home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 9

Подмосковье, спецобъект «110-7». Василий Краснов, недалекое будущее

Дорога от аэропорта ничем особенным Василию не запомнилась: дорога, как дорога. Не хуже других – и не лучше; в конце концов буквально вчера он и сам ухитрился посидеть за баранкой автомобиля, так что мог считать себя почти что опытным шофером. Конечно, там, в его времени, дороги были совсем иными. Да и какие на войне дороги – одни направления, числящиеся дорогами исключительно на штабных картах! Или разъезженная до полного изумления грунтовка, в заполненных мутной жижей колеях которой по весне вязли даже танки, или лежневка, выстланная измочаленными траками бревнами.

Впрочем, полковничья «Волга» показалась измученному перелетом танкисту излишне комфортной и мягкой, и уже спустя полчаса его нещадно укачало. Наверное, его укачало б и в роскошном лимузине покойного Карася, но необходимость как можно скорей доставить раненую девушку в больницу сработала куда лучше всяких мятных леденцов. В тот раз организм попросту не разменивался на всякие мелочи, вроде «морской болезни», зато сейчас, когда напряжение схлынуло, решил сполна отомстить хозяину.

Бросивший пару коротких взглядов на побелевшее лицо Краснова, полковник негромко предложил:

– Лейтенант, ты это, не геройствуй. Если совсем хреново, скажи, мы притормозим и подождем, пока ты до кустиков сбегаешь. Так как?

Ощутивший, как предательски запылали щеки, Краснов упрямо помотал головой:

– Нормально, тарщ полковник. Просто мутит немного после самолета. Долго нам еще?

– Скоро уж приедем. – Логинов протянул лейтенанту початую бутылку минералки. – Держи, танкист. Пей маленькими глотками. И давай без дуростей, ладно? Почувствуешь, что подперло, так и говори. И окошко открой, пусть ветерок обдувает, вон там кнопка на поручне, справа от тебя.

Доехали, впрочем, без эксцессов и остановок. На въезде их не досматривали, просто распахнули перед машиной не какой-нибудь там шлагбаум, а полноценные металлические ворота, еще и увенчанные поверху спиралями колючей проволоки, зловеще отблескивавшими в свете фонарей. Глядя на невиданную в его времени «колючку», Василий представил, что станет с идущим в атаку немцем, ежели он с ходу запутается в этих переплетенных кольцах – и впечатлился [15]. .

Стоящий со стороны водителя охранник в камуфляже и бронежилете, откинув за спину короткий автомат, заглянул в салон, подсвечивая себе небольшим фонариком, и, узнав сидящего на переднем сиденье полковника, козырнул, отступая в сторону. Машина въехала на территорию и, покружив несколько минут по узким внутренним дорожкам, затормозила возле двухэтажного здания.

– Вылезай, танкист, – весело скомандовал Логинов, первым покидая авто. – Вот мы и дома. Ну, что, пошли поселяться? Думаю, часика три у тебя на поспать есть, – полковник, не скрываясь, зевнул. – Я б и сам минуток на сто двадцать подушку придавил, да служба зовет. Со страшной силой.

Краснов взглянул на посветлевшее на востоке небо, видимое над темными верхушками деревьев:

– Рассвет скоро. Может, и ложиться не стоит?

– Я тебе дам, не стоит! А ну марш спать! Это приказ, Краснов. Вадик, проводи лейтенанта в комнату, – последнее относилось к водителю. – Только быстренько, одна нога здесь, другая тоже здесь. У нас еще дел куча. А ты, Василий, постарайся выспаться, я не шучу. Утром за тобой зайдут. Да, кстати, держи вот, – полковник протянул ему незнакомый мобильник, явно и не его собственный, и не трофейный. – В памяти только один номер забит, мой. Если вдруг что-то срочное, наберешь. Все, бегом спать!

Несмотря на полученный приказ, прежде чем лечь, Василий принял душ. Конечно, на фронте он порой обходился без бани и по месяцу, и дольше – всякое бывало; главное, вшей не подхватить. За гигиеной приходилось следить по мере возможностей: мыльно-рыльные принадлежности имелись у каждого, а найти подходящий ручеек в теплое время года или нагреть в ведерке воды в холодное большой проблемой не было. Ну, или попросту растопить в том же ведре или котелке снег на решетке МТО. Побриться да умыться, размазав по коже пороховую гарь и солярочную копоть – и все, утренний туалет закончен. Как шутили в роте – подробностями поделилась память Краснова – «вот Берлин возьмем, там и устроим банно-прачечный день, прямо внутри Рейхстага».

