home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Август, 1348

Праздник св. Иоахима.[80] 16 августа

На Успение Пресвятой Богородицы Девы Марии[81] Сеппль Бауэр доставил на церковный двор свою десятину гусями. Две дюжины птиц, больших и маленьких, белых, серых и пегих, вертели с любопытством головами во все стороны, возмущенно гоготали и распирались от самодовольства с истинным высокомерием гусиного племени. Ульрика, своей длинной шеей и задранным подбородком сама весьма похожая на гуся, бежала впереди стаи и удерживала ворота открытыми, пока пастуший пес Отто не загнал птиц во двор.

— Двадцать пять птиц, — объявил Сеппль, пока Ульрика запирала ворота. — Франц Амбах добавил одну лишнюю в качестве знака признательности за то, что вы выкупили его корову у герра.

— Передай ему мою благодарность, — сказал Дитрих со степенной церемонностью, — равно как и остальным за их щедрость. — Подать в виде стаи гусей определялась традицией, а не щедростью, и все же Дитрих всегда подходил к этому как к дару. Хотя он и управлялся с огородом по преимуществу самостоятельно, и у него была молочная корова, которую он держал ради Терезии, священнические обязанности отвлекали его от выращивания пищи, и потому селяне уплачивали десятину от своего имущества, чтобы обеспечить его пропитанием. Остальная часть его бенефиция поступала от архидьякона Вилли из Фрайбурга и от герра Манфреда, в чьей милости он находился. Из своей сумы он вынул пфенниг и положил на ладонь Сеппля. Это тоже было закрепленное обычаем подношение, и по этой причине юноши деревни боролись за привилегию доставить церковную десятину.

— Я положу его рядом с моим вторым фарлонгом, — объявил мальчик, опуская монету в мешок, — и не буду употреблять на то, чтобы откупиться от своих обязанностей, как некоторые.

— Ты бережливый парень, — ответил Дитрих. Ульрика присоединилась к ним и теперь стояла с мальчиком, взявшись за руки, а Отто тяжело и часто дышал, переводя взгляд с одного на другого в тревожном беспокойстве. — Итак, Ульрика, — сказал Дитрих, — ты уже подготовилась к свадьбе?

Девочка густо покраснела.

— Да, святой отец. — Через месяц ей исполнялось двенадцать, она становилась совсем уже взрослая, а союз Бауэров и Аккерманов готовился давно.

В хлопотах, понятных только амбициозному крестьянину, Фолькмар Бауэр затеял мену с тремя односельчанами, на которую пошло несколько фарлонгов, часть скота и мешок медных пфеннигов, чтобы манс[82] Унтербах перешел его сыну. Сделки помогли также Бауэрам и Аккерманам свести свои наделы воедино в более компактном виде. Меньше поворачиваться плугу, объяснил Феликс Аккерман с глубоким удовлетворением.

Дитрих, наблюдая за тем, как юная пара отправилась восвояси, надеялся, что союз окажется столь же счастливым для самой пары, сколь выгодным он обещал быть для их родственников. Миннезингеры воспевали добродетель привязанности и ставили ее выше расчета, и крестьяне даже подражали манерам господ; и все-таки люди пытались сделать так, чтобы любовь не мешала получать выгоду. Все короли, несмотря на любовь к собственным детям, постоянно торговали ими. Как рассказывал Манфред, дочь короля Англии останавливалась в Бордо по пути на свадьбу с сыном короля Кастилии, и этот союз был заключен с единственной целью — досадить Франции. Схожим образом романтические отношения не останавливали и крестьян, хотя их царство было кратким, а владения — мизерными.

По крайней мере Сеппль и Ульрика хорошо знали друг друга, в отличие от принца Педро и принцессы Иоанны. Их родители не пожалели времени и труда, взращивая отношения между двумя отпрысками с тем же терпением, с каким они подрезали виноградную лозу в надежде на будущий урожаи.

