home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 15

Как сказала миссис Арчер, обращаясь с улыбкой к миссис Уэлланд, первый званый обед в своем доме большое событие для молодой пары.

С тех пор как молодые Арчеры зажили своим домом, к ним часто заезжали гости. Арчер любил, когда с ними обедали трое-четверо его друзей, и Мэй радушно принимала их, следуя и в этом примеру своей матери. Муж ее сначала спрашивал себя, приглашала бы она кого-нибудь в дом, если бы оставить это право за ней; но потом оставил тщетные попытки разгадать ее внутреннюю сущность и отделить ее от необходимости следовать традициям и привычкам, что составляло ее внешнюю оболочку. По нью-йоркским правилам полагалось, чтобы состоятельные молодые пары часто устраивали неформальные приемы, а Уэлланды, помноженные на Арчеров, и вовсе не имели никакой возможности нарушить традиции.

Но званый обед с нанятыми шеф-поваром и двумя ливрейными лакеями, с римским пуншем, розами от Гендерсона[90] и меню на бумаге с золотым обрезом — это было нечто совершенно иное и не терпело легкомысленного отношения. Как заметила миссис Арчер, римский пунш[91] придавал всему совершенно иное звучание — не сам по себе, а потому, что требовал определенных сопутствующих вещей — блюд из дикой североамериканской утки и черепахи, двух супов, двух сладких десертов — горячего и холодного, декольтированных туалетов приглашенных дам непременно с короткими рукавами и приглашения, в некоторой пропорциональной зависимости от общего числа гостей, именитых персон.

Когда молодая пара устраивала свой первый прием подобного рода, это обычно вызывало огромный интерес, и приглашения, как правило, не отклонялись даже самыми известными людьми, пользующимися «большим спросом». Но все же согласие ван дер Лайденов, которые по просьбе Мэй должны были приехать из Скайтерклиффа для того, чтобы принять участие в прощальном обеде в честь отъезжающей в Европу графини Оленской, было воспринято всеми как триумфальное событие.

В тот великий день миссис Арчер и миссис Уэлланд сидели в гостиной Мэй. Миссис Арчер писала меню на карточках самого толстого бристольского картона с золотым обрезом аж от Тиффани,[92] а миссис Уэлланд отдавала указания о расстановке пальм и ламп.

Арчер, поздно вернувшийся из офиса, застал их еще там. Его мать расписывала именные карточки для торжественного стола, а теща прикидывала, не стоит ли слегка сдвинуть большой позолоченный диван, чтобы устроить уютный уголок между окном и роялем.

Мэй, сказали ему, пошла проверить, как смотрятся розы и адиантум по центру длинного стола и правильно ли распределены между канделябрами серебряные вазочки с конфетами. На рояле стояла большая корзина с орхидеями, которые прислали из Скайтерклиффа ван дер Лайдены. Короче говоря, все было так, как полагается в подобных случаях.

Миссис Арчер задумчиво изучала список гостей, отмечая каждое имя ручкой с острым золотым пером.

— Генри ван дер Лайден, Луиза, Лоуэлл Минготты, Реджи Чиверсы, Лоуренс Леффертс и Гертруда… Я думаю, Мэй права, что позвала их… Селфридж Мерри, Силлертон Джексон, Ван Ньюланд с женой… Как утекает время! Кажется, еще вчера он был шафером на твоей свадьбе, Ньюланд… и сама графиня О ленская. Да, пожалуй, все…

Миссис Уэлланд доброжелательно посмотрела на зятя:

— Никто не посмеет сказать, Ньюланд, что проводы Эллен могли бы быть шикарнее.

— Да-да, — вмешалась миссис Арчер, — понятно желание Мэй не ударить лицом в грязь — пускай ее кузина доложит за границей, что мы не совершенные варвары.

— Я уверена, что Эллен это оценит. Она должна была приехать сегодня утром. Это будет прекрасным заключительным аккордом в ее воспоминаниях. Вечер накануне отъезда всегда так тосклив, — бодрым тоном заключила миссис Уэлланд.

Арчер повернулся к двери, и теща крикнула ему вслед:

— Пойдите-ка полюбуйтесь столом. И проследите, чтобы Мэй не слишком уставала!

