home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Интерлюдия

Демократическая Республика Афганистан, 1988 год. Дмитрий Захаров. Первый бой

Горы были светло-коричневого цвета, без единого пятнышка зелени, выжженные солнцем, казалось, на добрый метр вглубь. Безжизненная горная страна от горизонта до горизонта, миллионы лет назад бывшая дном Мирового океана. Скудная цветовая гамма от светло-желтого до темно-коричневого. И – всё. Других цветов тут попросту не было, разве что, когда поднимался «афганец» [11], всё видимое пространство на добрую неделю заволакивала серая пелена…

Плохие, одним словом, горы, злые. Опасные.

И совсем не похожие на горы Южного берега Крыма, куда они ходили десятиклассниками в поход. С тех пор еще и двух лет не прошло, а кажется, будто минула целая вечность…

Те горы были совсем иными – влажными, укрытыми от солнечного безумия плотным покровом девственных лесов Ялтинского заповедника, добрыми. Покрытые пышной растительностью склоны перемежались крутыми известняковыми скалами и рассекались тенистыми распадками. Там шумели по проторенным веками руслам, перекатывая и шлифуя и без того идеальной формы камни, ручьи с ледяной водой; там шелестел листвой исполинских буков налетающий с моря бриз; там хорошая девочка Танька приносила к палатке закопченный котелок со сдобренной тушенкой гречневой кашей, спрашивая: «Димка, давай из одного покушаем? Я снова где-то свою ложку посеяла, а у тебя есть»…

И они ели обжигающую кашу, передавая друг другу одну на двоих алюминиевую ложку, переглядывались и отчего-то периодически прыскали от смеха. А потом Таня, отчаянно смущаясь, сказала, что нужно помыть посуду, иначе к утру остатки каши засохнут и будет не отскрести, и руководитель группы снова отчитает ее перед всеми ребятами. Но она боится идти к ручью одна, потому что темно и страшно, а батарейки в ее фонарике уже почти сели, а девчонки уже наверняка помыли свою посуду и ушли спать, а она с детства боится заблудиться, а идти совсем недалеко, а классная и физрук уже, сто пудов, спят, а… и еще с десяток никому уже не нужных «а», понятных лишь им двоим.

В эту ночь вся Вселенная, бесстыдно подсматривающая за молодыми людьми мириадами звездных глаз, принадлежала только им. Только им – и больше никому. Поскольку то, что бывает впервые, бывает только один раз и уже никогда не повторится…

…а котелок они так и не помыли.

Не до того было.

И понимающе звенящие струны безымянного горного ручья прибили забытую посудину к замшелому камню, где ее и обнаружили утром смущенно переглядывающиеся молодые люди, повзрослевшие за эту ночь на целую жизнь.

Через три дня класс вернулся в родной город.

А еще через четыре месяца, в начале октября, отгуляв весной последний звонок и скромный по перестроечным, лимонадно-минеральным (шампанское и водку разливали тайком, в туалете и под лестницей запасного выхода, по старой привычке отчаянно боясь военрука), временам выпускной бал, а летом благополучно провалив вступительные экзамены в политехнический, вчерашний десятиклассник Дима Захаров ушел в армию. В прославленные крылатые воздушно-десантные войска. Сперва в отдельный учебный ПДП [12]в Фергане, затем – в Афган, в состав «ограниченного контингента советских войск в Демократической Республике Афганистан».

За все время Таня написала ему только три письма, последнее пришло ровно за два дня до отправки «за речку». Классическое: «прости, я тебя, разумеется, люблю, но ждать не стану. Не обижайся, но писать мне больше не нужно».

Именно в эту ночь прапорщик Махров, тот самый, который «спать не придется», и выбил ему первый в жизни зуб. Не в том смысле, разумеется, что это был его первый зуб, а в том, что раньше ему еще как-то ни разу не совали всерьез кулаком в морду. Хорошим таким кулаком, тяжелым, со сбитыми от постоянных тренировок костяшками и застарелыми мозолями на ладони. Выбил мастерски, с первого удара, даже крови почти не было. А затем припер его к выложенной порядком загаженным, несмотря на старания «молодых», кафелем стене санблока и зло, буквально в три-четыре предложения, объяснил, что он с ним сделает и где он окажется, если не перестанет страдать подобной х…й.

После чего прапорщик, подобрав выбитый в последний момент из Димкиной руки отточенный до бритвенной остроты кухонный нож, которым парень собирался полоснуть по запястью, уволок его в святая святых – каптерку – где налил стакан чистого спирта и заставил выпить залпом. И сам тоже в стороне не остался. Сунув в руки кусок бинта из перевязочного пакета – «утри морду лица, боец, ты советский десантник или хер собачий?» – долго еще поучал, разъясняя в самых что ни на есть народных выражениях, что «девки – они все такие, и нужно им только…».

Самое смешное, но махровское внушение возымело-таки должное действие. И утром страдающий от тяжкого похмелья Захаров с какой-то непостижимой разуму ясностью осознал, что прапорщик был прав. Он – советский десантник. Элита армии, мать ее! И ему доверили… ну, хрен знает, что, но что-то определенно доверили! А Танька – б…дь и потаскуха, его недостойная! Короче, все так, как и говорил вчера порядком захмелевший прапорщик…

А спустя сутки они улетели в Афганистан.