Дитрих вошел на свой двор, к неудовольствию гогочущей церковной десятины, и взял в заднем сарае полено и нож. Он обменялся приветствиями с Терезией, хлопотавшей на грядке с бобами, оглушил поленом одного из гусей, отнес в сарай и тщательно привязал за лапки к крюку. Он перерезал гусю горло, стараясь не отсечь позвоночник, иначе мускулы могли сократиться и сделать ощипывание более сложным делом.

— Прости, братец гусь, — сказал он тушке, — что мое гостеприимство — как и твоя жизнь — было столь кратким, но я знаю, что несколько странников, возможно, будут благодарны за твою плоть.

Затем он повесил гуся вниз головой, чтобы дать стечь крови.

* * *

На следующий день, когда гусь был ощипан, распотрошен и надежно завернут в охотничью сумку, Дитрих отправился к замку Хохвальд, где его поджидал Макс Швайцер с двумя взнузданными и готовыми к поездке испанскими скакунами.

— Достаточно спокойная для священника-седока, — пообещал сержант, предлагая одну из лошадей. — Кляча толста, как монах, — и будет останавливаться пощипать траву при всякой возможности, так что сходство не случайно. Хороший пинок под ребра стронет ее с места, если понадобится. — Он подставил Дитриху колено и подождал, пока священник не утвердится в седле. — Теперь вы знаете дорогу?

— Ты не едешь в этот раз?

— Нет. У меня несколько поручений от господина. Скажите мне, что знаете дорогу.

— Я знаю дорогу. Тропинка к печи до самого бурелома, затем пойду по зарубкам, как прежде.

На лице швейцарца отобразилось сомнение.

— Когда вы увидите… их, попытайтесь купить одну из тех трубок, которые они держат в своих мешках. Они навели их на нас в тот первый раз.

— Я помню. Ты полагаешь, что это оружие?

— Да. Некоторые демоны держали руки у мешков, пока мы были там. В схожей ситуации осторожный мужчина держал бы руки рядом с ножнами.

— Мои в подобной ситуации будут у распятия.

— Полагаю, это может быть чем-то вроде пращи. Миниатюрный pot-de-fer.

— Такие маленькие? Они же будут метать настолько крохотные снаряды, что это нельзя будет считать оружием.

— И Голиаф сказал то же самое. Предложите им мой бургундский квиллон, если поймете, что они готовы торговаться.

Он отстегнул свой пояс и передал его Дитриху вместе с ножнами и всем остальным.

— Тебе так нужна эта праща? Что ж, осталось выяснить, как я сообщу им об этом.

— Демоны наверняка знают латынь!

Дитрих не стал спорить о терминах.

— У них нет для этого языка и губ. Но сделаю все, что смогу. Макс, для кого тогда вторая лошадь?

Прежде чем солдат смог ответить, Дитрих услышал приближающийся голос герра Манфреда, и мгновение спустя хозяин замка вышел из ворот наружной стены под руку с Хильдой Мюллер. Он улыбался ей сверху вниз, накрыв ладонью ее руку, продетую ему под локоть. Дитрих подождал, пока слуга поставит скамейку и поможет Хильде взобраться в седло.

— Дитрих, на пару слов? — сказал герр Манфред. Он взял кобылу под уздцы и погладил ее морду, шепнув животному несколько нежных слов. Когда слуга удалился достаточно, чтобы ничего не услышать, Манфред продолжил, понизив голос: — Я так понимаю, что в наших лесах завелись демоны.

Дитрих бросил на Макса испепеляющий взгляд, но солдат только пожал плечами.

— Они не демоны, — сказал Дитрих властителю Хохвальда, — а страждущие паломники странной и чуждой нам наружности.

— Очень странной и чуждой, если верить моему сержанту. Дитрих, я не желаю, чтобы в моих лесах были демоны. — Он поднял руку. — Нет, и «паломники странной и чуждой нам наружности». Изгони их — или отправь своей дорогой — что сочтешь более уместным.

— Мой господин, мы с вами единодушны по этому поводу.

Манфред прекратил гладить животное:

— Ничего другого я и не хотел бы услышать. Зайди вечером, когда воротишься.