Но сейчас, в этом мире и в этом времени, ходить грязным как-то не хотелось. Посетить душ в комнате отдыха полковника Геманова танкист постеснялся, хоть и видел, что душевая кабинка в санузле имелась. О чем позже, когда они с Олегом Алексеевичем навещали в госпитале Соньку, и пожалел: пока барахтался да перестреливался с бандитами в доме Карася, пропотел капитально. Стыдно было – жуть. Хорошо, хоть девушка ничего не заметила: не до того было, бедняжка едва из наркоза вышла.

С наслаждением стянув многократно пропотевшую футболку, Василий забрался в душ и основательно вымылся. Кран, правда, оказался каким-то странным, ни тебе вентиля с горячей водой, ни с холодной, только какой-то никелированный «клюв». Повозившись несколько минут (сначала из «гусака» попер кипяток, затем, когда слегка ошпаренный танкист излишне резко повернул хромированную штуковину в другую сторону, – холодная вода), Краснов разобрался. Всё оказалось вовсе не сложно: «клюв» был всего лишь банальным смесителем, в зависимости от положения подающим в душ воду требуемой температуры. Завершив мытье потоком бодрящей холодной водички, мамлей досуха растерся обнаружившимся в санузле новехоньким банным полотенцем и неуверенно напялил невиданное ранее одеяние – махровый халат. Наверное, стоило б побриться, щетина на подбородке уже начала ощутимо колоться, однако ничего похожего на бритву в санузле не обнаружилось.

Пригладив перед зеркалом мокрые волосы, оглядел себя. Спасибо, хоть Захаров стригся коротко, по-военному, так что достаточно просто провести пару раз ладонью – и все, прическа готова. Н-да, уж чистый барчук, про которых в школе рассказывали. Учитель истории говорил, помнится, что любили всякие разные баре в подобных халатах по собственным усадьбам расхаживать. Снова взглянув в запотевшее зеркало, танкист усмехнулся: не, на барина он вряд ли похож, мордой лица, как говорится, не вышел! Внешность не та. Самая, что называется, рабоче-крестьянская внешность! А вообще, приятная одёжа, если начистоту, особенно после бани…

Заметив нечто необычное, придвинулся ближе: странно, может, он и ошибся, но седины в короткостриженых волосах вроде бы стало меньше. Да и небольшой шрам на виске как будто стал менее заметным. Припомнив еще кое-что, танкист, иронически хмыкнув – выдумал тоже! – стянул халат с правой руки, оголив ее по локоть – ничего себе, похоже, что и шрам от пулевого ранения на бицепсе изменился! Уменьшился в размерах, что ли, или сгладился? Что еще за хрень? Нет, показалось, наверное. Можно подумать, что он это самое «свое-чужое» тело каждый день в зеркале рассматривал. Вот делать больше нечего, баба он, что ли? Да, нет, точно показалось… просто выспаться нужно, тут полковник на все сто прав. Столько всего за эти дни приключилось, что ему раньше на добрый год жизни б хватило. Даже с учетом войны.

Застирав футболку, трусы и носки, танкист развесил их вместе с полотенцем прямо на дверце душевой кабины – больше оказалось негде – и двинулся в жилую комнату, одну из двух. Несколько минут постоял у раскрытого окна, глядя на темные верхушки деревьев на фоне еще больше посветлевшего неба. Осознание того, что Москва, легендарная столица великой страны, где-то совсем рядом, куда ближе, нежели когда-либо в его жизни, приятно будоражило кровь. Вот ведь, как бывает: всю жизнь мечтал увидеть море и искупаться – свершилось. Ну, не совсем так, правда, как он представлял, но, тем не менее…

Второй заветной мечтой Васьки Краснова лет с семи было побывать в столице. Когда-то он думал, что пройдет по древней брусчатке Красной площади после победы. Пройдет, с искрами вбивая в камни подковки начищенных до зеркального блеска офицерских хромовых сапог. Или проедет на танке, стоя в люке в парадной форме и отдавая честь стоящим на трибуне Мавзолея военачальникам и товарищу Сталину. Наивная мечта, конечно: шансов дожить до Победы у рядового лейтенанта-танкиста было… почти никаких не было, если уж честно.