Он предпочел сделать вид, что не расслышал это, и вбежал по ступеням к себе в библиотеку. Комната взглянула на него точно незнакомая физиономия, расплывшаяся в вежливой гримасе, — она была безжалостно прибрана и приготовлена согласно общему плану. Везде стояли пепельницы и кедровые шкатулки с сигарами, чтобы гостям было удобно здесь курить. «Ладно, — подумал он, — это ведь ненадолго…» — и отправился в свою туалетную комнату.


Прошло десять дней с тех пор, как О ленская покинула Нью-Йорк. За эти дни Арчер не получил от нее ни одного слова, за исключением ключа, завернутого в папиросную бумагу. Он был отправлен в его контору в конверте, на котором адрес был написан ее рукой. Это можно было счесть классическим ходом в хорошо знакомой ему игре, но молодой человек предпочел думать по-другому: она еще борется с собой — да, она возвращается в Европу, но не к мужу. Ничто, следовательно, не мешало ему последовать за нею; и если он решит сжечь мосты, она никогда не прогонит его прочь.

Эта надежда на будущее позволила ему спокойно играть свою роль в настоящем — она удержала его от того, чтобы написать Эллен, и от любых попыток объясниться с ней, чтобы каким-либо действием не выдать свои страдания и разочарование. Ему казалось, что в их молчаливой игре не на жизнь, а на смерть козыри все еще были в его руках; и он выжидал.

В этом ожидании были и довольно тягостные моменты — например, когда мистер Леттерблэр, на следующий день после отъезда Оленской, посвятил его в детали доверенности на свое имущество, которую миссис Мэнсон Минготт передавала своей внучке. Часа два вместе со своим старшим партнером Арчер изучал условия этого документа, и все это время его не покидало смутное ощущение, что с ним советуются не только потому, что он является родственником, и что в конце концов настоящая причина всплывет на поверхность.

— Ну что ж, графиня не может отрицать, что это неплохо для нее, — суммировал мистер Леттерблэр, изучив резюме соглашения. — Надо сказать, что в конечном итоге по всем вопросам с ней обошлись по-божески.

— По всем вопросам? — отозвался Арчер с долей иронии в голосе. — Вы имеете в виду то, что муж согласился вернуть ей ее же собственные деньги?

Густые брови мистера Леттерблэра слегка, на какую-то долю дюйма, приподнялись.

— Мой дорогой друг, закон есть закон — кузина вашей жены выходила замуж по французским законам. Предполагается, что она знала, что это означает.

— Даже если она и знала, то все последующие события… — начал было Арчер, но оборвал себя.

Мистер Леттерблэр слегка почесал кончик своего сморщенного носа перьевой ручкой — во взгляде его выражалось то, что обычно пожилые джентльмены хотят донести до более младших: неведение не есть добродетель…

— Мой дорогой сэр, я вовсе не хочу оправдывать проступки графа. Но… с другой стороны… я не поклялся бы, что это не месть… помните, этот молодой секретарь… — Мистер Леттерблэр открыл ящик стола и протянул Арчеру сложенный лист бумаги. — Вот донесение, результат тайного расследования… — И так как Арчер не сделал попытки взглянуть на бумагу, Леттерблэр уже более твердо продолжал: — Я не утверждаю, что это истина в последней инстанции, вовсе нет. Но некоторые вещи доказывают, что… в целом обе стороны должны быть совершенно удовлетворены успешным разрешением этого вопроса.

— О, разумеется, — согласился Арчер, отодвигая от себя бумагу.

День или два спустя, когда ему пришлось навестить миссис Мэнсон Минготт, он испытал еще более тягостное чувство.

Старая дама была крайне раздражена и удручена.

— Вы слышали, что она покинула меня? — начала она сразу и, не дожидаясь ответа, продолжила: — О, только не задавайте вопросов почему! Она отыскала столько причин, что я уже все их позабыла. Мне-то кажется, что она просто решила, что ей будет со мной скучно. Кстати, так же думают Августа и мои невестки. Я, конечно, не уверена, что я ее осуждаю. Оленский, конечно, законченный негодяй, но жизнь с ним все равно, наверное, веселее, чем на Пятой авеню. Никто из моих родственников этого вам не скажет — они-то думают, что Пятая авеню есть рай земной вместе с рю де ла Пэ. Бедная Эллен, конечно, не думает возвращаться к мужу. Она тверда в этом, как никогда… Ну, будет жить в Париже с Медорой… Париж есть Париж… карету там можно держать — практически ничего не стоит… Но она такая веселая, точно птичка… мне будет ее не хватать…

Две слезы, скупые старческие слезинки, сбежали по ее пухлым щекам и исчезли в мощных складках ее груди.