Он отпустил поводья, и Дитрих резко развернул голову лошади в сторону дороги.

— Вперед, лошадь, — сказал он, — тебе будет что пощипать.

* * *

Лошади брели по дороге мимо полей, где все еще трудились сборщики урожая. На господской земле колосья уже были собраны, и жители деревни теперь работали на своих наделах. Крепостные отправились в куриальный амбар молотить господское зерно. Крестьяне работали сообща, передвигаясь с полоски на полоску по запутанной системе, выработанной задолго перед тем майером, старостой и смотрителями.

В Хольцбрюке, на ферме, принадлежащей Гертруде Мецгер, вспыхнула драка. Дитрих привстал в стременах и увидел, что смотрители уже взяли дело в свои руки.

— Что там? — спросила Хильда.

— Кто-то набил зерна под рубашку, чтобы украсть, а племянник Труды поднял шум и крик в ее защиту.

Хильда вздохнула:

— Труде следует вновь выйти замуж и позволить работать на ее земле мужчине.

Дитрих, не видевший связи между вдовством хозяйки и учиненной работником кражей, промолчал. Они возобновили свой путь к лесу. Наконец он отрывисто произнес:

— Могу я предостеречь тебя?

— От чего?

— Герр. Он — мужчина с аппетитом. Его невозможно утолить. Его жена вот уже два года как мертва.

Жена мельника молчала какое-то время. Затем опустила голову и спросила:

— Что знаете вы об аппетите?

— Разве я не мужчина?

Хильда взглянула на него искоса:

— Хороший вопрос. Если вы уплатите штраф «под липами», сможете мне это доказать. Но штраф взимается в двойном размере, если женщина замужняя.

По шее Дитриха поднялся жар, и он смотрел на Хильду какое-то время, пока их лошади неуклонно брели вперед.

Фрау Мюллер ехала на лошади с неуклюжестью крестьянки, выпрямившись в седле и покачиваясь в кем при каждом шаге. Дитрих отвел взгляд в сторону, прежде чем его мысли зашли слишком далеко. Он вкусил от этого плода и счел, что слухи о сладости его преувеличены. Слава Богу, женщины мало влекли его.

Хильда заговорила вновь только тогда, когда они въехали в лес:

— Я пошла попросить у него еды и питья для этих ужасных тварей в лесу. И это все. Он дал мне сумки, которые приторочены позади седла. Если он и хотел назначить цену за свою милость, он ее не назвал.

— Ах. Я подумал…

— Знаю, о чем вы подумали. Попытайтесь не думать об этом так часто. — И она, лягнув пятками лошадь, ускакала рысью вперед по тропинке, неумело болтая ногами при каждой встряске.

* * *

Доехав до печи углежогов, Дитрих взял лошадь под уздцы и прочитал короткую молитву за упокой души Иосифа и Антона. Вскоре его лошадь заржала и шарахнулась в сторону. Подняв голову, Дитрих заметил двух странных существ, которые наблюдали за ними с края высеки. Он на мгновение замер при виде этого зрелища.

Привыкнет ли он когда-нибудь к их внешности? Сколь бы ни были гротескны фигуры, одно дело, когда они вырезаны из камня или дерева, и совсем иное, когда они слеплены из плоти.

Хильда не обернулась.

— Это они, — сказала она, — не так ли? Я могу судить по тому, как вы вздрогнули. — Дитрих безмолвно кивнул, и Хильда вздохнула. — Меня тошнит от их запаха, — сказала она. — По коже бегут мурашки от их прикосновения.

Один из часовых поманил рукой в подражании человеческому жесту, прыгнул в лес и замер в ожидании, когда за ним последуют Дитрих и Хильда.

Лошадь Дитриха заупрямилась, пришлось хорошенько лягнуть ее, пока животное не пошло дальше с заметной неохотой. Часовой двигался большими скользящими прыжками, то и дело останавливаясь, чтобы повторить свой манящий жест. У него на голове была упряжь, как заметил Дитрих, хотя удила болтались свободными. Время от времени существо издавало стрекочущий звук или же, как казалось, к чему-то прислушивалось.