Однако сейчас мечта имела все шансы исполниться: неужели полковник будет против, чтобы он увидел легендарный город?! Ну, хоть одним глазком? Наверняка не будет. Тут и ехать-то, насколько он понял, меньше часа. Да ему много и не нужно, разве что увидеть Кремль, Красную площадь, Мавзолей, постоять у могилы Иосифа Виссарионовича, пройтись по одному из тех широких проспектов, о которых он столько слышал и видел на фотокарточках. Посетить музей Великой Отечественной, конечно…

Неожиданно сильно захотелось спать, и до кровати, несмотря на взбодривший душ, Василий едва добрел. Сбросив халат прямо на пол, он забрался голышом под простыню (переодеться оказалось просто не во что, сменки-то не было, а его исподнее сохло в санузле) и мгновенно провалился в сон. На сей раз – в отличие от самолета – ему ничего не снилось. Ни Соня, ни война, ни даже Москва.

Стук в дверь раздался неожиданно: казалось, мамлей едва только коснулся щекой подушки – и тут же вскинулся, пробуждаясь и стыдливо натягивая на тело сползшую простыню. Из-за двери донесся молодой женский голос:

– Просыпайтесь, товарищ лейтенант! Приказано разбудить в десять.

– Минутку, – танкист соскочил с кровати и метнулся в санузел, торопливо натягивая еще сырое белье и носки. Еще пара минут ушла на то, чтобы окончательно облачиться в джинсы и зашнуровать кроссовки. Голова немного кружилась, видимо, от недосыпа, но в целом Краснов чувствовал себя вполне сносно – на фронте бывало куда хуже.

Отомкнув защелку, Василий распахнул дверь, с удивлением воззрившись на стоящую в коридоре миловидную девушку. Смущенно улыбнувшись, та сообщила:

– Доброе утро! Простите, что разбудила, но Леонид Львович просил не затягивать.

– Здравствуйте, – пробормотал сбитый с толку мамлей. – Нет, я это… ну, проснулся уже.

– Меня Люда зовут, – представилась девушка. – Давайте, я отведу вас в столовую. Сейчас как раз последняя смена завтракает, если опоздаем, до обеда придется голодать, и Леонид Львович снова станет на меня ругаться. Пошли?

– Конечно, – пожал плечами танкист, автоматически захлопывая за собой дверь. Замок негромко щелкнул, и Краснов неожиданно понял, что ключа у него нет. С другой стороны, и его вещей в комнате не осталось. Да и какие там у него могут быть вещи? Початая пачка сигарет да зажигалка в кармане джинсов – вот и весь его невеликий багаж.

– Идемте, – Люда первой двинулась к лестнице на первый этаж, на ходу пояснив:

– У нас тут питание трехразовое, завтрак, обед и ужин. Есть еще небольшой магазинчик и кафешка, но там особого выбора нет. Так что лучше не опаздывать. Но кормят вкусно, и порции ненормированные.

Не дождавшись от Краснова ответа, девчушка, ничуть не смутившись этим фактом, вновь затараторила. Василий же отчего-то вдруг вспомнил известный плакат, где женщина в косынке прижимает к губам указательный палец: «Не болтай!»

– Леонид Львович говорил, вы какой-то крупный специалист по нашему проекту из Одессы, да? Вы тоже ученый? Военный, наверное, потому и лейтенант?

– Угу, – буркнул Краснов, просто не зная, как себя вести. Раз его представили, как «специалиста по проекту», стало быть, в истинное положение вещей рядовые сотрудники не посвящены. Значит, и ему не стоит языком молоть, а лучше и вовсе помалкивать, на всякий случай и во избежание. Английская разведка, вон, уже засветилась, и кто его знает, какие спецслужбы еще в игре. Американские, например, а то и вовсе немецкие. Так что пусть Люда не обижается, но он лучше помолчит. Так оно всяко надежнее… К счастью, в этот момент они как раз подошли к утопающему в летней зелени уютному строению с надписью «Столовая» над входом, и проблема разрешилась сама собой.