Где горы оказались светло-коричневого цвета, без единого пятнышка зелени, выжженные солнцем и ничуть не похожие на те ласковые и зеленые крымские горы, где Таня приносила к палатке котелок с горячей кашей и просила помочь с мытьем посуды….

– Дрыхнешь, что ль, салага? – в бок болезненно ткнулась кроссовка «замка» Бурунова, и Захаров испуганно вскинулся, хоть и не спал. Так… задумался, глядя на эти самые, трижды долбаные, афганские горы.

– Никак нет, товарищ сержант! Просто это, ну, задумался!

– Ну и дебил, – непонятно, что имея в виду, жизнерадостно сообщил замкомвзвода, присаживаясь рядом по-турецки. Скрежетнул о каменистую землю вытертый до белизны разложенный приклад «АКСа» с вложенным внутрь «ИПП» и обмотанный резиновым жгутом для остановки крови.

– Что, салага, очко-то, поди, играет? Это ж у тебя первый боевой выход, ёптыть?

– Угу… то есть так точно, товарищ сержант, первый! – браво доложил Захаров, сделав попытку подняться на ноги. Бурунов проворно схватил его за ремень, дернул обратно, заставив больно плюхнуться задом в пыль:

– Не, ну точно дебил! Чего дергаешься-то, не в учебке, ёптыть! Здесь немножко война, если ты не заметил, так что запомни, салага: чем ты ближе к земле, тем живее. Понял?

– Так точно.

– Беда с вами. Понаприсылают из Союза всякого говна необученного, а «дедушкам» страдай. Курево-то хоть есть?

– Так точно! – Дмитрий торопливо полез в карман за помятой пачкой «Примы» без фильтра.

Сержант поморщился:

– И всего-то? Ладно, свои имеем. «Дедушке» такое курить впадлу, – и вытащил твердую пачку дорогущих – аж целых восемьдесят копеек в Союзе! – болгарских «БТ». Закурил:

– И харе «такточкать», салага, уши вянут. Тебя в учебке кто дрючил? Селиванов? Или Радиев?

– Не, прапорщик Махров.

– Опа, – Бурунов удивленно взглянул на молодого бойца. – Так ты «махровец», выходит? Ну, тогда, ёптыть, слова насчет говна беру обратно. «Спать не придется» – мужик правильный и учит дельно. Все ж таки четыре года «за речкой» оттарабанил, знает, что бойцу знать нужно, а что можно и похерить. Сильно драл?

– Да не особенно, – пожал плечами Дмитрий. – Как всех. Перед самым выпуском по морде дал, зуб вышиб.

– Ну, это он могёт, – понимающе заржал сержант. – Наверняка ж за дело?

– Угу, за дело. – Захаров отвернулся. Вспоминать, за какое именно «дело», ему совершенно не хотелось.

– Да не тушуйся, салага, не стану я ничего выпытывать, больно нужно, ёптыть. Ладно, сиди, я пройдусь. Только чтоб башка над бруствером ни на сантиметр не торчала, понял? Увижу – второй зуб выбью. Я, конечно, не Махров, но тоже бить умею. Михалыч и научил. Скоро броня с колонной подойдет, и двинем. А пока сиди, жопу о камни массируй.

– Так точ… понял, тарщ сержант.

– Вот и молодца, – замкомвзвода пружинисто поднялся на ноги, подхватив автомат, и зашуршал подошвами разношенных кроссовок, явно импортных, по мелким камешкам, во множестве выстилавшим дно неглубокого окопчика.

Захаров снова взглянул на недалекие горы. Нет, плохие они все-таки, неправильные. Не горы, а так, рельеф местности. Души в них нет, вот что – одни камни…

Колонна пришла в срок: десять пятитонных армейских «наливняков» под прикрытием парочки БМП и трех бронетранспортеров. Солидная «ниточка», обеспечить прохождение которой должны были именно они. Над головой пророкотала боевая пара «крокодилов», отправившись на проверку маршрута. Даже еще не успевший понюхать настоящего боевогопороха Захаров отчего-то сразу понял, что толку от подобного будет мало. Нет, тот порох, чей аромат он в обилии осязал на стрельбище и во время маневров, тоже, разумеется, был настоящим. И в ноздри шибал еще как, особенно, когда ветер дул в рыло. Вот только стрелять приходилось исключительно по ростовым мишеням, а вовсе не по живым людям.

А что до «вертушек»? «Духи» ведь не дураки, чтобы постоянно сидеть вдоль всего пути следования колонны. Выберут место и появятся не раньше, чем наблюдатели засекут поднятую техникой пыль. Ударят – и уйдут, как бывало не раз. Об этом им еще в учебке инструкторы все уши прожужжали: мол, типичная партизанская тактика, засады по ходу движения колонн на заранее не подготовленных позициях. Неожиданная атака, короткий, не более нескольких минут, бой – и скрытный отход. И ищи их потом по горам… А на то, чтобы барражировать над «ниточкой» все время ее следования, ни у какого «двадцать четвертого» горючки банально не хватит. Это если исключить наличие у моджахедов ПЗРК, каковые у них, разумеется, имеются – стараниями, если верить тем же инструкторам, американского империализма и его пакистанских приспешников.