На краю вырубки, где существа воздвигли свои странный амбар, кобыла чуть не понесла. Дитрих призвал на помощь полузабытые навыки и усмирил животное, развернув его задом к увиденному и прикрыв глаза лошади широкополой дорожной шляпой.

— Оставайтесь там! — крикнул он отставшей Хильде. — Лошади боятся этих созданий.

Хильда резко дернула поводья:

— Тогда у них хорошее чутье.

Они спешились вне пределов видимости чужестранцев. Привязав лошадей, отнесли сумки с едой в лагерь, где их поджидало несколько созданий. Один из встречающих подхватил мешки и, используя какой-то инструмент, отрезал от пищи маленькие кусочки и поместил их в небольшие прозрачные склянки, За этим последовало изучение пузырьков на вид и запах, и Дитриху внезапно пришло в голову, что перед ним алхимик. Возможно, эти создания никогда не видели гуся, репы или яблок и опасались принимать их в пищу.

Часовой тронул Дитриха за руку — словно провел засохшей щеткой. Священник пытался запомнить это существо, но сознанию не за что было зацепиться. Рост — повыше некоторых. Цвет — темно-серый. Сквозь прореху в рубашке открывалась желтая полоска — рана? Но каковы бы ни были у существа индивидуальные отличительные черты, все они затмевались непонятным выражением желтых граненых глаз, ороговелыми губами и слишком длинными конечностями.

Дитрих последовал за дозорным к амбару. Его стены были тонкими и скользкими на ощупь и не походили ни на один материал, о котором он когда-либо слышал, словно в здании сочетались признаки земли и воды. Внутри он обнаружил, что амбар на деле представляет собой инсулу ,[83] на манер тех, что строили римляне, поскольку пространство внутри было разделено на квартиры, меньшие по размерам, чем даже хижина батрака. Этот странный народ, верно, был крайне беден, если гордился подобными тесными жилищами.

Часовой ввел его в комнату, где поджидали трое остальных, затем вышел, оставив распираемого любопытством Дитриха наедине с ними.

Один из присутствующих сидел прямо перед ним за столом, уставленным занятными предметами различной формы и цвета. Узкая прямоугольная рамка содержала картину цветущего луга перед далеким лесом. Это был не барельеф, и все же изображение имело глубину! Художник, по-видимому, решил проблему передачи расстояния на плоской поверхности. Ах, что бы отдал покойный Симоне Мартини[84] за то, чтобы изучить это произведение! Дитрих подошел взглянуть поближе.

Что-то было не так с формами, непривычным был цвет. Перед ним были не совсем цветы и не совсем деревья, а их зелень слишком сильно отдавала синевой. У цветков было шесть ярко-золотистых лепестков, расположенных тремя парами друг напротив друга. Трава имела бледно-желтый цвет соломы. Пейзаж родного края этих существ? Должно быть, он очень далеко отсюда, подумал Дитрих, если там растут такие странные цветы.

Компоновка изображенного, символизм, наполнявший картину смыслом и призванный продемонстрировать умение художника, ускользали от понимания Дитриха. Значение любого изображения кроется в расположении конкретных святых и животных, или в размере фигур относительно друг друга, или же в их жестах и облачении; но на картине вообще не было живых существ, и это поражало больше всего. Как будто она замышлялась исключительно ради простого воспроизведения перспективы! И все же, к чему этот смелый реализм, если глаз может узреть все это безо всякой помощи?

Второе существо сидело за меньшим по размеру столом в правой части комнаты. У него на голове была упряжь, и само создание сидело вполоборота к стене. Дитрих принял упряжь за знак зависимости. Подобно любому занятому своими обязанностями, существо не подало и виду, что заметило Дитриха, и лишь его пальцы порхали над другой картиной — нагромождением цветных квадратиков с различными таинственными символами. Затем слуга прикоснулся к одному из них — и изображение изменилось!

Дитрих открыл рот и подался назад, а третье существо, прислонившееся к стене слева, обвив себя длинными руками на манер виноградной лозы, широко раскрыло рот и пришлепнуло губами, издав звук, подобный пытающемуся заговорить младенцу:

— Вабва-уа-уа.

