home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 11

Свем Одиночка замер и прислушался. Там, наверху, ктото был. Этот ктото не выдавал себя ни шорохом, ни дыханием, но Свем знал, что он там.

Запах – вот что указывало на чужака. Едва уловимый запах, который тот оставил совсем недавно, взбираясь на возвышение с северной стороны. Это был очень странный запах – ни на что не похожий. А значит, скорее всего, таил в себе опасность. Впрочем, он был слишком слаб, чтобы сейчас можно было сказать наверняка…

Свем бесшумно сместился на полтора десятка шагов, стараясь встать точно под ветер. Запах усилился. Но теперь Одиночка увидел и следы.

Нет, чужак не взбирался наверх. Он вползал. Трава вон примята характерно, и веточка куста обломана как раз на нужной высоте.

Так далеко от последнего стойбища племени Свем забрался впервые. И вовсе не потому, что плохой стала охота и нужно было искать новые, богатые зверем места. Нет. На этот раз его влекло на восход чувство, которому в языке Свема не было названия. Пожалуй, очень приблизительно его можно было сравнить с любопытством, но только очень приблизительно.

Он и сам не помнил, когда впервые задумался всерьёз над старой, передаваемой из поколения в поколение легендой о том, что гдето далеко на восходе (а может быть, и на юге) есть Великое озеро. Оно такое большое, что противоположный берег можно увидеть, только взобравшись на высокое дерево, да и то в ясную погоду.

На дне озера покоится сверкающая гора из горного хрусталя. Хрустальная гора – так её и называют. Сделана она чужими богами, пришедшими из другого мира. Сами боги давно умерли, но один раз в сто лет гора поднимается из озерных глубин на поверхность, чтобы все увидели, запомнили и передали своим детям и внукам – древняя мощь чужих богов жива и попрежнему смертельна для любого, кто осмелится хотя бы приблизиться к ней на расстояние четвёртой части дневного перехода.

Потому что ещё никто из тех, кто хотел подойти к этой горе ближе, не возвращался обратно.

Свем Одиночка знал цену древним легендам. Рациональное сознание и опыт следопытаохотника ежедневно убеждали его в том, что мир хоть и богат на всякие чудеса и загадки, но большинство из них на поверку оказываются не так уж страшны и вполне поддаются объяснению. Были бы в порядке зрение, слух и нюх. И то особое чувство опасности, которое вырабатывается годами жизни в лесу только у лучших охотников.

А он был лучшим.

Хоть, в отличие от подавляющего большинства соплеменников, и предпочитал охотиться в одиночку и жить на отшибе. За что и получил своё прозвище.

Но время от времени из какихто тайных глубин его сердца всплывало лишающее сна и покоя чувство, для которого у Свема Одиночки не было названия. В такие минуты даже приготовленное на огне свежее мясо казалось невкусным, и глаза безразлично скользили по соблазнительным линиям тела его молодой жены.

Но зато другими, внутренними глазами он видел обширную гладь воды и вздымающуюся над ней высокую – до облаков – сверкающую гору, которую соорудили чужие боги, пришедшие из неведомого мира.

Сладко замирало в груди сердце, охваченное этим странным чувством, и хотелось немедленно вскочить, собраться и уйти на поиски легендарного озера. Но не погибнуть в дальних и опасных странствиях, а найти его, вернуться и рассказать всем, что древняя легенда не врёт. Или врёт. Что, в общемто, не так уж и важно.

Впервые это чувство посетило его ещё ребёнком. Взрослея и мужая, Свем думал, что со временем оно исчезнет из его сердца и перестанет мешать жить.

Но этого не произошло.

То есть какихто три или четыре года назад ему казалось, что это щемящее чувство, которым он никогда и ни с кем не делился (тех, кто вёл себя странно и говорил маловразумительные вещи, в племени не любили, а самых неисправимых и вовсе убивали или изгоняли), действительно покинуло его навсегда. Однако около года назад чувство вернулось. И с такой новой силой, что Свем понял – сопротивляться невозможно.

Или он своими глазами увидит озеро и гору, или умрёт.

Но умирать (особенно от рук своих же) не хотелось. Поэтому Свем заранее стал вести разговоры с вождём о том, что хочет совершить дальнюю разведку. Да, сейчас племя стоит в хорошем месте, на берегу обильной рыбой реки. И зверя в округе тоже хватает. Но что будет через год или даже несколько лет? Так уже случалось – добыча оскудевала, и людям приходилось искать новые места для жизни. Часто оплачивая эти поиски дорогой ценой. Он, Свем Одиночка, предпочитает заранее подготовиться ко всем возможным неприятностям и заранее разведать возможные пути и места обиталища на будущее.