— Все, о чем я прошу, — сказала она в заключение, — чтобы они все оставили меня в покое. Все, в чем я на самом деле нуждаюсь, — чтобы наладилось мое пищеварение… — Она силилась взглянуть на него с прежним огоньком, но во взгляде ее была тоска.

Именно в тот вечер, когда он вернулся домой, Мэй и объявила ему о намерении дать прощальный обед в честь кузины. Имя мадам Оленской не произносилось меж ними с той ночи, когда она уехала в Вашингтон, и Арчер посмотрел на жену с удивлением.

— Обед? Зачем? — спросил он.

Она слегка порозовела:

— Но вы же с Эллен друзья, — я думала, ты будешь доволен.

— Это ужасно любезно с твоей стороны. Но я не понимаю…

— Это решено, Ньюланд, — сказала она, спокойно поднимаясь и подходя к своему столу. — Все приглашения уже написаны. Мама помогала мне — она согласилась, что это наш долг. — Она замолчала, смущенно улыбаясь, и Арчер внезапно увидел перед собой образ Семьи, воплощенный в жизнь.

— О, ради бога, как хочешь, — сказал он, утыкаясь невидящими глазами в список приглашенных гостей, который она подала ему.

Перед обедом, когда он зашел в гостиную, Мэй возилась с камином, пытаясь красиво разложить поленья на фоне непривычно вычищенных изразцов.

По общему мнению, гостиная выглядела великолепно. Всюду горели лампы, и вандерлайденовские орхидеи красовались в фарфоровых и серебряных вазах. Эркер, где любители старины предпочли бы увидеть что-нибудь вроде бронзовой копии Венеры Милосской, был отгорожен позолоченной бамбуковой жардиньеркой с ухоженными примулами и цинерариями. Диваны и кресла, обитые светлой парчой, были умело сгруппированы вокруг низеньких столиков с плюшевой поверхностью, заставленных серебряными и фарфоровыми безделушками и фотографиями в рамках, а среди пальм, словно диковинные тропические цветы, возвышались лампы на длинных подножиях с абажурами в форме роз. — Кажется, Эллен ни разу не видела эту комнату при полном освещении, — сказала Мэй, поднимая разрумянившееся от борьбы с поленьями лицо и окидывая комнату взглядом, полным понятной гордости. Медные щипцы, которые она прислонила к камину, вдруг с грохотом упали, и она не услышала ответа Арчера. Прежде чем он успел положить их на место, слуга доложил о прибытии ван дер Лайденов.

Остальные гости не заставили себя ждать — было известно, что ван дер Лайдены чтят пунктуальность. Комната быстро наполнялась гостями, и Арчер как раз демонстрировал миссис Селфридж Мерри маленький густо отлакированный «Этюд с овцами» Вербекховена,[93] который на Рождество миссис Уэлланд приподнесла Мэй в подарок, когда он внезапно увидел возле себя Оленскую.

Она была необыкновенно бледна, и от этой бледности ее волосы, казалось, стали еще темнее. Это или то, что шею ее украшали несколько рядов янтаря, вдруг напомнило ему маленькую Эллен Минготт, с которой он танцевал на детских утренниках, когда Медора Мэнсон впервые привезла ее в Нью-Йорк. Впрочем, то ли причиной этому были янтарные бусы, то ли платье ей не шло — но лицо ее показалось ему потухшим и почти безобразным. Но он еще никогда не любил его так, как в эту минуту.

Руки их встретились, и он услышал, как она сказала:

— Да, мы отплываем завтра, на «России»… — Сразу вслед за тем раздался шум распахнутой двери, и после короткой паузы он услышал голос Мэй:

— Ньюланд! Все готово. Будь так добр, проводи Эллен к столу.