Приветствие? Это существо было высоким, возможно, выше самого Дитриха, и украшено более пестрым одеянием, нежели прочие: камзол без пуговиц, которым отдавали предпочтение мусульмане, широкие штаны в три четверти длины, пояс с присоединенными к нему различными символами и кушак ярко-желтого цвета. Подобное пышное облачение обычно указывает на человека высокого положения. Дитрих, вернув себе самообладание, отвесил поклон:

— Вабвауауауа, — как можно точнее постарался он повторить.

В ответ создание отвесило Дитриху резкий удар. Дитрих потер покалывающую болью щеку.

— Ты не должен бить священнослужителя Иисуса Христа, — предупредил он. — Я назову тебя «герр Увалень». — То, что существо с такой легкостью перешло от слов к ударам, подтверждало предположение Дитриха о его благородном происхождении.

Первое создание, одетое так же просто, как и слуга, но в то же время имеющее начальственный вид, ударило по столу рукой. Началось чириканье, причем оба существа махали при этом руками. Теперь Дитрих мог убедиться, что звуки производятся ороговевшими уголками рта созданий, быстро ударявшимися друг о друга, подобно лезвиям пары ножниц. Он подумал, что, должно быть, они разговаривают, но, несмотря на все свое старание, ничего, кроме стрекота насекомых, расслышать не мог.

О чем бы между обоими ни велась дискуссия, она достигла крещендо. Сидящий поднял обе руки и скреб одной о другую. Вдоль рук тянулась ороговевшая кромка, и каждый жест издавал звук рвущейся ткани. Герр Увалень сделал движение, как будто собирался нанести удар, и сидевший вскочил, как если бы приготовился ударить в ответ. С другой стороны комнаты на все это беспристрастно взирал слуга, как и положено слугам во время ссоры хозяев.

Но герр изменил свой ритм и сделал совсем иной жест, махнув рукой, что Дитрих без особого труда расценил как сигнал об уступке в том, о чем бы ни велся спор. Его собеседник запрокинул голову назад и развел руки, а герр Увалень один раз резко щелкнул боковыми челюстями, после чего тот уселся на свое место.

Дитрих не мог понять, что именно произошло. Очень похоже на спор. Первое создание бросило вызов своему господину — и каким-то образом одержало верх. Каково же тогда было положение сидевшего существа? Готовность принять вызов подразумевала, что противоположная сторона обладала честью, которой не мог обладать простой смертный. Итак, может, священник? Влиятельный вассал? Или человек другого господина, которого Увалень не хотел оскорбить? Дитрих решил называть его «Скребун» из-за того жеста, который он сделал руками.

Увалень отклонился к стене, а Скребун вернулся на свое место. Затем, глядя на Дитриха, он начал щелкать челюстями. Сквозь жужжание насекомого послышался голос:

— Здравствуй.

Дитрих вздрогнул и обернулся посмотреть, не вошел ли еще кто в комнату.

Голос вновь повторил:

— Здравствуй. — Он, несомненно, исходил из небольшой коробочки на столе! Через легкое колебание ткани, натянутой через ее переднюю часть, Дитрих смог различить цилиндрическую голову. Этим существам удалось поймать внутрь Heinzelmannchen ?[85] Он попытался заглянуть за занавесь — он никогда в действительности не видел домовых, — но голос произнес:

— Садись.

Приказ было столь неожиданным, что Дитрих бездумно подчинился. Рядом было нечто вроде стула, и он с трудом утвердился на нем. Сиденье было неудобным, предназначенное по форме к иному седалищу, нежели его.

Теперь голос произнес в третий раз:

— Здравствуй.

На сей раз Дитрих просто ответил:

— Здравствуй. Как поживаешь, друг домовой?

— Хорошо. Что означает слово «домовой»? — Слова произносились монотонно и падали подобно ударам маятника.

