home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


День св. Клары Ассизской. 11 августа

В звенящем зное августовского полдня по дороге на Оберрайд, к изумлению и восхищению согбенных над колосьями крестьян, на своем маршевом коне гарцевал герр Манфред фон Хохвальд. Сначала верхом на белом испанском жеребце проехал герольд Вольфрам, развевая знамя с гербом Хохвальда и возвещая сборщикам урожая о возвращении герра. За ним следовали пехотинцы, каждый с пикой на плече и шлемом, сверкающим подобно солнцу в мельничном ручье. Затем ехали капитаны и рыцари, потом капеллан Рудольф и наследник Ойген, а после уже сам герр: высокий и величественный, прекрасно сложенный, великолепный в своей накидке поверх доспехов, со шлемом на согнутой в локте одной руке и с поднятой в милостивом приветствии другой.

На яровых полях, ныне обремененных пшеницей, разогнулись от жатвы женщины с серпами в натруженных руках, а мужчины отвернулись от снопов, но едва решались глазеть на процессию. Они замирали, утирали лоб платками или шапками, обменивались нерешительными взглядами, вопросами, предположениями и восклицаниями, пока все — и вилланы, и свободные, мужчины, женщины и дети — не бросились разом к дороге, все прибавляя шаг и приходя во все большее возбуждение, с плеском перебираясь через окаймляющие поля ручьи, возвышая голоса от шепота до крика. Позади них, верхом на возах смотрители кипятились по поводу пропавшего дня, ибо зерно не станет ждать, когда его сожнут. Но и смотрители перед благородной процессией тоже махали колпаками, прежде чем с досадой водрузить их на место.

Отряд пересек долину. Ноги и копыта барабанили по мельничным мосткам; солдаты кричали приветствия своим давно не приголубленным (как они надеялись) милым и женам. Отцы окликали счастливо воротившихся, возмужавших сыновей, матери причитали по выбывшим из рядов мужьям, сыновьям и братьям. Вдоль строя мужчин носились с вытянутыми языками собаки. Сверкнуло в воздухе — то Ойген бросал мелкие монеты собравшимся толпам. Добыча, взятая с мертвых английских рыцарей или полученная в выкуп за уцелевших. Мужчины и женщины ползали в грязи на четвереньках, славя герра за щедрость и пробуя медяки на зуб.

Процессия медленно тянулась к вершине Церковного холма, где ее ожидали Дитрих, Иоахим и Терезия. Дитрих был облачен по случаю в золоченую ризу, но на минорите осталась все та же штопаная ряса, и монах наблюдал за приближающимся герром со смесью осторожности и презрения. Дитрих подумал, что Иоахиму не помешало бы проявить побольше первого и поменьше второго. Подле них в большом смятении и нерешительности щебетали с няней дочери властителя Хохвальда. На лице младшей, Ирмгарды, улыбка сменялась страхом. Отец приехал! Но два года — целая вечность в жизни ребенка, и отец казался почти чужим. Эверард кусал усы с неловкостью человека, оставленного на два года в ответе за владения своего господина. Клаус, который был майером [60] деревни, стоял подле него с безразличием, выдававшим или безмятежную душу, или человека, более уверенного в своих присвоениях.

Замковая стража была выстроена в две шеренги, и, когда герр проезжал между ними, шестнадцать человек в боевом кличе обнажили оружие и с лязгом ударили по металлу доспехов. Даже Дитрих, которому доводилось видеть в городах и столицах намного более великолепные зрелища, был заворожен.

Спешившийся герольд развернул знамя Хохвальда — вепрь под дубом на зеленом поле. Манфред резко осадил коня перед ним, так что тот взмахнул копытами в воздухе. Сборщики урожая, вскарабкавшиеся по склону холма, восторженно приветствовали искусство наездника, но Терезия прошептала:

— Ох, бедное животное, тебя заставили мчаться во весь опор.

Судя по всему, максимальная нагрузка выпала на долю всех участников похода. За бравым видом вояк проглядывали признаки тяжелого перехода. Усталые глаза, истрепанная одежда. Их было меньше, нежели ушедших, среди них появились и незнакомцы — брошенные или отставшие от своих на поле сражения, жадно желающие пристать к господину, который накормил бы их. Готовые ради этого навсегда оставить свои родные края.

Ойген, наследник, соскочил на землю, пошатнулся и схватился за повод коня, чтобы восстановить равновесие. Конь заржал и ударил копытом, выбивая комья земли. Затем Ойген подлетел к стремени герра и подержал, пока Манфред спускался с коня.

Манфред преклонил колено перед Дитрихом; священник положил левую руку на лоб герра и осенил его крестным знамением, возвещая прилюдно благодарность за благополучное возвращение войска домой. Все перекрестились, а Манфред поцеловал его пальцы. Поднимаясь, он сказал Дитриху:

— Я хотел бы немного помолиться в одиночестве.

Дитрих видел морщины вокруг глаз, которых прежде не было, и прибавившиеся седые волосы. Длинное исхудалое лицо выражало печаль. «Эти люди, — подумал Дитрих, — проделали долгий, трудный путь».

Проходя в церковь, герр пожал руки своему управляющему и Клаусу и велел вечером обоим явиться в помещичий дом для отчета. Обеих дочерей он обнял с большим чувством, сняв латные перчатки, чтобы погладить их волосы. Старшая, Кунигунда, засмеялась с удовольствием. Каждого, кого он приветствовал — священника, управляющего, майера и дочерей, — герр изучал с глубокой задумчивостью; и все же это был тот Манфред, которого вот уже два года ждали в полной неизвестности, с тревогой и нетерпением.

Герр остановился на мгновение перед вратами церкви.

— Старая добрая Катерина, — сказал он, проводя рукой по резной фигуре святой и касаясь пальцем ее печальной улыбки. — Были мгновения, Дитрих, когда я думал, что больше никогда не увижу ее.