Начавшаяся после плотного завтрака «научная карьера» Краснова оказалась вовсе не такой, как он предполагал. До самого обеда танкист проходил медкомиссию. Кроме рентгена, анализа крови и обследования у терапевта, измерившего давление и выслушавшего легкие и сердце, все остальные процедуры были танкисту незнакомы. Нет, Василий, разумеется, представлял, что за прошедшие годы современная медицинская наука шагнула далеко вперед, но зачем, скажите, нацеплять на голову кучу каких-то проводов (проводивший обследование врач назвал их электродами) или запихивать его, лежащего на подвижной кушетке, в непонятное кольцо, внутри которого нельзя двигаться? МРТ называется. Впрочем, что означает эта аббревиатура, ему так и не объяснили. Еще было УЗИ (тоже не объяснили), окулист и, зачем-то, стоматолог.

После обеда лейтенанта – против его робких ожиданий – тоже в покое не оставили, отправив на обследование к психологам. Кто это такие и чем занимаются, он понятия не имел, но созвучие с «психиатрами» определенно настораживало. Еще сочтут психом контуженым, и что тогда? Как выкручиваться, доказывая, что не верблюд? А ведь и он сам, и Захаров на самом-то деле как раз контуженые! Впрочем, все прошло на удивление спокойно: Краснову показывали всякие донельзя глупые картинки, задавали не менее идиотские вопросы или просили передать своими словами смысл той или иной поговорки. Потом он прошел несколько тестов, что оказалось единственным более-менее интересным. Читаешь вопрос и затем ставишь галочку напротив одного из готовых ответов. Хоть какое-то развлечение после проведенного во власти медиков дня.

Ближе к вечеру танкиста наконец оставили в покое. И даже позволили передвигаться по территории без сопровождения, пояснив, впрочем, что имеется в виду только поход в столовую, и не более того. В качестве пропуска выдали непонятную пластиковую карточку, которую следовало прикрепить к одежде. Карточка, как ему объяснили, одновременно являлась и удостоверением личности, и ключом, отпирающим дверь в его апартаменты, покидать которые после десяти вечера запрещалось: до семи утра на территории действовал комендантский час. О том, что к нему приставлено постоянное наружное наблюдение, Краснов, разумеется, не знал. Логинов же не собирался повторять прошлых ошибок и подстраховался.

Поужинав в знакомой столовой, танкист послушно вернулся в номер. Как открывается дверь, он уже знал – нужно было просто провести карточкой по считывающему устройству, встроенному в стену возле косяка. Привыкший уже ничему не удивляться Василий сделал, как учили, услышав в ответ негромкий щелчок замка. Захлопнув дверь, мамлей, не раздеваясь, вытянулся на кровати, только сейчас неожиданно ощутив, что прилично устал. Вот странно, на фронте порой по несколько суток спать не приходилось, и не просто не спать, а еще и вкалывать на пределе сил, что в бою, что в промежутках, а тут…

Но отдохнуть не удалось: в дверь негромко постучали и, дождавшись разрешения, в комнату вошли двое – незнакомый мужик с ежиком коротких седых волос на голове и старик с тростью в руке и короткой «профессорской» бородкой:

– Добрый вечер, Василий, – первым поздоровался тот, что помоложе.

– Здравия желаю, – Краснов торопливо подорвался с кровати, поочередно пожав протянутые руки.

– Меня зовут Леонид Львович, я один из руководителей проекта «Игра». Собственно, даже не совсем так, поскольку именно я и занимаюсь информационной составляющей всего эксперимента, его основой. По большому счету, как раз я ответственен за ваше здесь присутствие, молодой человек. Надеюсь, вы не в обиде, товарищ младший лейтенант? А это профессор Мякишев, Сергей Николаевич (старик коротко кивнул, пристально вглядываясь в лицо танкиста из-под угрюмо насупленных бровей), в середине восьмидесятых – разработчик ряда экспериментов по перемещению во времени.

– Нет, что за глупости, какие еще обиды! – вскинулся, было, танкист, но ученый лишь примирительно взмахнул рукой:

– Присаживайтесь, молодой человек, и успокойтесь. Наш разговор пока еще впереди, так что не торопите события. Сергей Николаевич, вы тоже присядьте, полагаю, вон в том кресле вам будет удобно. Мне есть о чем рассказать, Василий, но прежде ответьте всего на один вопрос. Если можно, ответьте не задумываясь. Готовы?

– Да, конечно, – пожал плечами танкист, опускаясь обратно на диван – стоять и дальше смысла не было.

– В последнее время вы не ощущаете в себе, гм, никаких изменений? Понимаю, вопрос глупый, но тем не менее? Отвечайте, не задумываясь, Василий. Это важно.