И если колонна не пройдет, по ближайшему кишлаку, разумеется, влупят со всей дури – или теми же самыми «Ми-24», или «Градами», или – если командование расщедрится и захочет преподнести особо эффектный урок – над заданной точкой пройдет звено фронтовых бомбардировщиков, после чего внизу уж и вовсе ничего не останется, только оплавленные камни и тухлая вонь сгоревшей взрывчатки. Или химически-резкая, если шарахнут напалмом… хотя, конечно, мы это американское изобретение времен вьетнамской войны и не применяем, разумеется, о чем им неоднократно говорилось на инструктажах…

Торопливо погрузились на броню. Захарову – как и остальным «молодым» – достались, ясное дело, самые непрезентабельные места. Да и подложить под задницу что-нибудь мягкое никто из них не догадался, так что к концу маршрута новички сидеть нормально уже не могли, уж больно разнились ложащиеся под гусеницы бээмпэ и колеса бронетранспортеров горные дороги Афгана с раскатанными колеями полигона в Фергане.

Но доехали. Несмотря на мрачное настроение комроты и сосредоточенные лица водителей бензовозов, их даже ни разу не обстреляли. То ли просто повезло, то ли виной тому оказались «вертушки», трижды за все время движения колонны все ж таки проходившие, рассыпая дымные звездочки тепловых ловушек, на бреющем над дорогой, но факт оставался фактом – они добрались без потерь и боестолкновений. Чему, очень похоже, удивились все – кроме, разумеется, «молодых» десантников, пока мало что понимающих в окружающей их действительности афганской войны. Случайно подслушанный Дмитрием разговор комроты с незнакомым майором из числа встречающих ничего не прояснил:

– Странно, Палыч. А ведь должны были клюнуть, обязаны были!

– А вот хер их поймет, должны не должны… Не клюнули – значит, не клюнули. Или у них другая задача. А может, просто разведка просрала. Счас колонна пойдет в город, а ты своих веди на точку. Там пацанов уж давно сменять пора, но дня три на притирку дам. Пусть передают, что еще не про…любили. Посидят с недельку, опыта наберутся. Потом возвращай молодняк, вертушку пришлю. Ясненько?

– Обижаешь, майор, конечно, понимаю. Сделаем все в лучшем виде.

– Вот и давай, делай. В Союзе что?

– А в Союзе, знаешь ли, такая х…ня творится, что без поллитры и не разобраться! Не поверишь, но Горбач…

Самую интересную часть разговора, которую Захарову, что называется, до усрачки хотелось услышать, самым наглым образом пресек замком Бурунов:

– Салага, снова херней маешься, ёптыть?! А ну бегом к бойцам, скоро жрать дадут. И не отсвечивай мне до отбоя, – помедлив, сержант ухватил его за предплечье, болезненно сжав бицепс стальными пальцами:

– И это, молодой. Если чего слышал, ёптыть, – так при себе держи, понял?

– Понял, тарщ сержант, – выдавил Дмитрий, морщась от боли в стиснутой мышце.

– Вот и ладненько, – замкомвзвода, явно, на правах допущенного, без доклада шагнул под выбеленный афганским солнцем брезентовый тент.

Подхватив автомат, Дмитрий торопливо убрался к товарищам, гадая на ходу, что за неведомая «хуйня» творится на Родине и что такого неожиданного мог сделать Генеральный Секретарь ЦК КПСС Михаил Сергеевич Горбачев. Ну, в смысле, такого неожиданного, что это станет обсуждать комроты аж с целым майором…

Колонна благополучно убыла в сторону города, названия которого Дмитрий не запомнил, а их снова погрузили на броню и еще с пару часов трясли, до той самой неведомой «точки». Которая оказалась одним из дальних блокпостов – пара сооруженных из местного камня строений, окруженные сетью неглубоких окопов, брустверы которых были выложены тем же самым камнем. Порядком озверевшие от одиночества «старички» встретили прибытие «молодых» на ура: хоть какое-то разнообразие, плюс – почта и новости, плюс – еда и, разумеется, выпивка (как без этого, Бурунов лично выгрузил из командирской бээмпэшки две стандартные канистры с чем-то жидким, но явно, что не солярой или бензином. Уж больно восторженно воспринимали появление емкостей старослужащие бойцы).

Пополнение разместили вместе с гарнизоном блокпоста в одном из строений: во втором, как выяснилось, находился склад оружия и продуктов. Десантники побросали сидоры и спальники на места, которые им предстояло занимать следующую неделю, и в не слишком большом помещении мгновенно стало тесно. Впрочем, к удивлению Захарова, «дедушки» отнеслись к ним, словно к равным, безропотно освободив чуть ли не лучшие места. После учебки, наполненной передаваемыми «по страшному секрету» слухами о царящих «за речкой» нравах, это казалось странным.