Взглянув с любопытством на Иоахима, он прошел внутрь. О чем он говорил Господу, о чем молил или за что благодарил, Манфред так никогда и не рассказал.

* * *

Геррен Гоф, господский дом сеньора, размещался на куриальных землях на вершине холма, что высился через долину напротив Церковного, так что феодал и священник взирали на земли вокруг с разных насестов и охраняли народ, его тело и душу. За этим разделением крылись и другие символы, разыгрывая — в миниатюре — драмы, которые повсюду сотрясали троны и соборы.

На гребне холма бург Хохвальд охранял путь на Оберрайд. Внешняя стена была невысоким строением, опоясывая как замок, так и курию; но вместе с крепостным рвом всего лишь преграждала диким зверям дорогу внутрь, а домашним — наружу и потому не имела военного значения. Внутренняя стена же, шильдмауэр, внушала гордость и значила в военном отношении гораздо больше. Позади нее располагалась башня Бергфрид, цитадель, в которой некогда жили властители горных лесов — во времена, когда сарацины и викинги рыскали где им заблагорассудится и когда с каждым рассветом на горизонте могли возникнуть орды венгров. Замок был механизмом, задуманным для обороны, и мог удерживаться, как и большинство других, даже небольшим гарнизоном; но он прошел испытание лишь однажды, да и то не в полную силу. Ни одна армия не приходила из Брейсгау с той поры, как Людвиг Баварский одержал верх над Фридрихом Красивым при Мюльдорфе,[61] а потому подъемный мост был опущен, опускная решетка ворот поднята, а стражники не проявляли особой бдительности.

Курия охватывала площадь в полтора акра вокруг господского дома, увенчивая холм маслобойней, голубятней, овчарней, пивоварней, кухней и пекарней, огромным бревенчатым амбаром для хранения урожая с господских полей да стойлами с беспокойными коровами, лошадьми и волами. Позади них находилось еще более зловонное отхожее место. В другом уголке был разбит яблоневый сад, виноградник и загон для бродячих животных, заблудших случайно на господскую землю. В прежние поколения манор производил для себя практически все, в чем нуждался; но ныне многое пришло в упадок. Зачем производить домотканую материю, когда на рынке Фрайбурга можно достать более тонкую ткань? В нынешние времена с Брейсгау приходили коробейники, ради выгоды рискнувшие попасться на глаза фон Фалькенштайна.

Нигде не было видно крепостных. По давней традиции жатва заканчивалась с приемом пищи, происходившим прямо в полях, и феодал не мог потребовать трудиться после этого. Никакой монастырский звонарь, по своим водяным часам отмерявший канонические часы, не проверял время так точно, как манориальный крепостной. Иное дело фригольдеры. Проходя по деревне, по свету свечей Дитрих видел, как те работают в сараях, садах и за стенами домов. Но человек, трудящийся на самого себя, не следит за солнцем так пристально, как человек, гнущий спину на другого.

Вступление Дитриха на земли курии было встречено великим возмущением тамошних гусей, досаждавших священнику всю дорогу до самого поместья.

— На следующий Мартынов день, — бранился Дитрих на птиц, — вы украсите господский стол. — Но предвещанные кары не возымели никакого действия, и гуси сопроводили Дитриха до самых дверей приемного зала, возвещая о его прибытии. На все это безмятежно взирала корова Франца Амбаха, запертая в загоне за посягательство на господские земли и ожидающая своего выкупа.

* * *

Гюнтер, maier domo ,[62] ввел Дитриха в небольшой скрипторий в дальней части приемного зала, где за письменным столом под узким оконцем сидел герр Манфред. В окошко проникали дым с кухни, на которой готовили ужин, крики ястребов, кружащих над зубцами башни, лязг кузницы, неспешный благовест ангелюса,[63] который звонил на другой стороне долины Иоахим, и янтарные отблески послеобеденного солнца. Небо становилось все темнее, оправленное ярко-оранжевым под облаками. Манфред возвышался над залом в кресле палисандрового дерева, покрытом изящной резьбой; подлокотники венчали головы зверей. Его перо царапало по листу бумаги.

Он быстро вскинул голову при появлении Дитриха, склонился вновь к столу, затем отложил перо в сторону и передал лист Максу, стоявшему в отдалении.

— Пусть Филимер снимет с него копии, и проследи, чтобы они были разосланы каждому из моих рыцарей. — Манфред подождал, пока Макс уйдет, прежде чем повернуться к Дитриху. Его губы изогнула короткая улыбка. — Дитрих, ты пунктуален. Меня это всегда восхищало в тебе.

Слова Манфреда значили «послушен вызову», но Дитрих воздержался от подобного комментария, возможно, это было и не так, но ни один из них до сих пор не проверил справедливость этого утверждения.

Манфред указал на стул с прямой спинкой перед столом и дождался, пока Дитрих в него усядется.

— Что это? — спросил он, когда священник положил перед ним пфенниг.

— Штраф за корову Амбаха, — сказал он.

Манфред поднял монету и на секунду задержал взгляд на Дитрихе, прежде чем отложить ее на угол стола.

— Я скажу Эверарду. Знаешь, если ты всегда будешь выплачивать штрафы за них, они в конце концов потеряют страх перед проступком. — Дитрих промолчал, и Манфред повернулся к сундуку и достал связку пергаментов, обернутых в промасленную кожу и перетянутых бечевой. — Вот. Здесь последние трактаты парижских ученых. Я приказал книготорговцам снять с них копии, пока мы бездействовали в Пикардии. Большинство пересняты с оригинальных экземпляров, но есть здесь и бумаги о вычислениях Мертона, которые тебя так занимают. Они, конечно, со вторых копий, сопровожденных комментариями английских ученых.