Оленская взяла его под руку; он увидел, что она не надела перчаток, и вспомнил, как он не отводил взгляда от ее руки в тот вечер, когда они сидели у камина в маленькой гостиной на Двадцать третьей улице. Вся красота, которая схлынула вдруг с ее лица, казалось, нашла себе убежище в этой тонкой бледной руке с длинными пальцами, которая покоилась на его рукаве, и он сказал себе: «Я должен последовать за ней хотя бы только для того, чтобы снова увидеть эту руку»…

Только на обеде в честь «иностранной гостьи» было возможно, чтобы миссис ван дер Лайден сидела слева от хозяина. Сама «иностранность» гостьи едва ли могла быть подчеркнута яснее чем-то, кроме этой прощальной чести. И миссис ван дер Лайден заняла свое второстепенное место с изысканной любезностью, не оставлявшей ни малейших сомнений, что это сделано с ее высочайшего одобрения. Если уж браться за исполнение некоторых традиций, то нужно это делать как следует, — и одна из этих традиций, по староньюйоркским правилам, состояла в следующем: весь клан был обязан сплотиться вокруг «паршивой овцы», которая изгонялась из стада. Не существовало ничего на свете, на что Уэлланды и Минготты не пошли бы в данной ситуации, чтобы показать всем свою глубокую любовь к мадам Оленской теперь, когда ее отъезд в Европу был предрешен; и Арчер, сидя во главе стола, только диву давался, наблюдая, как они изо всех сил стараются вернуть ей популярность, которую она утратила, предать забвению ее прошлое и изо всех семейных сил одобрить ее настоящее. Миссис ван дер Лайден, обращаясь к Оленской, так и сияла благожелательностью, временами переходящей в необыкновенную сердечность, а мистер ван дер Лайден, который сидел справа от Мэй, оглядывал сидящих за столом, явно гордясь тем обстоятельством, что он посылал Оленской гвоздики из Скайтерклиффа.

Арчер, который, казалось, ассистировал этому действу, был в состоянии странной прострации — и, витая где-то между канделябрами и потолком, более всего изумлялся собственному участию в происходящем. Взгляд его, блуждая, переходил с одной упитанной физиономии на другую, и вдруг он подумал, что все эти безобидные с виду люди, поглощающие поданную им утку, на самом деле банда заговорщиков, объединившихся против него и этой бледной женщины, которая сидела по правую руку от него. И как только он понял это, мозг его внезапно прояснился — словно мелкие догадки, как слабые лучи, собравшись воедино, преломились в яркую вспышку света.

Он понял, что, по мнению света, они любовники — любовники именно в том, недвусмысленном значении, которое так четко обозначено в «иностранных» словарях.

Он понял, что уже много месяцев он находится — словно на сцене — в окружении многочисленных глаз, которые внимательно следят за ним и вслушиваются в любую его реплику.

Он понял, что что-то произошло — что-то неизвестное ему, и это что-то разлучило его с Эллен навеки; и теперь весь клан сомкнулся вокруг его жены, молча притворяясь, что никто ничего не знает, а этот обед — всего лишь естественное желание Мэй сделать приятный прощальный жест в отношении своей подруги и кузины.

Это был староньюйоркский испытанный метод «бескровной казни» — метод, используемый людьми, которые страшились скандала больше, чем смертельной болезни, которые ставили приличия выше отваги, которые считали, что нет ничего более неблаговоспитанного, чем «устроить сцену», кроме разве что поведения, которое дало к этому повод.

Арчер чувствовал себя пленником во вражеском лагере. Он оглядел стол и вдруг осознал, что эти его тюремщики, которые сейчас безмятежно поглощали спаржу из Флориды, заодно перемывая кости Бофорту и его жене, так же безжалостно расправятся и с ним. «Это они показывают мне, — подумал он, — что то же ожидает и меня», — и смертельный смысл намеков и аналогий, которые были тяжелее любого действия, и немое осуждение, более страшное, чем любые слова, — все это сомкнулось над ним, словно помещая его в фамильный склеп, двери которого вот-вот должны были захлопнуться, отрезая его от мира.

Он засмеялся и встретился взглядом с удивленными глазами миссис ван дер Лайден.

— Вы находите это смешным? — спросила она с принужденной улыбкой. — Конечно, я полагаю, идея бедной Регины остаться в Нью-Йорке после всего, что произошло, несомненно, имеет свою смешную сторону.

— Да, конечно, — пробормотал Арчер.

В этот момент он осознал, что второй сосед Оленской уже давно занят беседой с Эллен, и заметил, что Мэй, сидевшая между мистером ван дер Лайденом и мистером Селфридж Мерри, быстрым взглядом окинула стол. Было очевидно, что хозяин и его дама справа не могут не обменяться за вечер ни единым словом. Он повернулся к Оленской, и она встретила его взгляд своей слабой улыбкой. «Что ж, вынесем и это», — казалось, хотела сказать она.