– Нет, – поколебавшись, твердо ответил лейтенант. – Никаких изменений я не ощущаю. Вот, разве что…

– Я вас слушаю? – подавшись вперед, напрягся ученый. – Говорите же?

– Ну… мне сегодня показалось, что седых волос стало меньше. И шрамы вроде того, ну, рассасываться, что ли, начали. Один вот, – Краснов коснулся виска. – А второй на плече, под футболкой не заметно. Еще один на боку есть, но его трудно рассмотреть. Глупости говорю, да?

– Да нет, возможно, как раз наоборот, – обменявшись с профессором быстрым взглядом, задумчиво протянул Леонид Львович, рассматривая танкиста так, словно впервые его увидел. – Позвольте полюбопытствовать?

– Что? – искренне не понял тот.

– Ну, можно нам с коллегой осмотреть шрамы? Тот, что на руке? Поскольку ваш выдающийся висок я и так прекрасно вижу, – с улыбкой пояснил ученый, отложив в сторону принесенную с собой папку.

– А, вы про это… конечно, товарищ ученый, – Краснов стянул через голову футболку, автоматически взглянув на собственный бицепс – и неожиданно мысленно присвистнул: «Ох, ни хрена ж себе!» Шрам – по сравнению с тем, что он видел утром, – практически полностью исчез, оставив лишь небольшой, светло-коричневый, словно от прививки оспы, след.

– Полагаю, вы и сами заметили изменения, не так ли? – подал голос собеседник.

– Да уж, – пробормотал сбитый с толку мамлей. – Еще утром он был немного больше. А раньше – ну, там, в Одессе, – еще крупнее. Что это за чушь, а, товарищ ученый?

– Отчего же чушь, возможно, что вовсе и не чушь, – Леонид Львович пощупал бицепс и, раскрыв папку, перебрал какие-то бумажки, видимо, результаты сегодняшних исследований. Профессор Мякишев, кряхтя, поднялся на ноги и, постукивая тростью, подошел к мамлею. Внимательно осмотрев шрам, хмыкнул и вернулся на свое место, так и не проронив ни слова.

– Видишь ли, Василий… не против, если я перейду на «ты» (Краснов торопливо кивнул, боясь пропустить что-то важное)? – меня весьма смутили данные сегодняшнего обследования. Захарову, чье тело ты сейчас занимаешь, больше сорока, он прошел войну, имел несколько ранений и контузий и, скажем прямо, частенько злоупотреблял алкоголем и куревом, порой даже весьма серьезно злоупотреблял, однако все внутренние органы у него словно в два раза моложе. Никаких, так сказать, возрастных изменений, ни в печени, ни в легких или сердце, ни в прочих органах. Ну, чтобы ты понял, объясню проще: у меня сложилось впечатление, что ты, попав в его разум, вызвал определенные положительные изменения в теле. Ладно, скажу еще проще: тело Захарова, вне всякого сомнения, омолодилось.

– И что это…

– Что это значит? Понятия не имею, – почти весело докончил за него ученый. – Но это чрезвычайно, просто поразительно интересно!

– Ой ли? – внезапно подал голос Мякишев. Старый ученый сидел, опершись обеими кистями на трость и уперев в них подбородок. – А иную причину подобных изменений вы не рассматриваете, коллега?

– Простите, вы о чем, Сергей Николаевич? – похоже, вопрос и на самом деле застал завотделом врасплох. – Не совсем вас понял.

Оставив вопрос без ответа, профессор внезапно обратился к Василию:

– Молодой человек, насколько я понимаю, эти отметины Захаров получил в Афганистане, не так ли? – голос у Мякишева неожиданно оказался вовсе не стариковским – как и направленный на танкиста взгляд.

– Ну, да, где ж еще. В Афгане Дмитрий и воевал. Уж на что, на что, а на шрамы я нагляделся. Вот эти два – пулевые, а висок, видать, осколком задело, только маленьким совсем. Или крошечным камушком, выбитым пулей из бруствера.

– Еще не догадались? – теперь Сергей Николаевич вновь обращался к коллеге. – Ладно, поясню: а что, если исчезновение шрамов есть следствие того, что в некоем ином варианте нашего настоящего Дмитрий Захаров не попална афганскую войну и, соответственно, не был там ранен?