Дитрих пролистал связку. «О небе» Буридана. Его же «Вопросы к восьмой книге физики». Тонкий том «О деньгах» студента по имени Орезм. «Книга вычислений» Суайнсхеда. Сами названия вызвали в его воображении рой воспоминаний, и на короткий миг к Дитриху вернулась невыносимая тоска по студенческим дням в Париже. Как, бывало, Буридан, Оккам и он спорили о диалектике за высокой кружкой эля. Как Петр Ауреоли сердился и перебивал дискуссию со старческой раздражительностью.[64] А еще открытые для всех схоластические диспуты, на которых звание мастера присуждалось по ответам на вопросы, брошенным из толпы. Иногда в шелесте елей, окружавших Оберхохвальд, Дитриху слышались споры докторов, учителей, инцепторов и бакалавров, и он задавал себе вопрос, не заплатил ли за покой и уединение слишком дорогую цену.

Он с трудом подобрал слова:

— Мой господин, я не знаю как… — Он ощущал себя одним из знаменитых буридановых ослов, не зная, какую из рукописей сперва прочитать.

— Цена тебе известна. Комментарии, если сочтешь нужным. Подходящие для такой «чугунной головы», как я. У тебя должен быть свой трактат…

— Компендиум.

— Значит, компендиум. Когда он будет завершен, я распоряжусь отослать его в Париж твоему прежнему учителю.

— Жану Буридану, — произнес машинально Дитрих. — В школу, которая называется Сорбонной. — Но стоило ли напоминать Парижу, где он теперь находится?

— Итак. — Манфред сложил пальцы домиком под подбородком. — Я видел, у нас тут францисканец.

Дитрих ожидал этого вопроса. Он отложил манускрипты в сторону:

— Его имя Иоахим из Хербхольцхайма, он из Страсбургского монастыря и живет здесь уже три месяца.

Он ждал, что Манфред спросит, почему Минорит предпочел лесную глушь суете кафедрального города Эльзаса, но вместо этого герр поднял голову и оперся щекой на руку.

— Фон Хербхольц? Я мог знать его отца.

— Его дядю, возможно. Младшего брата его отца. Но Иоахим отрекся от наследства, когда дал обет бедности.

Манфред криво улыбнулся:

— Интересно, успел ли он отказаться от наследства, прежде чем лишился его из-за своего дяди. Он не доставит мне хлопот? Я имею в виду мальчишку, не дядю.

— Только обычным осуждением богатства и внешнего блеска.

Манфред нахмурился:

— Пусть он попробует защитить горные леса без средств для содержания отряда воинов.

Дитриху были известны все контраргументы, и он увидел по сужающимся глазам властителя, что Манфред вспомнил о том же, о чем вспомнил и он. Барщины и оброка с крестьян хватало не только на воинов. Их хватало и на роскошные одежды и пиры, на шутов и миннезингеров. Манфред вел хозяйство сообразно своему положению и не жалел средств; и если защита и требовалась, то от Соколиного утеса в нижней части долины, а это было намного ближе Мюльдорфа или Креси.

— Я буду держать его в узде, сир, — Дитрих поспешил заверить повелителя Хохвальда, прежде чем могли вспыхнуть прежние споры.

— Посмотрим, как тебе это удастся. Меньше всего мне нужен здесь ехрloratore ,[65] задающий вопросы и смущающий народ. — И вновь он запнулся на мгновение и бросил на Дитриха многозначительный взгляд. — Как и тебе, я полагаю.

Дитрих предпочел не понять оговорку:

— Я пытаюсь не смущать народ, но не могу не задавать время от времени вопросов.

Манфред пару мгновений смотрел на него, затем запрокинул голову и захохотал, ударив ладонью по столу.

— Право слово, я скучал по твоему уму эти два прошедших года. — Он мгновенно овладел собой, его глаза, казалось, смотрели куда-то вдаль невидящим взором. — Ей-богу, так и было, — сказал он более спокойно.

— Она была неудачной, эта война?

— Война? Не хуже прочих, за исключением того, что Слепой Джон погиб глупой смертью. Я полагаю, ты уже слышал эту историю.

— Он бросился в атаку привязанным к своим двенадцати паладинам. Кто не слышал об этом? Неосмотрительный поступок для слепого, должен я сказать.

— Осторожность никогда не относилась к числу его добродетелей. Все эти Люксембурги сумасшедшие.

— Его сын теперь германский король.

— Да, и император Священной Римской империи тоже. Эти известия настигли нас в Пикардии. Ну, половина курфюрстов проголосовала за антикороля Карла еще при живом Людвиге, поэтому я не думаю, что они долго колебались, когда он умер. Бедный старый Людвиг — уцелеть во всех этих воинах с Габсбургами и затем свалиться с коня во время охоты. Я полагаю, старый граф Рудольф — нет, теперь это Фридрих, я слышал, — и герцог Альбрехт принесли присягу, что решает вопрос для меня. Знаешь ли ты, почему Карл не погиб с Джоном при Креси?

— Насколько я могу предположить, — сказал Дитрих, — он не был привязан к своему отцу.

Манфред фыркнул:

— Или же привязь была необычайно длинной. Когда французская кавалерия пошла в атаку на английские длинные луки, Карл Люксембургский поскакал в другую сторону.

— Тогда он либо умный человек, либо трус.

— Умные люди часто ими бывают. — Губы властителя Хохвальда дрогнули. — Это все чтение, Дитрих. Оно уводит человека из этого мира и заточает в его собственной голове, а там нет ничего, кроме фантомов. Я слышал, Карл ученый человек — грех, которому Людвиг никогда не был подвержен.

Дитрих не ответил. Кайзеры, как и папы, один на другого не походили. Он задался мыслью, что станет ныне с теми францисканцами, которые бежали в Мюнхен.

Манфред поднялся, подошел к стрельчатому окну и выглянул наружу. Дитрих смотрел, как он лениво проводит рукой по неровностям подоконника. Вечернее солнце омывало лицо хозяина замка, придавая его коже рыжеватый оттенок. После долгого молчания Манфред сказал:

— Ты не спрашиваешь, что два года удерживало меня от возвращения домой.

— Я предполагал, что у вас были затруднения, — сказал осторожно Дитрих.