– И чего ты хочешь? – спросил вождь. – Говори прямо.

– Я хочу, чтобы моя жена и дети не голодали, пока меня не будет, – прямо ответил Свем.

– У нас никто не умирает от голодной смерти, – уклончиво сказал вождь.

– Этого мало, – сказал Одиночка. – Я хочу, чтобы еды им хватало, и чтобы это была хорошая еда.

– Как долго тебя не будет? – подумав, спросил вождь.

– Я не знаю точно, – честно сказал охотник. – Может быть, три раза по десять дней. А может быть, и десять раз по десять.

– Десять раз по десять – это очень долго, – сказал вождь.

– Знаю, – сказал Свем. – Но для того, чтобы найти много хороших мест или одно очень хорошее место, требуется время. За всё нужно платить, вождь.

– Знаю, – сказал вождь и глубоко задумался.

Свем терпеливо ждал.

– Хорошо, – сказал наконец вождь. – Я тебя отпускаю. Но если ты не вернёшься через десять по десять дней и ночей, я отдам твою жену другому охотнику. Она у тебя молодая, здоровая и красивая. Так что… охотники найдутся. – Вождь приоткрыл рот и неуверенно рассмеялся, поразившись только что изобретённой им забавной словесной конструкции.

– Десять по десять и ещё два раза по десять, – быстро добавил Свем. – На крайний случай.

– Хорошо, – усмехнулся вождь. – Пусть будет так. Обычно я не торгуюсь, но для тебя сделаю исключение.

Свем отправился в путь.

Случилось это два раза по десять дней назад. А четыре дня назад на восходе солнца Одиночка выбрал самое высокое дерево, которое попалось ему на пути, и, забравшись почти к самой верхушке (пока ветви под его сильным телом не начали опасно гнуться и потрескивать), долго обозревал горизонт на юге и юговостоке.

Он обладал отменным зрением. Лишь трое охотников племени могли разглядеть в зените ночного летнего неба восемь слабеньких звёзд, собранных вместе и составляющих причудливую фигуру, напоминающую бегущего ворха. Большинство же с трудом различали три. Свем видел девять, а особо ясной безлунной ночью и все десять.

И вот три дня назад, ранним утром, на юговостоке, опасно покачиваясь на верхушке дерева, Свем Одиночка разглядел… нечто. Это было похоже на далёкий неподвижный огонь, и Свем не сразу догадался, что это не огонь, а просто восходящее солнце отражается в чёмто большом, гладком и высоком. Это чтото гораздо выше окружающего леса, но находится не близко. В четырёх днях пути. А то и в пяти.

Неужели… Хрустальная гора?

Сердце Свема замерло от сладкого предчувствия. А потом солнце поползло выше, и неподвижный огонь медленно угас. Больше на юговостоке ничего особенного разглядеть было нельзя. Но Свем хорошо запомнил направление, и сбить его с пути теперь было невозможно…

Он ещё раз глубоко и бесшумно втянул ноздрями воздух и прислушался к своим ощущениям. Чужак, несомненно. Но это не животное. Разве что здесь водятся животные, которые ему неизвестны. Нет. Животные вообще так не пахнут. Этот запах чемто напоминает человеческий. Больше того, он напоминает запах женщины. И, кажется, женщина эта ранена. Иначе с чего бы ей ползти?

Свем перехватил копьё поудобнее и осторожно двинулся вверх по следу.

Гдето здесь. Дальше лететь опасно – могут заметить. Очень не хочется получить в грудь заряд из плазменного ружья. Это было бы глупо и несправедливо…

Женька нырнул в полог листвы, словно в море, и через несколько секунд уже стоял на земле.

Значит, ранец оставим и замаскируем возле вот этого приметного дерева, чьи три ствола тянутся вверх из одного корня. Ну и зарубочку, ясен ясень, чтобы потом не ошибиться…

На все про все у него ушло не больше пяти минут, и тут же, как только он выпрямился и сделал шаг назад, критически оглядывая дело рук своих, в нагрудном кармане настойчиво завибрировал «телефон».

Ага, вот меня и хватились. А может быть, даже и обнаружили. Всё равно не вернусь, пусть лучше точное направление дадут.

– Да.

– И что это значит? – Голос Мартина был спокоен и сух.

– Это значит, что нам нужен «язык». И Маша. Но сначала «язык». Потому что «язык» – это информация. Дайте направление.

