home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню








РОЖДЕНИЕ

Сухов жив. И в коротком слове «жив» было очень и очень многое: стремления и надежды, отчаяние и страх, мгновения и долгие годы и, наконец, радость творца. Но… Проявлению высоких чувств мешало приобретенное с годами и надоевшее, как ежеутренняя борьба с щетиной на лице, степенство.

Те же чувства испытал сейчас и Сухов. Только, если для Глебова это были его чувства, его радость, то для Сухова радость казалась странной и даже неуместной в его положении.

— Слушай, старина, — не очень вежливо вмешался Сухов в ликование Глебова, — я тоже не прочь повеселиться, но сначала хотел бы узнать: с какой стати ты бормотал про мою смерть, когда я, гм-м, вроде как мыслю; и при чем здесь вообще твои руки, которые всегда были ' дурнее твоей головы?

— Сухов, — восторженно произнес Глебов.

— Да Сухов я, Сухов, одна тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года рождения! — рассердился Сухов. — Давай, выкладывай! — решительно потребовал он.

— Когда я ударил по пульту, то руки мои вдруг сами собой и вполне естественно освободились. Стали подчиняться мне, а не моему подсознанию, сковавшему их. И тогда я подумал, что так же могло быть и с тобой. Ведь ты был словно парализован чужой волей. Ты был подчинен ей, минуя свое сознание… Ты помнишь хоть что-нибудь?

— Да так, вопросы какие-то возникали у меня, не очень-то связные и понятные: все какого-то коллегу расспрашивал о здоровье. Что к чему — совершенно непонятно.

— Странно, — хмыкнув, сказал Глебов. — При чем здесь коллега?.. Но над этим мы еще подумаем…

— Ты был прав, — продолжил он, — когда посоветовал подсоединить блоки с памятью добровольцев к вычислительному центру. Только так могла организоваться связь: мозг — речевой аппарат — мозг, которая формировала слово. Но ты не учел, как, впрочем, и я, одной особенности человеческого мозга — его медлительности по сравнению с машиной…

— Ты полагаешь, что все дело в быстродействии? Но мы же учитывали это!..

— Не совсем, — не дал договорить Глебов. Им неожиданно овладело какое-то жуткое нетерпение: он вдруг получил новый импульс, почувствовал, что разгадка близка, что уже, возможно, созрела в подсознании, и ее оставалось только извлечь оттуда и облечь в понятное, в слово. — Я думаю, — снова торопливо заговорил Глебов, — что до этого часа ты жил только подсознанно, а вся информация о тебе так и лежала в массивах неиспользованным капиталом. Твоему сознанию нечем было оперировать, кроме как информацией от Центра. Машина использовала сознание, вернее, его оперативную часть, ту, которая занималась обработкой внешних сигналов всего лишь в качестве рядовых элементов логики. Собственно, в это время сознание уже не являлось твоим.

Подобное прочувствовал и я. Руки должны были подчиняться мне, я их заставлял работать. Но что-то было выше моих приказов. Для меня это явилось подсознанием, для тебя — приказы Центра.

Человек, приняв информацию, должен ее переработать, осмыслить. А чтобы осмыслить, ему необходимо слово. Мозг должен построить нужные ассоциативные цепочки, опробовать ассоциации через речевой аппарат, потом снова послушать — правильны они или нет. Человеку времени достаточно, чтобы успевать обдумывать и сообщить результаты, скажем, собеседнику. Машине же нет надобности в столь длительном процессе. Даже когда построение ассоциативных цепей идет со скоростью света, слово формируется в секунды. За это время машина с колоссальной скоростью обрабатывает свои «да-нет», не давая ни малейшей возможности, чтобы опомниться.

— И если бы не запрет, то машина вовлекла бы в работу и ту часть, в которой хранилась информация о наших Я? — продолжил мысль Сухов.

— Она практически стерла бы ее, как это произошло с предыдущими моделями, — сухо проговорил Глебов. — Я повинен в том, что не учел подчиненности вашего сознания перед машиной. Не учел и того, что ваше Я находилось, практически, в небытии. Вы спали. И в конце концов связь вашего сознания с памятью о вас разрывалась, и вы без сожаления отдавали машине свое Я.

Глебов выговорился. Он довел свою догадку до логического осмысления и тотчас же почувствовал неимоверную усталость.

— А что же сейчас?

— Что сейчас? — не сразу отозвался Глебов. Сухов повторял свой вопрос. — А-а, — понимающе протянул Глебов, — сейчас роль машины и обработчика информации я взял на себя.

— Выходит, мы с тобой одно целое? Этакое двухголовое гомо-сапиенс-электрикус? — лукаво поинтересовался Сухов.

Глебов по привычке вскинул голову на собеседника и поспешно снова опустил: Сухова не могло быть перед ним, потому что перед ним находились только блоки с его памятью.

— Электрикус, говоришь? — задумчиво проговорил он. — Что ж, может быть, и электрикус… Да! — спохватился он, — поздравляю тебя с днем рождения!

— С каким же это днем? — иронично переспросил Сухов. — С рождением нового вида?

— Да нет же! С твоим настоящим днем рождения. Сегодня тебе исполнилось 96!

— Я, конечно, не женщина, но тоже па-апрасил бы не уточнять возраст… Хотя… Выходит, я спал почти год? — изумился Сухов.

— Но этот год, как и твои девяносто шесть, — ничто перед твоим бессмертием! — с пафосом проговорил Глебов.

— Спасибо, утешил. На девяносто седьмом Кащеем сделал… — Сухов оставался таким же ироничным и даже немного брюзгой, каким был при жизни… Впрочем, ему не подходит определение его сущности в прошедшем времени. Он мыслит, чувствует, переживает, следовательно — живет.


БЕСКОНЕЧНОСТЬ ДЛИТСЯ ГОД | Румбы фантастики | Командировка