— Ты предполагал, что я мертв. — Манфред отвернулся от окна. — Законное предположение, если подумать, как густо устлан мертвецами путь сюда из Пикардии. Близится ночь, — добавил он, кивая на небо в окне. — Тебе потребуется факел, чтобы благополучно вернуться.

Дитрих ничего не ответил, и после еще одной паузы Манфред продолжил:

— Французское королевство в хаосе. Король ранен, его брат убит. Граф Фландрский, герцог Лотарингский, король Мальорки… и глупый король Богемии, как я уже сказал… Все мертвы. Генеральные Штаты собрались и изрядно выбранили Филиппа за оставленное поле битвы — и четыре тысячи рыцарей на нем. Они, конечно, вотировали ему новые суммы, но на пятнадцать денье ныне не купишь то, для чего когда-то было достаточно трех. Наше возвращение было нелегким делом. Рыцари продавали свои меч всякому, кто был готов нанять их. Это было… искушением — отбросить всю ответственность и захватить столько, сколько можно взять по праву сильного. Когда принцы бегут с поля битвы, рыцари превращаются в ландскнехтов, а бароны грабят паломников, — какую цену имеет честь?

— Все большую, учитывая то, какой редкостью она стала.

Манфред горько засмеялся, затем вернулся к наблюдению за закатом.

— В июне до Парижа добралась чума, — сказал он тихо. Дитрих вскочил:

— Чума!

— Да. — Манфред скрестил руки на груди и, казалось, стал меньше ростом. — Говорят, полгорода лежало мертвых, и я полагаю, что так оно и было. Мы видели… вещи, которые не должно видеть никому. Тела, брошенные гнить на улице. Путники, которым отказывали в приюте. Бегство епископов и властителей, предоставивших Парижу самому заботиться о себе. И колокола церквей, звонящие по покойнику за покойником, пока городской совет не повелел им замолчать. Худшее, я думаю, дети — брошенные родителями, умирающие в одиночестве и ничего не понимающие.

Дитрих трижды перекрестился:

— Бог милостивый сжалится над ними. Выходит, все так же, как в Италии? Замуровывали ли они семьи в домах, как Висконти в Милане? Нет? Тогда какая-то толика милосердия сохранилась.

— Да. Мне рассказывали о сестрах в госпитале, остававшихся на своем посту. Едва они умирали, как их место занимали другие.

— Чудо!

Манфред хмыкнул:

— У тебя своеобразный вкус к чудесам, мой друг. Англичанам в Бордо пришлось не легче. А в мае чума достигла Авиньона, хотя худшее уже было позади, когда мы проезжали мимо. Не беспокойся, Дитрих. Твой папа римский уцелел. Лекари-евреи купали его между двух костров, и у него не было даже насморка. — Манфред помедлил. — Я встретил там храброго человека. Возможно, самого храброго из тех, кого я знал. Ги де Шолиак.[66] Ты знаком с ним?

— Только со слов других. Говорят, он величайший врач в христианском мире.

— Это возможно. Он огромный человек с руками крестьянина и неторопливой, взвешенной манерой изъясняться. Я не признал бы в нем доктора, встреть я его среди полей. После того как Климент оставил город, чтобы переехать в свой загородный дом, де Шолиак остался — «чтобы избежать позора», как он мне сказал, хотя в бегстве перед таким врагом нет ничего постыдного. Он сам заразился чумой. И все время, что он пролежал в постели, мучимый горячкой и болью, он описывал симптомы своей болезни и лечил себя сам различными методами. Он все записал, чтобы всякий, кто придет ему на смену, знал о течении болезни. Он вскрывал свои гнойники и записывал последствия. Он был… Он был подобен рыцарю, который остается на ногах перед противником, какие бы раны ни получил. Хотел бы я, чтобы со мной в бою было хотя бы полдюжины людей с такой отвагой.

— Значит, де Шолиак умер?

— Нет, он выжил, хвала Господу, хотя и сложно сказать, какое лекарство спасло его, — если вообще что-нибудь иное, чем прихоть Божья.

Дитрих не мог понять, как болезнь способна покрывать такие расстояния. Чума случалась и прежде — за стенами городов или замков, среди осаждающих армий, — но никогда со времен Евсевия Памфила[67] она не поглощала целые нации. Казалось, чье-то невидимое, зловещее творение бродило по земле. Но дело было в дурном воздухе, в чем соглашались все доктора. Mal odeur, или ядовитые испарения, с французского.

Парад планет спровоцировал толчки глубоко под землей в Италии, и из бездны вырвалось большое количество смертоносного, ядовитого воздуха, который ветры затем переносили с места на место. Народ в городах пытался разогнать его громким шумом, колокольным звоном церквей и тому подобным, но безуспешно. Путешественники отмечали его распространение по итальянскому полуострову и по побережью до Марселя. Теперь он достиг Авиньона, а также Парижа и Бордо.

— Она обошла нас стороной! Чума ушла на запад и на север. — Дитрих осознал постыдную радость. Он радовался не тому, что пострадал Париж, а тому, что уберегся Оберхохвальд.

Манфред бросил на него суровый взгляд:

— Значит, она не проявилась среди швейцарцев? Макс сказал, что нет, но из Италии туда ведет не одна дорога, с той поры, как они навели мост через Сен-Готард. В пути нас терзала мысль, что мы найдем всех вас мертвыми. Мы видели такое на пути к Авиньону.

— Возможно, мы слишком высоко, чтобы ядовитые испарения достигли нас, — предположил Дитрих.

Манфред уничижительно махнул рукой:

— Я всего лишь простой рыцарь и оставляю такие понятия, как ядовитые испарения, ученым. Но во Франции я разговаривал с рыцарем св. Иоанна, недавно прибывшим с Родоса, и он сказал мне, что чума пришла из Катая, и говорят, что мертвые там лежат без счета. Она поразила Александрию, сказал он мне, и его братство поначалу сочло это божественным приговором сарацинам.