– Разведчик хренов. Ладно, поздняк метаться, раз такое дело. Потом с тобой разберёмся. Твой план?

– Взять гада. По возможности живым. Меня хорошо учили, Мартин. Не волнуйся.

– Нуну. Только зря не рискуй. Значит, так, твой объект от тебя на югоюго востоке. Расстояние – триста пятьдесят метров. Уже триста пятьдесят пять.

– Понял. Не отключайся и корректируй. Я сам отключусь, когда подберусь ближе.

Это оказалось не очень сложно. Вероятно, киркхуркх не был как следует обучен ходить по лесу. А возможно, в его мире и вовсе не было лесов. Или были, но совсем не такие.

Как бы там ни было, но шуму он производил достаточно, чтобы Женька засёк его первым.

Вот он, красавчик. Вооружён и насторожен. Хотя наверняка устал, потому что не первый час движется по чужому лесу в чужом мире и не встречает явной опасности. А когда опасности нет, долго удерживать внимание на должном уровне трудно… Сбитая Маша уже не в счёт. Нет, лучше не будем рассчитывать на то, что его бдительность притупилась. Себе дороже.

Приём был стар как мир и надёжно проверен многими поколениями разведчиков и диверсантов.

Метко брошенная вперёд и чуть в сторону шишка (то есть этот продолговатый и сухой чешуйчатый плод очень был похож на сосновую шишку) отвлекла внимание пятиглазого ровно на то время, которое потребовалось Женьке, чтобы выскользнуть сзади изза дерева, подпрыгнуть и рукояткой «вальтера» нанести врагу сокрушительный удар по затылку.

Это сон, решила Маша и закрыла глаза. И тут же широко распахнула их снова, одновременно пытаясь вытащить левой здоровой рукой «беретту» из набедренного кармана.

Потому что это был не сон.

Персонажи из сна могут иметь самый причудливый облик и выглядеть сколь угодно реально.

Но они не пахнут.

От этого же склонившегося над ней человеческого существа отчётливо несло мужским потом и звериными шкурами. Что и неудивительно, потому как именно из звериных шкур и состояла его одежда.

Человеческого существа?

Да, это был человек. Мало того – мужчина. Громадный и мускулистый, не меньше двух метров ростом, он наклонился над Машей, левой рукой опираясь на колено, а правой на копьё, и глядел на неё живыми тёмнокарими глазами, в которых светился интерес пополам с лёгкой настороженностью. Его длинные чёрные, давно не мытые волосы были перехвачены на лбу кожаным ремешком, а нижнюю часть лица скрывали густые усы и борода.

Пальцы Маши наконецто ухватили рукоятку «беретты».

Взвести курок, снять с предохранителя… Этот первобытный всё равно ничего не поймёт, а потому и не успеет среагировать. Пуля в сердце – и нет проблем.

– Йух! – сказал первобытный и улыбнулся, обнажая, как ни странно, довольно здоровые и белые зубы. – Тах ка?

«Ух, – перевела про себя Маша, – ты кто?»

И еле сдержала нервный смешок – вот уж действительно интересно работает сознание в минуту смертельной опасности. Вместо того, чтобы отдать руке приказ вытащить пистолет и нажать на спусковой крючок, пытается сделать мгновенный перевод с совершенно незнакомого языка. Абсурд.

А может быть, и не такой уж абсурд.

Гдето она читала об интересном эксперименте. Учёные записали разговоры белых цивилизованных американок, разделили записи на четыре группы (запрет, одобрение, внимание и успокаивание), а затем дали прослушать записи членам небольшого племени в Эквадоре. Племя испокон веков вело первобытный образ жизни и никогда не слышало английской речи.

И что же?

В подавляющем большинстве случаев индейцы совершенно точно определили, к ребёнку или взрослому обращается невидимая им женщина. А также успокаивает она собеседника, злится на него, одобряет или о чёмто просит…

Мда. Ну и как тут стрелять?

– Я – Маша, – сказала Маша, выпуская рукоятку «беретты» и садясь. – А ты кто?

Дальнейшее их общение напомнило ей сцену из какогото прочно забытого фильма о встрече представителей двух отстоящих друг от друга на много тысячелетий и парсеков культур. Впрочем, очень вероятно, что никакого такого фильма она не видела, но так было проще – соотнести нереальность ситуации с чемто хоть и забытым, но в общемто знакомым.

Уже через минуту она знала, что первобытного зовут Свем, а он дважды с видимым удовольствием произнёс: «Машша», осторожно касаясь её лба крепким и грязным указательным пальцем.