Вечером, когда бойцы уселись ужинать, Захаров, приняв полкружки неразбавленного спирта, не выдержал и задал волнующий его вопрос одному из старослужащих. Здоровенный десантник с сержантскими лычками на видавшей виды «афганке» и уродливым шрамом через всю щеку несколько секунд задумчиво молчал, затем несильно хлопнул Дмитрия по плечу:

– Вот посидите тут с недельку, потом на пару боевых сходите – и сам поймешь, салага. Душманская пуля никакой разницы не делает, что дембеля, что салабона одинаково убивает. И мина тоже. Перед смертью все равны, и потому в бою нужно быть одной командой. Здесь не Союз, пацаны, здесь все по-настоящему. Скоро сами почувствуете. Вот завтра все вместе в кишлак скатаемся, у нас как раз плановая зачистка, там и поймете. А пока – пей, салага, пей, коль дают. Чтобы страшно не было.

И, мгновенно потеряв к Захарову интерес, вернулся с прерванному разговору с кем-то из товарищей.

А сидящий в углу сержант Бурунов негромко буркнул:

– «Тротил» верно говорит, ёптыть, скоро сам поймешь, почему мы тут все равные. Если ты товарища не прикроешь, шансов у него – ноль. Как и у тебя. Привыкай, салага, тут все равные, что «молодые», что дембеля, ёптыть. Нет, некоторые, конечно, чутка равнее, – и под смех товарищей он отобрал у кого-то из окосевших салаг недопитую кружку, одним движением влив содержимое в рот. Закусив, сержант вытащил сигарету и вынес вердикт:

– Всё, молодым – спать! Насчет завтра не шутка. С утречка выдвигаемся к кишлаку, ёптыть, так что все должны быть в форме. А мы с «дедушками» пока прикинем хер к носу насчет завтра. Отбой!

Вновь прибывшие, вполголоса ропща, расползлись по спальным местам. Заснул Захаров, несмотря на обилие новых впечатлений, едва лишь коснувшись щекой свернутого в несколько раз бушлата, заменявшего подушку. И тут же, словно и не спал, очнулся оттого, что его настойчиво тряс за плечо Бурунов:

– Подъем, салага, Родина зовет. Со страшной силой. Давай-давай, ёптыть, поднимайся. Через сорок минут вам выдвигаться, так что не тормози. Понял, нет?

– Так точно, понял, тарщ сержант, – Захаров подорвался со спальника – и тут же опустился обратно, когда тяжелая рука сержанта легла на плечо:

– Первое правило, салага: что б ни случилось, не шухерись. Дерганых и торопливых первая пуля ждет. Так что давай, поднимайся, хавай по-быстрому – и вперед. Это понятно?

– Так точно!

– Вот и здорово, ёптыть. Ты, гляжу, парень расторопный, так что пригляди за своими, мне некогда. Как будете готовы, стройтесь позади казармы, «Тротил» вас оприходует. Тоже ясно? Все, давай, некогда мне. Удачи, салага! – сержант с размаху хлопнул его по плечу. – Смотри, не подведи «махровцев»! А то, так и знай, вернусь в Союз – лично «спать не придется» пожалуюсь! Скажу, что совсем хреново стал пацанов дрючить, ёптыть, лажаются часто! Ну, все, бывай. Я сегодня, ёптыть, обратно на базу – и через недельку на Родину, так что больше не увидимся. Давай, салага, удачи тебе. А «Тротила» слушай, он тоже из наших, из «махровцев», плохого не присоветует, точно говорю. Опытный боец, ёптыть. И комроты тоже слушай, старлей хоть и неразговорчивый, но командир отличный. Главное, не спрашивай, ёптыть, отчего он говорить не любит. Захочет, сам расскажет, хотя вряд ли…

Больше Дмитрий сержанта Бурунова не видел. Спустя месяц он случайно узнал, что борт, на котором сержант возвращался домой, получил в двигатель «Стингер» и рухнул где-то в горах Гиндукуша, в районе, полностью контролируемом моджахедами под руководством одного из наиболее жестоких полевых командиров, никогда не бравшего пленных. Искать разбившийся «Ан» даже не стали, поскольку выживших быть просто не могло, а бессмысленно гробить бойцов командование не хотело: наблюдатели подтверждали, что рухнувший с полукилометра самолет при падении взорвался. Поднятые с аэродрома вертушки, как водится, старательно перепахали НАРами все рассекреченные позиции душманов, но был ли от этого толк, никто так и не узнал.

Уже возвращаясь в Союз, Захаров разговорился с одним из сослуживцев сержанта, рассказавшим, что Семен Бурунов был кавалером ордена Красной Звезды и нескольких медалей, а посмертно получил и вторую «Звездочку»…

– Все ясно? – сержант смерил молодняк тяжелым злым взглядом страдающего от похмелья человека. Стоящий позади него комроты, уже в полном боевом снаряжении, молчал, задумчиво глядя куда-то на затянутые облаками горные вершины. – И чтобы никаких провокаций, даже если живыми уйдем, потом отписываться будем, сука, до морковкиного заговенья! Потому тупо заходим в кишлак, отрабатываем нужные дома и уходим. Если нам окажут огневое сопротивление, начинаем воевать, но исключительно оборонительно. Для «молодых» поясню: «оборонительно» – значит отбиваемся и быстро валим оттуда. Или еще проще: хоть один выстрел – гасим стрелявшего и как можно скорее сваливаем на фиг. Остальное не наша забота, если командование решит послать «вертушки» – их проблемы. Хотя и наши тоже, поскольку «духи» тогда точно будут мстить. Если останется, кому. Пока все ясно?