— У Господа нет такой ничтожной цели, — сказал Дитрих, — опустошить христианский мир, покарав одновременно и неверных.

— Они сжигают евреев за это повсюду от самого северного побережья Средиземного моря, за исключением Авиньона, где твой папа защищает их.

— Евреев? Это нелепо. Евреи тоже умирают от чумы.

— Так сказал и Климент. У меня есть копия его буллы, которую я получил в Авиньоне. И все же евреи путешествуют по всей Европе, так же, как и чума. Говорят, что каббалисты среди них отравляют колодцы, так что, возможно, добрым евреям самим ничего об этом не известно.

Дитрих отрицательно покачал головой:

— Это дурной воздух, а не вода.

Манфред пожал плечами:

— Де Шолиак сказал то же самое; он писал, что чуму разносят крысы.

— Крысы! — Дитрих замотал головой. — Нет, этого не может быть. Крысы были всегда, а эта чума — вещь новая на земле.

— Возможно, — сказал Манфред. — Но в минувшем мае король Педро[68] подавил погром в Барселоне. Я имел известия от самого дона Педро, который прибыл на север искать славы во Франции. Каталонцы сорвались с цепи, однако городская милиция защитила еврейский квартал. Королева Джованна[69] пыталась сделать то же самое в Провансе, но народ восстал и изгнал неаполитанцев. И в прошлом месяце граф Генрих повелел заключить всех евреев под арест в Дофине. Чтобы защитить их от толпы, я полагаю; но Генрих трус, и чернь может прогнать и его. — Манфред сжал правую руку в кулак. — Как видишь, не такая простая вещь, как война, удерживала меня в далеких краях эти два года.

Дитрих отказывался верить, что все это правда.

— Россказни пилигримов…

— …могут становиться все более невероятными, когда передаются из уст в уста, jа, jа .[70] Быть может, только двух евреев сожгли и только двадцать китайцев умерло; но я знаю, что видел в Париже, и я предпочел бы не видеть этого здесь. Макс сказал, что в моих лесах браконьеры. Если они принесли с собой чуму, я хочу, чтобы они держались отсюда подальше.

— Но люди не переносят с собой дурной воздух, — сказал Дитрих.

— Должна быть причина тому, что чума распространяется так широко. Некоторые города, среди них — Пиза и Лукка, говорят, избегли ужасной участи, не пуская внутрь путешественников, так что, возможно, именно странники распространяют ее. Возможно, недуг пристает к их одежде. Возможно, они действительно отравляют колодцы.

— Господь завещал нам давать приют больным. Вы хотите заставить Макса прогнать их, обрекая тем самым наши души на погибель?

Манфред поморщился. Его пальцы непрестанно барабанили по столешнице.

— Значит, выясни, — сказал он. — Если они здоровы, то смотрители могут использовать их на уборке урожая. Пфенниг в день плюс ужин, и я закрою глаза на то, что они охотились в моих угодьях все это время. Два пфеннига, если откажутся от ужина. Однако, если им нужен приют, это уже твоя забота. Организуй госпиталь в моих лесах, но никому не будет дозволено вступить в мое поместье или в деревню.

* * *

На следующее утро Макс и Дитрих отправились на поиски браконьеров. Дитрих заготовил два надушенных платка, чтобы отфильтровать испарения, если они окружали пришельцев, хотя он и не очень верил в теорию Манфреда о том, что одежда может переносить дурной воздух. Все, что обычно переносила одежда, так это блох и вшей.

Когда они достигли места, где деревья лежали скошенными словно сено, Макс присел на корточки и внимательно осмотрел один из стволов.

— Наблюдатель побежал в ту сторону, — сказал он, вытянув руку. — За тем белым буком. Я запомнил его расположение в тот раз.

Дитрих видел великое множество белых буков, и все — абсолютно одинаковые. Доверившись, он последовал за солдатом.

Но Макс продвинулся вперед на расстояние всего нескольких вытянутых рук, пока не наткнулся на плоский пень огромного дуба.

— Так. Что это? — На пне лежал сверток. — Пища, украденная с барщины, — сказал сержант, развязывая платок. — Это хлеба, которые выпекает Беккер для сборщиков урожая — видишь, насколько они длинней обычных? И ботва молодой репы и… что это? — Он понюхал: — Ага, кислая капуста. И головка сыра. — Макс повернулся, потрясая хлебом таких размеров, что им можно было накормить троих. — Неплохо питались, я полагаю, для бездомных.

— Почему они бросили все это? — удивился Дитрих. Макс огляделся вокруг:

— Мы спугнули их. Тсс! — Он предупреждающе протянул руку Дитриху, пристально оглядывая окружающую чащу леса. — Пойдемте дальше, — сказал он громче и повернулся, как будто собираясь углубиться в лес, но едва за ним внезапно треснул сучок, как он метнулся назад и в два прыжка схватил что-то руками. — Попалось, отребье!

Из укрытия рванулась чья-то фигура, пронзительно вереща, словно поросенок. Дитрих успел заметить парчовый платок и две длинные волнистые светлые косы.

— Хильда! — сказал он.

Жена мельника извернулась в руках Макса, обернувшегося на крик Дитриха, и стукнула сержанта по носу. Макс взвыл, влепил оплеуху свободной рукой, а другой скрутил, заведя ей руку за спину почти до самой лопатки.

— Макс, остановись! — воскликнул Дитрих. — Пусти ее! Это жена Клауса!

Макс отпустил руку и отшвырнул женщину прочь. Хильда, шатаясь, сделала пару шагов, затем повернулась:

— Я думала, что вы воры, пришли украсть еду, которую я положила для нищих.

Дитрих посмотрел на хлеб и сыр на пне.

— А-а… Ты приносишь браконьерам поесть из того, что предназначалось сборщикам урожая? И как давно? — Дитрих удивился, что Хильда поступила так. В этом поступке не было ни капли гордыни.

