищенское привидение, продефилировал по комнате. Они дружно уставились в стоящий перед ними шкаф, и когда смотритель прошествовал в другой зал в направлении мумий и саркофагов, Арчер повторил:

— Чем же это лучше?

Вместо ответа она пробормотала:

— Я обещала бабушке остаться с ней, потому что мне казалось, что здесь я буду в большей безопасности.

— Опасность — это я?

Она уронила голову, не глядя на него.

— Вы хотите спастись от меня?

Он смотрел на ее неподвижный профиль и увидел, как слеза скатилась с ее ресниц и поползла по щеке — край вуали остановил ее.

— Я хочу спасти других от непоправимого зла. Давайте не будем вести себя так же, как все!

— Что значит — все? Я не претендую на то, чтобы быть особенным. У меня те же желания, что и у всех.

Она взглянула на него с ужасом, и щеки ее покрылись легким румянцем.

— То есть вы все-таки хотите… Вы готовы удовлетвориться тем, что я один раз стану вашей, а после этого вернусь домой?

Кровь бросилась ему в голову.

— Любимая! — проговорил он, не двигаясь с места. Ему казалось, что сердце выпрыгнуло у него из груди и он держит его в руках, как в переполненной чаше, и от малейшего движения оно выплеснется и погибнет.

Затем до него дошел смысл ее последних слов, и лицо его потемнело.

— Домой? Что значит — домой? — Домой к мужу.

— И вы полагаете, что я соглашусь на это?

Она подняла на него глаза, полные горя:

— Что же мне делать? Я не могу жить здесь и лгать людям, которые были так добры ко мне.

— Но ведь именно поэтому я предлагаю вам уехать со мной!

— И разрушить их жизни, когда они столько сделали, чтобы я могла начать заново свою!

Арчер вскочил на ноги и смотрел на нее в немом отчаянии. Было так просто сказать ей: «Да, будьте моей. Будьте моей хоть однажды». Он знал, что, если он скажет это, она подчинится ему и после этого он обретет власть над нею — власть, которая не позволит ей возвратиться к мужу.

Но что-то мешало этим словам сорваться с его губ — может быть, ее неистовая честность. Он не смел заманить ее в хорошо известную ему ловушку. «Если я сейчас принужу ее прийти ко мне, — подумал он, — это будет просто началом конца».

Однако, увидев тень ресниц на ее мокрой щеке, он вновь заколебался.

— В конце концов, — начал он снова, — у нас своя жизнь… Может быть, и нет смысла стремиться к невозможному… Вы настолько лишены предрассудков… и столько раз, по вашим словам, смотрели в лицо Горгоне… что я не понимаю, почему вы боитесь посмотреть правде в глаза, когда это касается нас… если только вы не считаете, что то, что происходит между нами, недостойно никакой жертвы.

Она тоже поднялась, нахмурившись и сжав губы.

— Что ж, считайте так, не буду спорить. Я должна идти. — Она посмотрела на часики, висящие на цепочке у нее на груди. — Мне пора.

Она повернулась, чтобы идти, и, потеряв самообладание, он поймал ее за запястье. В голове у него помутилось от мысли, что он сейчас потеряет ее.

— Я согласен: пусть будет один раз, — выдавил он.

Секунду или две они смотрели друг на друга с ненавистью, как враги.

— Так когда? — настаивал он. — Завтра?

Она помолчала, потом сказала:

— Послезавтра.

— Любимая! — вырвалось у него снова.

Она вырвала у него руку, но они продолжали смотреть друг другу в глаза, и при этих словах лицо ее, бледневшее все больше и больше, вдруг осветилось глубоким внутренним светом. Сердце Арчера забилось от священного трепета — ему показалось, что первый раз в жизни он видит перед собой живое воплощение любви.

— О, я опоздаю из-за вас. До свидания. Нет-нет, не надо дальше меня провожать! — воскликнула она, бросаясь к дверям комнаты, как будто бы испугалась этого сияния — отраженного в глазах Арчера. На пороге она обернулась и махнула ему рукой.


Арчер пошел домой пешком. Уже спустилась тьма, когда он вошел в дом, и огляделся вокруг, взирая на знакомые предметы с таким чувством, словно он вернулся с того света.