Поморщившись, «Тротил» переспросил:

– Я чего-то недопонял? Так понятно или где?

«Молодые» нестройно гаркнули, что, мол, понятно. Покривившись, сержант кивнул:

– Ну, и хрен с вами. Выходим через час. Соответственно, через полтора мы на месте. Да, и еще кое-что. Не знаю, рассказывали ли об этом в Союзе, но здесь оружие есть практически у всех. Потому и стрелять в вас может кто угодно, женщина, старик, даже подросток. Высунут ствол из-за дувала – и пальнут, – уловив на лицах бойцов непонимание, сержант, снова поморщившись, пояснил:

– Дувал – это такой местный глинобитный забор. Гадкая штука, сквозь него ничего не разглядишь, а пули его не на раз и прошибают, разве что пулеметные. А чтоб в спину пальнуть, много ума не нужно. Так что, если что, лучше сразу гранатами. Поэтому максимум внимания, особенно на мелкие детали. Никаких самостоятельных действий не предпринимать, если чего заметили, сразу маякуете мне или ротному. Ну, вот так примерно…

– Тарщ сержант, – подал голос кто-то из новоприбывших. – Можно вопрос?

– Можно, – поморщился тот. – Только быстро и по существу. Чего?

– А «броня» будет?

– …уйня будет, – лаконично ответил тот, пожав могучими плечами. – Тут не больше пары километров, так что на «пешкарусе» доедем. Опять же, хоть окрестности осмотрите, вам полезно будет. У нас тут красиво, аж до тошноты. Еще вопросы?

– Никак нет, – стушевался десантник.

– Вот и здорово. Еще раз напоминаю: тут не учебка и не Союз. Снарягу и боекомплекты проверяем перед выходом. Инструкторов, чтоб над вами стояли и в затылок дышали, нету. Кто лажается – первым летит к папке с мамкой на Родину. В цинке. Остальные вернутся живыми. Если повезет. Все, сорок минут до выхода, время тикает. Разойтись…

Ничем особенным кишлак Захарова не удивил. Просто небольшая, в два десятка дворов местная деревня. Глинобитные заборы-дувалы и приземистые дома все из того же материала. Кривые грязные улочки, обрамленные по бокам неглубокими сточными канавами. Центральная площадь с мечетью и рынком, ныне пустым. Собственно, и всё….

И небольшой отряд «шурави», за какой-то надобностью вышагивающий по главной улице кишлака.

Первым, наперевес с «ПКМ», шествовал гориллоподобный «Тротил», за ним, прикрывая фланги, еще двое «дедушек» с автоматами и комроты. Следом двигались с интересом оглядывающиеся «молодые», а замыкал шествие еще один из дембелей со вторым пулеметом в руках. Перекрещенные на могучей груди поверх бронежилета патронные ленты делали его похожим на революционного матроса времен Гражданской войны, что не могло не вызвать улыбки. Вот только улыбаться никому отчего-то не хотелось.

Дмитрий шел крайним слева, негромко хрустя попадающими под подошвы берцев камешками, и сжимал в потных руках новенький «АКС» с необтертым воронением. Еще в учебке он узнал, что опытные бойцы запихивают в рамочный приклад ИПП и фиксируют его жгутом для остановки кровотечения, но как именно это сделать, не знал. И сейчас размышлял над вопросом, как бы осторожно выспросить у «старичков», как правильно? Выглядеть лохом не хотелось. А «Тротил», после короткого напутствия сержанта Бурунова, выглядел в его глазах едва ли недосягаемым авторитетом: только спроси – и сразу, как минимум, на «губу». Хотя откуда в этой всеми забытой глуши гауптвахта? Даже не смешно…

Вот и приходилось идти, сжимая верный «калаш» с разложенным прикладом, и размышлять о том, как бы поскорее перейти в разряд ветеранов. Интересно, что, согласно местным реалиям, для этого нужно? Завалить какого-нибудь духа? Или…

Додумать мысль Захаров не успел: маленький отряд, повинуясь команде старшего лейтенанта, остановился возле ничем не примечательного двора. Бойцы рассредоточились вдоль улочки, по команде сержанта опускаясь на колено и вскидывая оружие. «Тротил» вместе с незнакомым Дмитрию десантником из числа старослужащих заняли позицию по обе стороны рассохшейся калитки, грубо сколоченной из потемневших от времени досок. Удар прикладом – и незапертая дверца распахнулась вовнутрь, негромко стукнув о забор. Обменявшись взглядами, бойцы слаженно рванули в глубь двора. Несколько секунд ничего не происходило, затем из-за полутораметрового забора-дувала донеслись крики и какой-то неопределяемый шум – вроде бы что-то упало и рассыпалось. Спустя еще пару минут из калитки показался сержант, неопределенно пожавший плечами в ответ на взгляд комроты. В руках десантник держал видавший виды «АК» калибром семь-шестьдесят-два и полупустую патронную цинку.

– Пусто, лейтенант. – «Тротил» перевернул цинк над сточной канавой, высыпая патроны в липкую грязь. Отправив следом и опустевшую жестянку, десантник докончил, закинув на плечо ремень трофейного автомата:

– Ушел наш Ахмед гулять, на рассвете еще, так что, подозреваю, остальных можно и не искать. То ли предупредил кто, то ли сами с места сорвались. Чего делаем, Николаич?