Это шутит эльф? Маленькие человечки охочи до проказ, и, хотя некоторые, например домовые, считались просто шаловливыми, другие, подобно гнурру, могли быть мелочны и злокозненны.

— Домовой — это существо наподобие тебя, — ответил Дитрих, гадая, куда может завести этот диалог.

— Тогда тебе известны другие, такие как я?

— Ты первый, кого я встретил, — признался Дитрих.

— Откуда же тебе известно, что я «домовой»?

Ох, умница! Дитрих мог убедиться, что это противостояние двух умов. Может, странные творения поймали домового и нуждались теперь в услугах Дитриха, чтобы поговорить с ним?

— Кто еще, — объяснил он, — может сидеть внутри такой очень маленькой коробочки, как не очень маленький человечек?

На этот раз с ответом возникла заминка. Герр Увалень вновь издал свое «уа-уа», на что Скребун, буравящий Дитриха взглядом, примирительно махнул. Он щелкнул губами, и эльф сказал:

— Здесь нет меленького человечка. Коробка говорит сама.

Дитрих улыбнулся.

— Как это возможно, — спросил он, — если у тебя нет языка?

— Что означает «язык»?

Забавляясь, Дитрих высунул язык.

Скребун протянул свою длинную руку, прикоснулся к рамке картины, и та превратилась в портрет самого Дитриха, в точности изображенного в объеме и показывавшего язык. Каким-то образом язык на портрете блестел. Дитрих спросил себя, не ошибся ли он насчет демонической сущности этих созданий.

— Это ли язык? — спросил домовой.

— Да, это и есть язык.

— Большое спасибо.

* * *

— И когда оно поблагодарило меня, — рассказывал Дитрих Манфреду позднее тем же вечером, — я начал подозревать, что это машина.

— Машина… — Манфред поразмыслил над этим. — Ты имеешь в виду, как коленчатый вал Мюллера?

Они стояли вдвоем у стола близ камина в большом зале. С него уже убрали остатки обеда, дети вместе с няней были отправлены в постели, жонглера поблагодарили и отпустили с пфеннигом, а остальных гостей Гюнтер проводил до дверей. Зал был теперь заперт, и даже слуги были усланы прочь, за исключением Макса, сторожившего дверь.

Манфред собственноручно наполнил вином два maigeleins .[86] Он пригубил из обоих, и Дитрих выбрал тот, что слева:

— Благодарю вас, мой господин.

Манфред коротко усмехнулся:

— Должен ли я подозревать, что вы все тоже механизмы и шестеренки?

— Простите, я слышу в ваших словах иронию. — Они подошли вместе к жертвеннику и встали у огня. Тлеющие угли шипели, и их время от времени облизывало пламя.

Дитрих водил пальцем по стеклянным узорам своего бокала, размышляя.

— Голосу не были присущи модуляции, — определился, наконец, он. — Или, скорее, его модуляции были механическими, без риторических изысков. В нем отсутствовало презрение, любопытство, ударение… запинание. Он сказал «большое спасибо» с тем же выражением, с которым челнок делает свою работу в ткацком станке.

— Улавливаю, — сказал Манфред, и Дитрих поднял указательный палец вверх:

— Еще один довод. Мы с вами понимаем, что под «улавливаю» вы подразумевали нечто иное, чем простое физическое действие. Как сказал Буридан, во фразе заключен больший смысл, чем смысл конкретных заключенных в ней слов. Но «домовой» не понимал образных высказываний. Раз узнав, что язык является частью тела, он смутился, когда я упомянул о «немецком языке». Он не понимает метонимии.

— Для меня это китайская грамота, — сказал Манфред.

— Мой господин, я имею в виду, что… Я думаю, что они могут не знать поэзии.

— Не знать поэзии… — Манфред нахмурился, покрутил бокал в руках и сделал иэ него глоток. — Подумать только! — На миг Дитриху показалось, что хозяин Хохвальда сказал это с сарказмом, но тот удивил его, продолжив и беседуя больше с самим с собой: — Не знать «Короля Ротера» ?[87] Не знать «Энеиды»! — Манфред поднял свой бокал и продекламировал:

Свой Олифан Роланд руками стиснул,

Поднес ко рту и затрубил с усильем.