— С Сикстова дня. Я оставляю еду здесь на пне прямо перед закатом, после жатвы. Моему мужу всегда хватает пищи, и наше дело, как распоряжаться излишками. Я платила сыну пекаря за выпеченные для меня хлеба.

— Так вот как парень откупился от барщины! Но почему?

Хильда приблизилась и встала перед ним:

— Это мое искупление перед Господом.

Макс нахмурился:

— Тебе не следовало приходить сюда одной.

— Вы сказали, что здесь безземельные. Я слышала.

— Безземельные могут быть опасными людьми, — сказал Дитрих.

— Опасней, чем этот болван? — кивнула Хильда в сторону Макса. — Они пугливый народ. Ждали, пока я уйду, прежде чем забрать еду.

— Так ты думала спрятаться и взглянуть на них? — спросил сержант. — Бабья логика. Если они крепостные, сбежавшие из своего манора, они очень хорошо прячутся.

Хильда повернулась и погрозила пальцем Швайцеру:

— Подожди, скажу я Клаусу, майеру, как ты обошелся со мной!

Макс ухмыльнулся:

— После того, как расскажешь ему, что уходила в лес кормить браконьеров? Скажи мне, ты кусаешься и царапаешься так же хорошо, как машешь кулаками?

— Подойди поближе и узнаешь.

Макс улыбнулся и сделал шаг к Хильде, но та немедленно отпрянула. Вдруг сержант замер, его улыбка застыла.

— Богом клянусь!

Дитрих мельком увидел среди деревьев неприметную фигуру со свертком. Она была веретенообразной — руки и ноги чересчур длинные по сравнению с туловищем, суставы на конечностях смещены слишком низко. На фигуре был пояс из какого-то сверкающего материала, затянутый чрезмерно высоко, чтобы отмечать талию. Сероватая кожа проглядывала сквозь полосы цветной ткани — вот и все, что Дитрих успел заметить, прежде чем фигура растворилась в чаще.

Захрустел орешник, заверещали сойки. Затем все стихло.

— Вы его видели? — спросил Макс.

— Такой бледный… — сказал Дитрих. — Это, должно быть, прокаженный.

— Его лицо…

— Что с ним?

— У него не было лица.

— Ага. Так часто происходит на последних стадиях болезни, когда нос и уши отмирают.

Они стояли в нерешительности, пока Хильдегарда Мюллер не шагнула в чащу.

— Куда собралась, ты, несведущая грязнуля? — воскликнул Макс.

Хильда бросила суровый взгляд на Дитриха.

— Вы сказали, что они безземельные! — произнесла она дрожащим, как натянутая струна лютни, голосом. — Вы сказали! — Она сделала еще два шага в сторону орешника, остановилась и оглянулась.

Макс закрыл глаза и медленно выдохнул. Затем вынул квиллон из ножен и устремился за женой мельника.

— Макс, — сказал Дитрих, — ты говорил, что мы должны держаться оленьих троп.

Сержант в ярости рубанул дерево.

— Олень чувствует лучше нашего. Стой на месте, дура! Ты заблудишься. Храни нас Господь! — Он опустился на корточки и провел рукой по веткам малинника. — Сломаны. В ту сторону. — Он тронулся с места, не посмотрев, последовали ли за ним остальные.

Через каждые несколько шагов Макс наклонялся и изучал землю или кусты.

— Размашистые шаги, — пробормотал он водном месте. — Видите, где башмак ступил в грязь? Второй был там, сзади.

— Он прыгнул, — предположил Дитрих.

— На изуродованную ногу? Посмотрите на след. Вы когда-нибудь слышали о прыгающих калеках?

— Деяния апостолов, — сказал Дитрих. — Глава третья, стих восьмой.

Макс хмыкнул, встал и отряхнул колени.

— Сюда, — сказал он.

Он вел их, шаг за шагом, в глубь леса, делая время от времени зарубки на деревьях или насыпая земляные холмики, чтобы отметить свой путь. Они продирались через заросли кустарника и ежевики, переступали через поваленные деревья, натыкались на неожиданные овраги.

— Боже милостивый! — воскликнул Макс, вновь наткнувшись на отпечатки шагов. — Он перепрыгнул через овраг на другую сторону!

Деревья становились все выше и отстояли все дальше друг от друга; их ветви сходились над головой, подобно сводам собора. Дитрих понял, что имел в виду Макс, когда говорил об оленьих тропах. Здесь, за гребнем горы, от порыва ветра не упало ни одного дерева, и в любом направлении лес выглядел одинаковым. Кусты и молодая поросль уступили место их торжествующим старшим собратьям. Многолетний ковер опавшей листвы смягчал шаги. Здесь не было и намека на солнце. Свет проникал только отдельными лучами, которые, подобно копьям, пронизывали листву над головой. Когда Макс делал зарубку на дереве, приглушенное эхо отзывалось со всех сторон, так что Дитриху подумалось, что сам звук здесь заблудился. Хильда начала было что-то говорить, но безмолвие вдруг тоже зашептало ее голосом, и женщина немедленно замолчала и впредь держалась поближе к Швайцеру.

На небольшой прогалине, где журчал ручей, они остановились отдохнуть среди папоротников. Дитрих присел на замшелый камень возле запруды. Макс коснулся воды, затем зачерпнул руками и отхлебнул.

— Холодная, — сказал он, наполняя свою флягу. — Должно быть, течет с Катеринаберга.

Хильда оглянулась вокруг и поежилась:

— Лес — страшное место. Здесь живут волки и ведьмы.