Комроты размышлял недолго:

– Проверим для очистки совести еще один дом и сваливаем. Если и там пусто, значит, искать беспонтово, ушли духи. Ближайшие пару ночей будем ждать в гости, наверняка наведаются, так что спать придется вполглаза. Всё, двинули, бойцы. Вон тот двор, где дерево над забором. Ты и ты, – палец комроты поочередно указал на Захарова и стоящего рядом с ним Толика Савина, с которым они сдружились еще в лагере под Ферганой. Как известно, противоположные полюса магнита притягивают друг друга, и немногословный сибиряк легко сошелся с шумным одесским парнем. После отбоя первый рассказывал другу о величественной бескрайней тайге, полноводных реках и охотничьих заимках, второй – о никогда не засыпающем море и шуме портового города, просыпающегося, согласно известной песне, «с первым трамваем». Один никогда не видел тайги, второй – моря. Вот такой вот союз, намертво скрепленный договором «сразу после дембеля и возвращения в Союз съездить друг к другу в гости». Да и выматывающие силы и нервы тяготы учебки оказалось куда проще делить на двоих, нежели тащить поодиночке. Когда же формировали отправляемую «за речку» роту, командование здраво рассудило, что нет смысла разбрасывать сдружившихся парней по разным подразделениям. Кроме того, страшный прапорщик Махров указал в характеристике, что бойцов желательно оставить служить в одной роте…

– Останьтесь здесь, если что, прикроете. За улицей присматривайте, в обе стороны. Глаза разуть, оружие к бою. Лажанетесь – песец обоим, буду не по-детски дрючить до самого дембеля! Если доживете. Все, ушел, – и попылил разношенными кроссовками к ушедшему вперед отряду.

Переглянувшись с пожавшим плечами товарищем, Захаров опустился на колено, готовясь к возможной стрельбе. Савин сделал то же самое, направив ствол автомата вдоль противоположного отрезка улицы. Ну, и чего комроты так психует? Сам же сказал, что моджахеды куда-то ушли. Так и чего дергаться? Кишлак как кишлак, наверняка одни старики да бабы с детьми. Нет, насчет того, что тут оружия – что собак нерезаных, оно наверняка верно, но это ж не значит, что по ним обязательно станут стрелять…

Размышляя подобным образом, Дмитрий едва не пропустил то, о чем, нужно полагать, и предупреждал лейтенант: расположенная метрах в десяти калитка со скрипом распахнулась, и на улочку неторопливо выбрался затянутый в поношенный халат старик в надвинутой по самые брови чалме. В руке он держал корявый посох, за собой тащил столь же скрипучую, что и калитка, тележку с помятым алюминиевым бидоном литров на тридцать. В Союзе в таких, кажется, молоко с ферм возили. Хотя Дмитрий, как типично городской житель, мог и ошибаться. Но похоже. Словно в кино про очередной передовой колхоз-миллионер, выигравший соцсоревнование по надоям и сданному зерну.

Остановившись в нескольких метрах от десантников, старик что-то негромко (и непонятно) произнес, тыкая узловатым пальцем в парней. Не дождавшись ответа, покачал бородатой головой и потянул свою ношу дальше, тарахтя жестяными колесами по дорожным колдобинам. Захаров, обменявшись коротким взглядом с Толяном, судорожно сглотнул, сильнее стискивая внезапно вспотевшими руками пистолетную рукоять и цевье «АКСа». Безопасно-то, может, и безопасно, но стремновато как-то. И чего, спрашивается, этот дед именно сейчас вылез?

Повернув голову, Дмитрий взглянул в сторону основного отряда, тоже заметившего подозрительного аборигена, как ни в чем не бывало катящего в их сторону свою скрипучую таратайку. Комроты сделал шаг навстречу, выставив перед собой раскрытую ладонь, и что-то коротко крикнул, судя по всему, на местном языке – как бишь его, фарси, что ли? Наверняка нечто вроде «стой» или «назад». Старик, не обратив на лейтенанта ни малейшего внимания, невозмутимо прошествовал дальше, заставив того отступить в сторону.

Ну, да и фиг с ним. Не больно-то и интересно, пускай ротный сам разбирается, ему всяко виднее. Проводив видимую сквозь прорезь прицела затянутую драным халатом спину дехканина – и как им не жарко-то?! – Захаров начал оборачиваться обратно. Вовремя: из калитки того двора, откуда несколькими минутами назад выкатил свою тачку старик, выметнулись три фигуры. Эти на мирных крестьян похожи были разве что одеждой: у каждого автомат, а у одного еще и гранатомет, до боли знакомый «РПГ-7В». А расстояние между ними и впавшим в кратковременный ступор десантником составляло едва ли метров пятнадцать, вряд ли больше…

Стрелять они, впрочем, начали практически одновременно: боевики, когда достигли середины узкой улочки, а Захаров – едва сведенный судорогой страха палец вытянул до конца слабину спускового крючка. Автомат привычно задергался в руках, выплевывая облаченную в латунную рубашку смерть, однако первая очередь пошла куда-то вверх, над головами атакующего противника, свинцовым жгутом пройдясь по верху забора на противоположной стороне. Выбитые пулями пыльные султанчики раскрошенной глины еще не успели опасть, как Дмитрий скорректировал прицел, судорожно дернув задравшийся ствол вниз… в результате чего вторая очередь вспорола утрамбованную почву в метре от духов. Откуда-то из-за плеча резанула очередь Савина, куда как более прицельная, и один из моджахедов, охнув, переломился в пояснице, роняя оружие и валясь на дорогу.