Высоки горы, звонок воздух чистый.

Протяжный звук разнесся миль на тридцать…[88]

— Ей-богу, я не могу слышать этих строк без трепета. — Он обернулся к Дитриху: — Ты готов поклясться, что этот «домовой» всего лишь механизм, а не настоящий домовой?

— Господин, Бэкон описывал подобную «говорящую голову», хотя он и не знал, как ее можно соорудить. Тринадцать лет назад миланцы на своей ратушной площади установили механические часы, которые отбивают время без вмешательства человека. Если механическое устройство может сообщать время, то почему более изощренный механизм не способен сообщать что-либо другое?

— Твоя логика когда-нибудь доведет тебя до беды, — предостерег Манфред. — Но ты сказал, что он уже знал некоторые фразы и слова. Как это произошло?

— Чтобы слушать нашу речь, они разместили механизмы вокруг деревни. Один такой мне показали. Он не крупнее моего большого пальца и выглядит словно насекомое, поэтому я назвал их «жучками». Из того, что они слышали, «домовой» усвоил некоторые значения; например, «как дела?» означает приветствие, а «свинья» обозначает одно конкретное животное и так далее. Однако домовой ограничен тем, что видели и слышали механические жучки, а многого и сам не понял. К примеру, он знал, что свиней иногда называют «сосунками» и «однолетками», но не смог понять, в чем разница, не говоря уже о первенцах, двухлетках и трехлетках или о различии между племенной и главной свиноматкой, — из чего я заключил, что этот народ не пасет свиней.

Манфред хмыкнул:

— Но ты по-прежнему называешь его «домовым».

Дитрих пожал плечами:

— Это название подходит так же, как и любое другое. Но я придумал, как будет звучать на греческом термин, обозначающий разом и домового, и жучков.

— Ну и как же..

— Я назвал их автоматами, потому что они действуют сами.

— То есть как мельничное колесо.

— Очень похоже на мельничное колесо, вот только я не знаю, что за поток придает им импульс.

Глаза Манфреда обежали залу:

— Могут ли «жучки» слушать нас даже сейчас?

Дитрих пожал плечами:

— Они разложили их накануне Дня св. Лаврентия, прямо перед вашим прибытием. Они незаметны, но я сомневаюсь, что им удалось проскользнуть в Гоф или Бург. Дозорные могли быть не особо бдительными, но они, вероятно, заметили бы притаившегося кузнечика ростом в пять футов.

Манфред загоготал и хлопнул Дитриха по плечу:

— Кузнечик ростом в пять футов! Ха! Да уж, такого они бы наверняка заметили!

* * *

В своем домике у церкви Дитрих тщательно исследовал все комнаты и наконец отыскал «жучка». Не больше мизинца, тот примостился на лапе креста, смастеренного Лоренцом. Хорош шесток. Автомат мог обозревать всю комнату целиком и, выкрашенный в черный цвет, оставаться незаметным.

Дитрих оставил его в покое. Если чужестранцы намеревались выучить немецкую речь, то, чем скорее это произойдет, тем быстрее Дитрих сможет объяснить им необходимость отъезда.

— Я достаю новую часовую свечу, — объявил он подслушивающему инструменту. Затем, вынув одну из ларца, он подытожил: — Я достал часовую свечу. — Он держал свечку так, чтобы жучок мог ее видеть. — Это называется часовой свечой. Она состоит из… — он отколупнул кусочек —…пчелиного воска. Каждая пронумерованная отметка отмеряет одну двенадцатую часть дня, от восхода до заката. Я сужу о времени по тому, как сильно оплавилась свеча.

Поначалу Дитрих говорил смущенно, затем все более на манер того, как художник делает набросок. И все же его слушал не класс школяров, а бэконовские говорящие головы, и он задался вопросом, в какой мере аппарат его понимает, и имело ли понимание в данном случае вообще какое-нибудь значение.


В наши дни: Том | Эйфельхайм: город-призрак | Август, 1348