Свем явно понимал, что она ранена. Это было видно по тому, как бережно он притронулся к её левой, забранной в импровизированную шину, голени и правому, обмотанному бинтом, плечу, при этом явно чтото спрашивая озабоченным тоном.

– Да, – сказала она. – Нога сломана. И рука тоже… повреждена. Я упала сверху, понимаешь?

– Бух! – Она показала на верхушку ближайшего дерева, потом на землю и следом на ногу и руку. Затем придала лицу грустное и жалостливое выражение и добавила: – Больно. Идти, – она изобразила пальцами левой руки ходьбу, – не могу. – Подогнула средний палец и завалила пальцы набок. – А идти надо. Туда.

И протянула руку в направлении озера.

– Йух! – с энтузиазмом откликнулся Свем и распрямился, оглядываясь по сторонам.

Затем подошёл к высокому, с толстой морщинистой корой, дереву, похлопал по стволу, оглянулся на Машу и показал рукой наверх.

Хочет забраться и разведать дорогу, догадалась Маша. Пусть лезет. Надеюсь, вид Пирамиды его не разочарует. Отсюда она должна хорошо смотреться.

Когда её неожиданный первобытный знакомец спустился с дерева, вид у него был изрядно ошеломлённый.

Ещё бы, подумала Маша, вспоминая своё первое впечатление от Пирамиды. Я и сама тогда обалдела. Что уж говорить о разумном существе, носящем одежду из шкур и пользующемся копьём с кремниевым наконечником. Или это обсидиан? Неважно. Главное, что это явно не металл. Хотя коекто считает, что в каменном веке люди были не глупее нынешних. Вот и проверим. На видто он человек. Хоть и большой. И явно догадывается, что я не из соседнего племени – вон как смотрит. Явно не без почтения. Хотя откуда мне знать, как у них выражается почтение? Может, он не с почтением смотрит, а, наоборот, с вожделением? Фу ты, какие глупости лезут в голову… Хотя лучше пусть лезут сейчас, а не потом, когда поздно будет. И пусть лучше лезут они, чем он. Блин, он же мужчина, в самом деле. Самец. И самец дикий, как ни крути… Ладно, если что, у меня есть моя «беретта». Вряд ли ему знакомо огнестрельное оружие. Выстрела в воздух, думаю, будет достаточно, чтобы отбить любую мужскую охоту…

Свем стоял возле дерева, смотрел на Машшу и старался навести хотя бы подобие порядка в бешеном табуне своих мыслей.

Значит, не врали легенды. Он сам, своими глазами, только что, опять взобравшись на дерево, видел Хрустальную гору. Близко. Очень близко. Не более четверти дневного перехода. И даже меньше. Значит, он уже, скорее всего, перешёл границу, очерченную той же легендой. Границу, за которой Хрустальная гора становилась смертельно опасной. Но Свем не чуял опасности. Наоборот. В гладких сверкающих боках Хрустальной горы отражались небо и солнце, и она была величественна и прекрасна. Прекраснее всего, что Свем видел в своей жизни. А он видел много. От неприступных горных хребтов и бурных рек на севере до бесконечной глади соленой воды на западе. Но такого… При одном взгляде на Хрустальную гору становилось ясно, что она сооружена богами – человеческие руки не в состоянии возвести ничего подобного. Но действительно ли боги в ней живут? Эта огненноволосая женщина в невиданной одежде, которая называет себя забавным именем Машша, что на языке Свема означает «тёплая», явно оттуда, из Хрустальной горы. Но она не богиня – это сразу видно. Богини не ломают ног и не ползают по земле. Правда, следовало признать, что Свем никогда не видел богов и богинь и не мог знать этого наверняка. Отсюда следовал неизбежный вывод, что Машше следовало помочь. Не похоже, чтобы – богиня или нет – она жила одна в Хрустальной горе. И вряд ли её соплеменники – боги или люди – убьют Свема за то, что он доставит раненую домой, к Хрустальной горе. Тем более что он так и так мечтал до неё добраться. А тут такой случай… Скорее его будут благодарить. Он, Свем, уж точно не стал бы убивать, а щедро отблагодарил того, кто помог бы добраться домой его молодой жене, случись той сломать в лесу ногу.

Итак, решено. Он отнесёт Машшу к Хрустальной горе. А там… там посмотрим. В конце концов, Свем лучший охотник племени, и застать его врасплох, а тем более пленить пока ещё никому не удавалось.


Глава 10 | Хранители Вселенной. Дилогия | Глава 12