Макс высмеял ее:

— Деревенские басни. Мои родители были лесниками. Я не рассказывал вам, пастор? Мы рубили лес и продавали углежогам. Мы покупали зерно у жителей долины, но ягоды и мясо добывали в лесу. Это была тихая размеренная жизнь, и никто нас особо не беспокоил — пока однажды мимо куда-то на войну не прошло войско савояров. — Он помолчал, затем заткнул пробкой горлышко фляги. — Именно тогда я сбежал. Вам известно, каковы люди в молодости. Я хотел узнать мир за пределами леса, а савоярам нужен был проводник. Поэтому я и пошел с ними, пока не указал им дорогу на… куда-то, я уже забыл, куда именно. Они были в ссоре с Висконти из-за какого-то никчемного клочка Пьемонта. Но я остался с ними, нес на себе оружие и сражался с миланцами. — Он взял флягу Дитриха и тоже наполнил водой. — Я обнаружил, что мне это нравится, — сказал он, возвращая флягу назад. — Не думаю, что вы можете понять это, пастор. Переполняющая тебя радость, когда противник падает. Это похоже на… Это похоже на обладание женщиной, и я предполагаю, что вам не понять и этого тоже. Не подумайте, я никогда не убивал человека, если он не поднимал на меня меч. Я не убийца. Но теперь вам известно, почему я так никогда и не вернулся. Жить в Альпах после того, что я видел, все равно что жить прямо здесь. — И он обвел рукой вокруг себя.

Хильда уставилась на сержанта:

— Каким же должен быть человек, чтобы наслаждаться убийством?

— Живым.

Это фраза была встречена молчанием как священника, так и жены мельника; и в наступившей тишине они услышали сквозь беспрерывный стрекот цикад звук далеких ударов молота. Макс вытянул шею:

— Туда. Близко. Двигаемся тихо. В лесу любой звук подобен грому.

* * *

Приближаясь к источнику звука, Дитрих услышал хор неритмичных, но не резких звуков. Возможно, барабаны. Или бубенцы. И еще — скрежет и щелканье. Один звук он смог различить: удары топора по дереву, за которым следовал характерный треск падающей ели.

— А вот этого, — сказал Макс, — мы не можем так оставить. Это господские деревья. — Он жестом велел им отойти и стал красться к полосе деревьев на вершине хребта. Там он застыл как окаменевший, и Дитрих, отправившийся за ним следом, шепнул:

— Что там?

Макс обернулся и закричал:

— Бегите, ради спасения души!

Дитрих вместо этого схватил сержанта за руку:

— Что… — и тут он увидел сам.

В лесу оказалась вырублена огромная концентрическая просека, как если бы исполин махнул здесь косой. Во все стороны распластались поломанные деревья. В центре завала располагалось белое строение, огромное, как аббатский амбар для хранения церковной десятины, с открытыми дверьми. Дюжина фигур, прервав работу, уставилась на Макса и Дитриха на вершине гребня.

Это не безземельные, понял Дитрих.

Это вообще не люди.

Тщедушные, неуклюжие, непропорционально сложенные. Тела, украшенные потрепанными лоскутами ткани. Серая кожа, покрытая бледно-зелеными пятнами. Длинные безволосые туловища были увенчаны ничего не выражающими лицами, на которых отсутствовали нос и уши, зато выделялись огромные, золотистые, сферические глаза, граненные подобно бриллиантам, которые не смотрели в одну точку, но словно видели разом все. Наверху, словно спелые пшеничные колосья, качались усики.

Только рты выражали какое-то настроение: мягко жующие, или отвисшие наполовину, или же сжатые в жесткую линию. Мягкие, влажные губы разделялись надвое в обоих уголках рта, так что они, казалось, улыбались и сердились одновременно. Парные полосы какого-то рогового вещества лежали в складках уголков губ и издавали дребезжащий звук, как от далеких цикад.

Одно из созданий поддерживали два его собрата. Оно открывало рот, как будто хотело сказать что-то; но изо рта вырывались не слова, а желтоватый гной, сочившийся вниз по подбородку.

Дитрих попытался выдавить из себя крик, но горло перехватило страхом. Ночные кошмары детства об огромных каменных горгульях Кельнского собора предстали пред ним наяву. Он повернулся, чтобы бежать, но обнаружил, что еще два существа стоят у него за спиной. Он почувствовал резкий запах мочи, а его сердце забухало, подобно падающим молотам Шмидмюлена. Были ли эти монстры тем народом, что разносил чуму?

Макс шептал:

— Святая Мария, Матерь Божья!..

Все остальное замерло. Птицы молчали, лишь тихо шумел ветер. Лес манил к себе, его папоротники и обманчивые укрытия. Если он побежит, с ним будет кончено, — но не лучше ли бежать, чем стоять и умирать целую вечность?

И все же он — единственное препятствие между этими призраками и его двумя спутниками, ведь только он был наделен силой изгнать демонов. Краем глаза Дитрих заметил, что пальцы Макса застыли на рукояти квиллона.

Правая рука Дитриха медленно поползла по груди и, нащупав распятие, выставила его перед собой, словно щит. Демон в ответ медленно потянулся к суме на поясе — но его руку остановил один из спутников. На руке было шесть пальцев, как заметил Дитрих, неутешительное число. Он попытался выговорить молитву для изгнания бесов:

— Я, священник Иисуса Христа, изгоняю тебя, нечистая сила… — но у него пересохло в горле.

Воздух прорезало пронзительное жужжание, и все головы обратились к амбару, из которого явилось еще одно создание, на сей раз миниатюрное и с непропорционально большой головой. Оно побежало к ним, и один из более высоких демонов издал квохчущий вой и пустился за ним. Для чего? Чтобы выбить из них дух?

На этом немая сцена закончилась.

Дитрих закричал.

Макс вытащил свой меч.

Демон позади них вытащил из мешка странную светящуюся трубку и навел на них.

А Хильдегарда Мюллер нетвердой походкой устремилась с гребня к стоящим внизу демонам.

Она один-единственный раз остановилась и посмотрела назад, встретившись взглядами с Дитрихом. Ее рот раскрылся, как будто бы она хотела что-то сказать; затем Хильдегарда повернулась и продолжила свой путь.

Дитрих овладел собой и наблюдал за разворачивающейся перед ним драмой со страшной сосредоточенностью. «Боже, дай мне сил понять!» Он чувствовал, что многое зависит от того, поймет ли он.