— Не устали ли вы в дороге? — спросил он голосом, который поразил своей естественностью даже его самого; она отвечала, что нет, ей редко приходилось путешествовать с таким комфортом.

— Если, конечно, не считать того, что в поезде было очень жарко, — добавила она, и он заметил, что в той стране, куда она едет, ей вряд ли придется страдать от этого.

— Никогда в жизни, — громко сказал он, — я так не мерз, как в поезде, когда в апреле ехал из Кале в Париж.

Ничего удивительного, сказала она, но, в конце концов, можно же всегда взять лишний плед, и вообще путешествия в целом предполагают некоторые трудности; он с неожиданной резкостью сказал в ответ, что все они ничего не стоят в сравнении с блаженством отъезда. Она слегка порозовела, и он добавил, внезапно повысив голос:

— Я как раз собираюсь отправиться в долгое путешествие.

Дрожь пробежала по ее лицу, а он, откинувшись и поймав взгляд Реджи Чиверса, воскликнул:

— Я говорю, Реджи, как ты насчет кругосветного путешествия, скажем, в следующем месяце? Если ты за — я с тобой… — На что миссис Реджи проверещала, что и не подумает отпустить Реджи до благотворительного бала имени Марты Вашингтон[94] в пользу приюта для слепых, который будет у них на Пасху, а сам Реджи спокойно сообщил, что в это время он как раз должен готовиться к международному матчу по конному поло.

Мистер Селфридж Мерри уловил фразу «путешествие вокруг света», и так как он однажды объехал земной шар на своей паровой яхте, то был рад случаю послать через стол Арчеру несколько насмешливых замечаний о мелководье в средиземноморских портах. Хотя, в конце концов, добавил он, это не имеет особого значения; зато ему удалось увидеть Афины, Смирну и Константинополь. А миссис Мерри сказала, что бесконечно благодарна доктору Бенкому за то, что он взял с них слово никогда не ездить в Неаполь из-за тамошней лихорадки.

— Но у вас непременно должно быть три недели, чтобы как следует осмотреть Индию, — продолжал просвещать Арчера ее муж, желая произвести на окружающих впечатление серьезного путешественника.

И тут дамы поднялись, чтобы отправиться в гостиную.

В библиотеке, несмотря на присутствие куда более весомых персон, царил Лоуренс Леффертс.

Беседа, как обычно, крутилась вокруг Бофортов, и даже мистер ван дер Лайден и мистер Селфридж Мерри, расположившиеся в почетных креслах, которые им уступили по молчаливому уговору, снизошли до того, чтобы послушать филиппики[95] молодого человека.

Никогда еще Леффертс не был так поглощен возвышенными чувствами, которые бы сделали честь любому христианину, и не превозносил так святость домашнего очага. Негодование придало его красноречию оттенок едкого остроумия, и было совершенно ясно, что если бы другие следовали его примеру и воплощали его идеи в жизнь, то общество никогда бы не опустилось до такой степени, чтобы принять в свои ряды иностранца-выскочку Бофорта, даже если бы он взял в жены представительницу ван дер Лайденов или Лэннингов, а не Далласов. Да и откуда бы у него взялась возможность войти в семью Далласов, гневно вопрошал Леффертс, если бы ему уже не удалось просочиться в приличные дома, как теперь миссис Лемюэл Стразерс удалось проделать то же самое, используя дружбу с ним? Если общество открывает двери вульгарным женщинам, вред еще не так велик, хотя польза сомнительна; но если оно начнет терпимо относиться к мужчинам сомнительной репутации, наступит конец всему — и притом ждать этого осталось совсем недолго.

— Если все будет так продолжаться, — гремел Леффертс, похожий на юного, одетого с иголочки пророка, которого еще не успели забросать камнями, — мы успеем увидеть, как наши дети будут драться за честь быть принятыми в домах негодяев и жениться на бофортовских ублюдках.

— Ну, ты и хватил! — запротестовали Реджи Чиверс и молодой Ньюланд. Мистер Селфридж Мерри выглядел довольно встревоженным, а на чувствительном лице мистера ван дер Лайдена появилась гримаса боли и отвращения.