Горничная, услышав его шаги, вбежала по лестнице зажечь наверху лампы.

— Миссис Арчер дома?

— Нет, сэр, она уехала в карете после ленча и еще не возвращалась.

С чувством облегчения он пошел в библиотеку и бросился в кресло. Горничная последовала за ним, зажгла лампу и разворошила огонь в камине, подбросив угля. После ее ухода он сидел неподвижно, уперевшись локтями в колени, положив подбородок на сцепленные руки и глядя на пламя.

Он сидел так, ни о чем не думая и не замечая, сколько прошло часов или минут, погрузившись в глубокое восторженное раздумье, которое заставило его потерять счет времени.

«Произошло то, что должно было произойти, значит… так и должно было быть», — повторял он мысленно, как будто уверяя себя, что от судьбы не уйти. То, о чем он мечтал, так разительно отличалось от того, как он жил, что мертвенный холод дурного предчувствия сковал его члены.

Дверь отворилась, и вошла Мэй.

— Я ужасно запоздала — ты волновался? — спросила она, положив ему на плечо руку с нежностью, не слишком для нее характерной.

Он изумленно посмотрел на нее: — Разве уже поздно?

— Восьмой час. Ты, наверное, заснул! — засмеялась она и, вытащив булавки, бросила на софу свою бархатную шляпку. Она была бледнее обычного, но сияла каким-то особенным оживлением.

— Я поехала навестить бабушку, и как раз с прогулки вернулась Эллен; поэтому я осталась, и мы долго с ней болтали. Тысяча лет прошла с тех пор, как нам удавалось по-настоящему поговорить…

Она опустилась на свое обычное место — в кресло напротив — и поправляла растрепавшиеся волосы. Ему показалось, она ждет, чтобы он сказал что-нибудь, но он молчал.

— Мы прекрасно поговорили, — продолжала она, улыбаясь с живостью, которая показалась Арчеру слегка ненатуральной. — Она была такой милой — совсем как прежде. Боюсь, я была к ней несправедлива. Я иногда думала…

Арчер встал, подошел к камину и повернулся так, чтобы свет лампы не падал на его лицо.

— Так что ты думала? — спросил он, не дождавшись продолжения.

— Ну, возможно, я судила ее слишком строго. Она ведь совсем другая — во всяком случае внешне. И встречается с такими странными людьми — словно ей нравится выставлять себя напоказ. Я думаю, это то, к чему она привыкла в Европе; нет сомнения, мы для нее смертельно скучны. Но мне не хотелось бы быть к ней несправедливой.

Она помолчала, переводя дух после непривычной для нее длинной речи; глубокий румянец покрыл ее щеки, губы были приоткрыты.

Глядя на нее, Арчер вспомнил горячность, которая оживила ее лицо в саду испанской миссии в Сент-Огастине. Он понял, что она делает над собой такое же усилие, чтобы постичь что-то, что находится вне пределов ее обычных чувств.

«Она ненавидит Эллен, — подумал он, — но пытается пересилить это чувство и хочет, чтобы я помог ей».

Эта мысль тронула его, и мгновение он был на грани того, чтобы сдаться и сломать заговор молчания…

— Ты же понимаешь, — заговорила она снова, — как она досаждает семье? Сначала мы делали для нее все, что могли; но, кажется, она вообще этого не поняла. А теперь эта идея поехать к миссис Бофорт, да еще в бабушкиной карете! Я боюсь, она совершенно оттолкнула от себя ван дер Лайденов…

— А-а, — отозвался Арчер с раздраженным смешком.

Приоткрывшаяся было между ними дверь захлопнулась снова.

— Надо бы переодеться; мы же куда-то едем обедать, не так ли? — спросил он, отходя от камина.

Она тоже поднялась, но медлила. И когда он поравнялся с ней, она порывисто подалась к нему, точно пытаясь его удержать; глаза их встретились, и он снова увидел ту же самую влажную синеву, что и в тот раз, когда он прощался с ней, уезжая в Джерси-Сити.

Она обняла его и прижалась щекой к его щеке.

— Ты не поцеловал меня сегодня, — шепотом проговорила она, и Арчер ощутил, что она дрожит в его руках.


Глава 12 | Эпоха невинности | Глава 14