– Я вас понял, коллега, – излишне поспешно ответил Леонид Львович, указав многозначительным взглядом на заинтересованно прислушивающегося танкиста. – Но полагаю все же, что вы не правы. Допустим, в истории и в самом деле произошли некие незначительные изменения, касающиеся лично Захарова. Но как быть с омолодившимися внутренними органами? Не сходится, коллега. Впрочем, ваша версия, разумеется, достойна существования и требует более подробного обсуждения. Сегодня же мы еще к ней вернемся. А пока, если позволите…

Ученый повернулся к лейтенанту, взглянул в упор:

– Василий, я, собственно, пришел не только по поводу изменений в твоем нынешнем теле. Точнее, совсем не по этому поводу. Скажи, ты готов вернуться в свое время? Насовсем вернуться? А вот теперь можешь сразу не отвечать, сперва подумай. Мне нужен абсолютно точный и, главное, осознанный и честный ответ.

Этого вопроса Василий ждал столько времени. Собственно, с самого первого дня в этом мире ждал. Сначала, когда он только оказался в будущем, Краснов немедленно и не задумавшись ни на долю секунды, закричал бы: «Конечно, готов!» Но тут в его жизни появилась Соня, и думать о возвращении – по крайней мере, немедленном, – стало как-то некогда. Интернет, поразительные исторические сведения, касающиеся прошлого – его прошлого! – новые технологии, почти ежедневное общение с девушкой, в конце концов… да, был момент, был, когда ему стало просто безумно интересно. Он с головой окунулся в пучину новых знаний, жадно их поглощая, поскольку был уверен, что рано или поздно вернется обратно, в родной сорок третий. И уж там, в прошлом-настоящем они, эти самые знания, определенно не будут лишними.

А затем? Ночное море, неожиданное признание девушки – и все, что произошло следом, капитально перевернуло жизнь мамлея Краснова. Думать о том, кто он, зачем он здесь и что делать дальше стало просто некогда. Поскольку Васька вновь попал на войну. И пусть теперь он защищал не всю Родину, а только свою женщину и собственную жизнь, все равно это была война, где в него снова стреляли и где он стрелял в ответ. И убивал. Впрочем, последним его трудно было бы смутить.

И вот сейчас ему задали вопрос, которого он столько ждал – и лейтенант вдруг всерьез задумался, едва ли не с ужасом ощутив, что не знает ответа. Вернуться? Да, как боевой офицер и комсомолец он просто обязан вернуться. А Соня? Ну, что ж, ее придется оставить, расстаться навсегда… точнее, на семь десятков лет. Собственно, это и есть навсегда, поскольку встретиться им будет уже не суждено. Да, он любит ее, как и она – его; любит больше жизни, но что ж поделать, если он здесь, как ни крути, чужой? С другой же стороны… Даже самому себе он ни разу так и не признался, как устал от этой бесконечной войны, начавшейся для него в далеком сорок первом возле начисто сметенной бомбардировками деревеньки со смешным названием Видово. С одной стороны, эти, определенно, паникерские мысли его раздражали, с другой… он знал и еще кое-что. Об этом, впрочем, он и вовсе не хотел даже думать.

Совсем недавно ему тоже начали сниться афганские сны; сны, не имеющие никакого отношения к его разуму, пусть и занимающему чужое тело. Он, грубо говоря, начал ощущать бывшего десантника. Нет, не так, не ощущать – скорее, улавливатьобщий настрой его мыслей. Захаров так и не вернулся со своей войны; не нашел себя здесь, в мирной и приторно-лживой с его точки зрения жизни. Там же, в сорок третьем, он ожил, ощутив себя там, где и хотел очутиться все эти годы. Он вернулся на войну, как-то сразу и навсегда ставшую его войной. Краснов же, хоть всеми силами и пытался гнать прочь эти предательские и мещанские мысли, пожалуй, наоборот, готов был бы остаться в будущем. Нет, он не был дезертиром и не считал себя таковым – он просто передал бы кровавую эстафету своему близнецу, с которым они были повязаны даже не кровью, а сознаниями. Общим прошлым. Единым настоящим. Одними на двоих воспоминаниями.

И еще была Соня…

Взглянув в ответ в глаза ученого, Василий, пожалуй, неожиданно даже для самого себя, вдруг сказал вовсе не то, что собирался:

– Да, я готов, Леонид Львович. Вот только мне бы только хотелось сперва кое с кем попрощаться.


* * * | Кровь танкистов | Глава 10