И в этот миг со стороны ушедшего вперед отряда тоже загрохотали автоматные очереди. Одна, другая… гулкий разрыв наступательной гранаты, следом еще один… снова очереди, как экономные, серией по три, так и длинные, чуть ли не в половину магазина. Шелестящий звук стартовавшей ракеты и глухой хлопок сработавшего боеприпаса – и снова стрельба.

Утвердив в ходящих ходуном руках «калашников», Дмитрий наконец дал первую в этом бою (и своей жизни) прицельную очередь – и вскинувший на плечо гранатомет боевик несколько раз дернулся, валясь набок и боком сползая в сточную канаву. Третий, полоснув «от бедра» вдоль улицы, рванулся, было, обратно к дувалу, но получил в спину несколько прилетевших со стороны Толяна пуль и затих под забором, судорожно подергивая ногами. Похоже, позвоночник перебило.

Дмитрий оглянулся. Товарищ-сибиряк медленно оседал в пыль, роняя автомат. Лицо Толика выражало безмерное удивление, а грудь перечеркивали три темные пулевые отметины, пришедшиеся чуть повыше набитой запасными магазинами разгрузки и отчего-то особенно заметные на фоне горчичной ткани новенькой «афганки». Захаров успел вовремя, подхватив товарища и опустив его на землю, головой на собственные колени. Его автомат, вопреки всем мыслимым и немыслимым инструкциям, так и остался валяться у ноги, зацепившись ремнем за локтевой сгиб, так что, появись на расстоянии действительного огня еще один «дух» – и смерть оказалась бы неминуемой.

Толян попытался улыбнуться и что-то сказать, но вышла лишь короткая, сопровождаемая булькающим хрипом гримаса. Заполненный кровью из пробитого легкого рот ощерился, и по подбородку потекла алая струйка, скрывающаяся за отворотом куртки. Темные, почти черные пятна пулевых пробоин на груди с каждой секундой расползались, пропитывая хаб, и, казалось, Захаров физически ощущал, как товарища покидает жизнь.

– …хмиммм… ездтьььь… – прохрипел умирающий губами, пузырящимися ярко-розовой пеной судорожно выталкиваемого из разорванных легких воздуха.

– Толян, друг, что, что?! – Дмитрий наклонился над товарищем, вслушиваясь. Отчего-то ему казалось очень, просто немыслимо важным понять, что тот хочет сказать.

– …кх… моихм… схъезддии… скхжии… кккахх… погибхб… обххсщай….

– Обещаю, Толич, обещаю, братуха, съезжу, все путем будет! Ты только держись, херня все это, счас я наркоту кольну, полегчает. Потом перевяжу, – Захаров зашарил по карманам, отыскивая оранжевую коробочку индаптечки. Наконец нашел и, вылущив из ячейки шприц-тюбик с омнопомном, наклонился над товарищем:

– Счас, Толян, счас. Как там нас учили, ты помнишь, а? Вроде в наружную часть бедра? Счас уколю, только эту самую часть бедра найду и уколю, и…

– Успокойся, боец, – на плечо легла чья-то тяжелая рука. – Всё уже, всё…

Судорожно обернувшись, Захаров увидел стоящего над собой «Тротила».

Наклонившись, сержант вытащил из его пальцев шприц-тюбик, с которого Дмитрий так и не снял защитный колпачок.

– Вставай. Помер твой кореш. Вечная память, – наклонившись, десантник нажал указательным и большим пальцами на веки, закрывая тому глаза.

– Н-не… – Захаров решительно потряс головой. – Он живой, вы чего?! Нужно уколоть и перевязать. И в медсанбат на вертушке. Его только немного зацепило. Я сейчас…

– Встать, боец! – внезапно рявкнул сержант, дополняя команду решительным рывком за затрещавший по всем швам воротник и поднимая впавшего в прострацию Дмитрия на ноги.

– На меня, сука, смотреть! Смотришь? Вот и славно. Тебе как, по морде дать, или сам успокоишься? На меня, сказал, смотреть, взгляд не отводить, б…ь!

– Не… не нужно по морде, тарщ сержант. Я… я сам… всё уже…

– Вот и ладно. На, держи спиртяшки, – сержант насильно впихнул ему в руку фляжку с болтающимся на цепочке отвинченным колпачком. – Сделай пару глотков, попустит немного. Иди, посиди вон под забором, мы пока тут закончим.