— Разве у него есть дети? — забеспокоился мистер Силлертон Джексон, навострив уши, и покуда Леффертс пытался свести этот вопрос к шутке, старый сплетник прошептал Арчеру: —Ну не забавны ли эти ребята, которые мнят себя проповедниками? Те люди, у кого самые скверные повара, всегда говорят, побывав в гостях, что их потчевали какой-то отравой. Но мне кажется, у нашего друга Леффертса есть основания для его последнего заявления — я слышал, как раз одна машинистка собирается…

Разговоры омывали Арчера бессмысленным безостановочным потоком. На лицах вокруг он видел выражения интереса, возбуждения и даже радости. Он слышал смех молодых людей и неторопливо произносившиеся мистером ван дер Лайденом и мистером Мерри высшие похвалы его мадере. Ему казалось, что он плавает в вязкой атмосфере общего дружелюбия, которое решили выказывать его надсмотрщики, чтобы облегчить ему пребывание в тюрьме, и это укрепило его в желании вырваться на свободу.

В гостиной, где они вскоре снова присоединились к дамам, он разглядел торжествующее выражение в глазах Мэй, в которых читалось удовлетворение, что все идет как надо. Она покинула Эллен, и миссис ван дер Лайден тут же пригласила Оленскую присесть рядом с собой на диван с позолоченной спинкой, на котором она восседала. Миссис Селфридж Мерри не поленилась пересечь комнату, чтобы присоединиться к ним, и Арчеру стало совершенно ясно, что заговор с целью реабилитации честного имени Эллен с последующим преданием ее забвению набирает обороты. Тесный мирок, к которому принадлежал Арчер, был спаян молчаливой порукой, и он изо всех сил настойчиво пытался доказать Арчеру, что ни у кого никогда не возникало никакого сомнения ни в добропорядочности мадам О ленской, ни в прочности семейного счастья Мэй и Ньюланда. Все эти любезные и непреклонные персоны были твердо намерены притвориться друг перед другом, что никогда не слышали, не подозревали ни о чем противоположном и даже представить себе такого не могли. Из этого открывшегося ему теперь молчаливого хитро сплетенного и тщательно разработанного в деталях лицемерного плана он совершенно убедился в том, что весь Нью-Йорк безоговорочно считает его любовником мадам Оленской.

Он поймал победный отблеск во взгляде жены и впервые осознал, что она разделяет общее убеждение.

Открытие это вызвало отвратительный хохот демонов, поселившихся в душе Арчера; этот хохот сопровождал все его попытки участвовать в беседе с миссис Реджи и маленькой миссис Ньюланд насчет предстоящего бала Марты Вашингтон. А вечер все тек и тек, подобно бессмысленной реке, которая катит свои воды и не знает, как ей остановиться.

Наконец он увидел, как Оленская поднялась и стала прощаться. Он понял, что сейчас она уйдет, и попытался вспомнить, договорились ли они о чем-нибудь за обедом, но не смог воссоздать ни единого слова из их беседы.

Она направилась к Мэй, и все остальные тут же обступили их плотным кольцом. Кузины обменялись рукопожатиями; потом Мэй подалась вперед и поцеловала Эллен.

— Без сомнения, хозяйка дома гораздо красивее, — услышал Арчер тихую реплику Реджи Чиверса, адресованную юному мистеру Ньюланду, и вспомнил грубую остроту Бофорта о лишенной обаяния красоте Мэй.

Спустя мгновение он был в прихожей и набрасывал на плечи мадам Оленской ее накидку.

Хотя в голове его царил полный хаос, он твердо решил, что не скажет ничего, что может испугать или встревожить ее. Совершенно убежденный в том, что ничто на свете не сможет теперь увести его от достижения его цели, Арчер нашел в себе силы позволить событиям течь своим чередом. Но когда он последовал за Оленской в прихожую, он почувствовал непреодолимое желание остаться хотя бы на секунду с ней наедине у дверцы ее кареты.

— Ваша карета ждет вас? — спросил он; и в эту минуту миссис ван дер Лайден, которую облачали в ее царственные соболя, сказала мягко:

— Мы возьмем милую Эллен с собой.

Сердце Арчера судорожно забилось; мадам Оленская, придерживая накидку и веер одной рукой, протянула другую Арчеру.

— До свидания, — сказала она.

— До свидания — мы скоро увидимся в Париже, — громко ответил он. Ему казалось, что он кричит.

— О-о, — произнесла она. — Если бы вы с Мэй смогли приехать…

Мистер ван дер Лайден подал ей руку, и Арчер повернулся, чтобы сделать то же самое для его жены. На минуту в темной глубине большого ландо мелькнул знакомый овал лица и блеснули ее глаза — карета тронулась с места, и видение исчезло.