Хильдегарда остановилась перед демоном, изрыгающим гной изо рта, и протянула к нему руки. Потом поневоле отдернула их, но сумела себя пересилить, и демон упал в ее объятия, осев перед ней.

С тонким высоким плачем она упала на колени прямо в пыль, золу и древесные щепки и принялась баюкать странное создание у себя на коленях. Ее подол запятнала зеленовато-желтая сукровица, отдающая сладковатым, тошнотворным запахом.

— Добр… — она осеклась, сглотнула и начала заново: — Добро пожаловать, пилигримы, вкусите хлеб-соль в моем доме. Я рада… Я рада, что вы можете остановиться у нас. — Она мягко поглаживала голову создания и была в этот миг очень похожа на Скорбящую Богоматерь на тех Vesperbilden ,[71] которые недавно стали столь популярны. Разве что ее глаза были плотно зажмурены, и она не глядела на того, кого утешала.

Внезапно для Дитриха все прояснилось с головокружительной быстротой. Демон, убаюкиваемый женой мельника, был тяжело ранен. Исходящие от него миазмы были чем-то вроде его «жизненных соков». Полоски ткани на демонах были оборванными и обгоревшими остатками одежды, употребленными на повязки, обматывающие туловища и конечности. Их тела и лица были перепачканы копотью, а пятна на коже обозначали бледно-зеленые синяки и ссадины. «А разве дьявольские создания страдают от земных мук?» Что же до маленького создания, которое бросилось на них с жужжанием, словно рассерженный шершень…

«Ребенок», — понял Дитрих. А у демонов не бывает детей; и уж подавно они не бегут за своими чадами, не подхватывают их на руки, как это сделало второе создание.

— Пастор? — спросил Макс. Его голос дрожал. Он был на грани срыва, руку держал на рукояти. — Что это за демоны?

— Не демоны, сержант. — Дитрих сжал запястье Макса. Он взглянул на Хильдегарду и раненое существо. — Люди, я полагаю.

— Люди?

Дитрих убежденно продолжил:

— Подумай, сержант! Разве кентавры не были наполовину людьми, наполовину лошадьми? А блемии, о которых упоминал Плиний? Гонорий Августодонский[72] описал и составил наброски дюжины подобных существ. — Слова путались и налетали друг на друга, как если бы спасались бегством с его языка. — Более странные существа, чем эти, украшают стены нашей церкви!

— Создания, о которых больше рассказывали, нежели видели собственными глазами! — И все же Дитрих почувствовал, что Макс обмяк и отпустил руку с зажатым в ней клинком. Сержант отступил на шаг, затем еще на один.

«Мгновение, и он побежит», — подумал Дитрих.

Затем небылицы побегут по деревне и вниз со склонов, чтобы извергнуться в уши Фрайбурга; и смятение охватит этот тихий уголок земли. Проповедники откроют Бога или дьявола в услышанном и провозгласят новые ереси. Экстатики якобы узреют этих созданий в своих видениях; философы со всей основательностью подвергнут сомнению их существование. Некоторые в потаенных комнатах будут курить фимиам и поклоняться их изображениям, остальные станут готовить колья для поклоняющихся. Станут задавать вопросы, учредят инквизицию. Вспомнят о давних делах и назовут прежние имена.

Пеночка вывела свою трель с вершины деревьев, и Дитрих заметил, как отпрянули монстры от безобидной пичуги.

— Макс, — сказал он, — поспеши в пасторат и принеси мою сумку с целебными мазями и экземпляр Галена. Он затянут в темно-коричневую кожу, и на обложке там нарисовано человеческое тело. — Он сомневался, что Гален мог чем-то помочь с ранами демонов, но Дитрих не мог видеть, как кто-то изрыгал свою жизнь в грязь, и даже не попытаться спасти его. — И, Макс, — сказал он вдогонку, — никому не рассказывай, что мы видели. Нам не нужна паника. Если спросят, скажи… что эти незнакомцы могут разносить чуму.

Макс бросил на него серьезный взгляд:

— Вы предупредите их о чуме, чтобы не допустить панику?

— Тогда скажи им что-нибудь другое. Проказа. Только заставь их держаться отсюда подальше. Мы должны все трезво взвесить. А теперь поспеши — и принеси мои мази.

Дитрих скатился вниз по склону хребта к тому месту, где стояли существа, теперь плотной толпой. Некоторые держали наготове топоры и молотки, но у остальных оружия не было, и они отпрянули от него. Сбоку от странного белого сооружения были сложены бревна, и Дитрих понял, что они расчищали площадь вокруг от поваленных деревьев. Однако как эти создания возвели такую большую постройку посреди леса, не расчистив прежде для нее место?

Он опустился на колени подле создания, которое Хильда баюкала на коленях, и смочил палец слюной.

— При условии того, что ты вел праведную и благую жизнь, я крещу тебя во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь. — Он осенил крестом макушку существа.

— Аминь, — сказала Хильдегарда.

Дитрих поднялся и отряхнул свое облачение, спрашивая себя, не совершил ли он святотатство. Является ли Царство Божие местом для подобных творений? Быть может, да, если у них есть души. Он не мог разобрать этого по ничего не выражающему взгляду раненого существа; не мог даже знать, глядит ли создание на него или нет, поскольку у граненых полусфер не было век. Остальные существа не повернули голов, когда он проводил условное крещение одного из их собратьев. И все же у него было неприятное чувство, что все они смотрят прямо на него. Эти странные выпученные глаза не двигались. Не могли двигаться, догадался он.

Теперь, когда эти создания обнаружены, — что они станут делать? То, что они пытались остаться незамеченными, обнадеживало, поскольку их неестественная сущность, демоническая или нет, должна оставаться в секрете. И все же они возвели для себя дом на господской земле и, похоже, собирались тут остаться, а ничего нельзя утаивать бесконечно долго.


предыдущая глава | Эйфельхайм: город-призрак | В наши дни: Том