Убедившись, что «молодой» сделал пару обжегших нёбо глотков, «Тротил» отобрал емкость и побежал к товарищам. Подобрав автомат, Дмитрий автоматически сменил магазин, запихнув пустой в кармашек разгрузки, и на подрагивающих от напряжения ногах двинулся в указанном направлении. Упершись спиной в неровную глиняную поверхность, сполз на землю, бездумно глядя перед собой. В пяти метрах, точно по центру улочки, нелепо вывернув в сторону товарища голову, лежал Савин. Кровь уже остановилась, подсыхая на подбородке и шее темной корочкой, а пробитой пулями, потемневшей на груди «песочки» отсюда видно не было. Сморгнув, Захаров заставил себя отвести взгляд, рассматривая, чем занимаются остальные товарищи. Обзор отсюда был не ахти какой, но все же он увидел, как десантники торопливо стаскивают к ближайшему забору трупы боевиков. Один, два, три… шесть… ого, так они там неслабо повоевать успели, оказывается! Старика с тележкой нигде видно не было, только возле сточной канавы валялся на боку простреленный в нескольких местах бак. Сбежал, что ли? Или… тоже?

Из-за полуразрушенного взрывом дувала лениво курился сизый дымок – туда, видимо, из эрпэгэ и засадили, помнится, он слышал выстрел. Кто-то из десантников, собрав в кучу трофейное оружие, сейчас связывал обрезком альпшнура ремни, собираясь забрать трофеи с собой. Стоящий рядом с радистом комроты, прижав к уху гарнитуру, докладывал о состоявшемся боеконтакте. Все при делах, один он вынужден сидеть и смотреть на погибшего товарища… друга…

С трудом поднявшись на ватные ноги, Захаров закинул на плечо автоматный ремень и побрел в сторону убитых моджахедов. Собрал оружие и запасные магазины, переправил в разгрузку парочку найденных гранат. Напоследок подобрал так и не успевший выстрелить – спасибо Толяну – гранатомет. Поставив «РПГ» на предохранитель, отнес к остальным трофеям. Кумулятивная «ПГ-7ВЛ» хоть и выглядела порядком исцарапанной, местами аж до металла, но наверняка оставалась вполне боеспособной и могла принести немало проблем. Люди – не танки, конечно, но в радиусе пары-тройки метров фугасный эффект от подрыва подобной гранаты оказывался достаточно мощным. Успел бы бородач пальнуть – мало б никому не показалось.

Внезапно один из боевиков – тот, которого срезал своей последней очередью Савин, уже словивший грудью три душманские пули, – дернулся и застонал. Живой, стало быть?!

Моджахед приподнялся, переворачиваясь на бок, и что-то произнес, выворачивая из-под корпуса руку с зажатой в ней оборонительной «фенькой». Захаров на миг замер, прикидывая, что укрыться не удастся – разлет осколков у «Ф-1» достаточно серьезный. Конечно, не двести метров, как любят говорить непрофессионалы, но ему хватит, а, глядишь, и еще кому на излете достанется.

Окровавленные губы врага еще что-то шептали, когда оказавшийся под рукой АКС коротко сплюнул свинцовой строчкой, наискосок пересекшей грудь противника. Резко склонившийся над моджахедом Дмитрий выдрал из его ладони ребристое яйцо оборонительной гранаты – сознание зафиксировало щелчок отскочившей предохранительной скобы и хлопок сработавшего детонатора – и перекинул смертоносную штуковину через ближайший забор. Спустя пару секунд гулко бухнул взрыв, и над дувалом поднялось невесомое облако перемешанной с дымом пыли. И следом – истошный женский визг.

Прежде чем Дмитрий успел что-либо понять, рядом оказался ротный вместе с тремя десантниками из числа старослужащих. Отпихнув его в сторону, они с ходу вышибли калитку и ворвались во двор. Несколько секунд ничего не происходило, затем раздалось несколько автоматных очередей. Спустя еще полминуты из калитки показался лейтенант:

– Все, уходим. Здесь закончили. «Двухсотого» – на носилки, трофеев не оставлять. По дороге сбросим где-нибудь.

Остановившись напротив Дмитрия, он несколько секунд молчал, затем в сердцах буркнул, дернув щекой:

– Не мог, салага, гранату в другую сторону отбросить? Эх, блин…

– А… что там?

– Неважно. Тебя всяко не касается. «Тротил», готов? Остальные? Добро. Все, уходим.

И снова обернулся к Захарову:

– Трофеи сам попрешь, ясно? В наказание. Три минуты – и нас тут нет…

…Что оказалось за тем дувалом, куда Дмитрий выбросил взведенную моджахедом гранату, он так и не узнал. Но к концу недели, за сутки до смены, на блокпост была совершена массированная атака боевиков. Моджахеды, словно обкурившись – впрочем, возможно, так и было – перли напролом и, если б не старослужащие и комроты, похоже, предвидевший нечто подобное и заранее приказавший усилить минные поля вокруг блокпоста, выдержать напор вряд ли бы удалось.

Отбились десантники практически чудом: когда уже подходили к концу боеприпасы и казалось, что спасения нет, пришли вертушки, «НУРами» перемешавшие с землей все подступы к базе.

А еще через несколько часов за десантниками пришла «броня». Неизвестно, отчего командование приняло именно такое решение, но, заминировав территорию блокпоста, десантники погрузили на БМП и «бэтээры» уцелевшее имущество и пятерых «двухсотых» – и навсегда ушли с этого перевала…


Глава 6 | Кровь танкистов | Глава 7