Поднимаясь по ступеням, он столкнулся с уходящими Леффертсами. Лоуренс поймал его за рукав и слегка оттянул назад, пропуская жену вперед.

— Старина, окажи услугу: ты не будешь возражать, если я скажу Гертруде, что обедаю завтра вечером с тобой в клубе? Большое спасибо, приятель! Спокойной ночи.


— Не правда ли, все было прекрасно? — спросила Мэй, появившись на пороге библиотеки.

Арчер пришел в себя. Как только уехала последняя карета, он закрылся в библиотеке, надеясь, что жена, которая все еще была внизу, пройдет прямо к себе. Но она появилась перед ним, бледная и усталая, но все еще излучающая остаточную энергию перевозбужденного человека.

— Могу я войти и поговорить с тобой? — спросила она.

— Конечно, что ты спрашиваешь. Но ты, должно быть, очень хочешь спать…

— Нет, не хочу. Я бы хотела сесть рядом и поговорить с тобой немного.

— Отлично, — сказал он, придвигая ее кресло поближе к огню.

Она села, а он снова занял свое обычное место, и никто из них долго не начинал разговора. Наконец Арчер сдавленно начал:

— Раз ты не устала и намерена поговорить, я должен сказать тебе одну вещь. Я хотел это сделать тогда…

Она быстро посмотрела на него:

— Да, дорогой. Что-то касающееся тебя?

— Да. Ты говоришь, ты не устала. Но я — я устал. Страшно устал…

Тут же на лице ее отразилась нежная тревога.

— Я это давно заметила, Ньюланд! Тебя так дико перегружают на работе…

— Возможно. Во всяком случае, я хочу отдохнуть…

— Отдохнуть? Бросить юриспруденцию?

— Я хочу уехать — сейчас же. В долгое путешествие, как можно дальше… подальше от всего этого.

Он замолчал, осознав, что ему не удается говорить с равнодушием человека, который жаждет перемен, но слишком измученного, чтобы им радоваться. Как он ни старался, голос его вибрировал от нетерпения.

— Подальше от всего этого, — повторил он.

— Как можно дальше? Куда, к примеру?

— Не знаю. Скажем, в Индию. Или в Японию.

Она поднялась, и так как он сидел, склонив голову и уткнувшись подбородком в сцепленные руки, он не видел ее — лишь ощущал рядом ее тепло и запах ее духов.

— Так далеко? Но я боюсь, ты не сможешь, дорогой… — нерешительно сказала она. — Если только не возьмешь меня с собой. — Он молчал, и она продолжила голосом таким ровным и таким чистым, что каждый слог точно крохотным молоточком стучал ему в мозг. — И то если только позволят врачи… но боюсь, они не позволят. Видишь ли, Ньюланд, сегодня утром я удостоверилась в том, чего я так страстно и долго желала…

Он посмотрел на нее безумным взглядом, а она, зардевшись как роза, опустилась на колени и спрятала у него в коленях свое лицо.

— О моя дорогая, — с трудом выговорил он, прижимая ее к себе и гладя по волосам.

Рука его была холодна как лед.

Возникла долгая пауза, пока демоны внутри Арчера корчились от хохота. Наконец Мэй высвободилась из его рук и встала:

— Ты не догадывался?

— Я… да. То есть нет. То есть, конечно, я надеялся….

Они взглянули друг на друга и снова помолчали. Затем, отведя глаза, он спросил:

— Кто-нибудь… кроме меня… знает об этом?

— Только наши матери.

Она поколебалась, но потом добавила, при этом краска залила ее лицо до корней волос:

— То есть… еще Эллен. Я же говорила тебе, как долго мы говорили с ней тогда — и она была так мила со мной…

— Вот как, — сказал он, и сердце его остановилось.

Он чувствовал, что жена внимательно наблюдает за ним.

— Ты недоволен, что она узнала об этом раньше тебя, дорогой?

— Недоволен? Да почему? — Он изо всех сил пытался взять себя в руки. — Но ведь это было две недели назад, не так ли? Мне показалось, ты сказала, что удостоверилась в этом сегодня утром.

Она покраснела еще сильнее, но твердо встретила его взгляд.

— Да, в тот день это было еще не точно… Но я сказала ей, что уверена. Но ты же видишь, я была права! — воскликнула она. В ее голубых глазах сияли слезы — счастливые слезы победительницы.


Глава 14 | Эпоха невинности | Глава 16