home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


В наши дни: Шерон

Иногда Шерон казалось, что в действительности они с Томом жили не вместе, а только рядом, объединенные лишь крышей над головой. Все происходило по инерции. Она никогда ему этого не говорила, а сам Том не отличался особой чувствительностью. Потому все дурные предчувствия, даже если они и были ошибочными, Нэги оставляла при себе. Вместо этого она почти интуитивно решила подстроить для него пару тестов, которые он, по всей видимости, должен был провалить. После своего грандиозного прорыва Шерон захотела отметить столь невероятное событие, но, так как праздновать в одиночку трудно и бессмысленно, она приготовила, как часто делала это в прошлом, обед на двоих.

Шерон мало понимала в домашнем хозяйстве. Том однажды охарактеризовал ее как лишь полуодомашненную особь. Она не была искусным гастрономом, но и Том в еде не привередничал, так что все обычно срабатывало.

Однако она слишком привыкла к тому, что Том вечно путается под ногами, поэтому его с недавнего времени участившиеся отлучки еще не зафиксировались в ее сознании. Ей и в голову не пришло предупредить его. В итоге ничего не подозревавший Том опоздал к обеду.

Деликатность не входила в перечень достоинств Тома, но дело было не в деликатности. Еда остыла, и, что еще хуже, ее пришлось подогревать в микроволновой печи. А потому, несмотря на работающее отопление, в комнате ощутимо похолодало.

— Как мило, что ты пришел, — сказала Шерон, многозначительно громыхнув тарелками. Она часто произносила эту фразу в более душевные мгновения, но Том знал, что сейчас — не тот случай. Жалобно звякнувшие столовые приборы были тому подтверждением.

Том извинился. Он вечно за все извинялся. Шерон подозревала, что раскаяние было стратегией, к которой он прибегал осознанно, и это лишь разжигало ее раздражение. В той легкости, с которой он вечно просил прощения, она усматривала что-то покровительственное.

— Несколько старых манориальных записей, предоставленных на время из Гарварда, — сказал он. — Подлинники. Мы должны были закончить с ними сегодня, чтобы отослать назад. Ты же знаешь, как легко забываешь о времени, когда целиком и полностью поглощен чем-то.

Шерон достала из холодильника две салатницы и выставила на стол, уже без подчеркнутого грохота, тут она его понимала.

— «Мы», — только и сказала она.

— Мы с библиографом. Я рассказывал тебе, что она помогает исследованию.

Шерон ничего не ответила.

— Кроме того, — добавил он, — это ведь ты подсказала мне прошерстить подлинные рукописи.

— Знаю. Я не думала, что ты будешь заниматься этим ежедневно.

— Вообще-то через день. — Он пустил в ход оправдания и факты, но напрасно. Дело было не в частоте его уходов. — Напомни, я рассказывал тебе об Эйфельхайме? То есть про то, почему не мог ничего отыскать о нем?

— Это будет в тысячу первый раз.

— Ох. Я догадываюсь, что повторяюсь. Теперь-то это ясно. Ну ладно. Luchshe pozdno, chem nikogda.

— Почему ты не можешь просто сказать это по-английски?

Он выглядел озадаченным, и Шерон решила не обращать на это внимания. Она помешкала мгновение, после чего оба уселись за стол. Она задумывала праздничный обед и была полна решимости сделать так, чтобы таковым он и оказался.

— Я раскусила геометрию Джанатпурова пространства, — сказала она. Она воображала, что воскликнет это от всей души, победным гласом с городских крыш. А получилось угрюмо, в паузе неловкого молчания.

Своей реакцией на новость Том, верно, спас себе жизнь. Он поднял бокал с вином и отсалютовал ей, воскликнув:

— Sauwobl ![120]

И радость Тома была настолько искренней, что Шерон вспомнила: а ведь она уже много лет любит его. Они чокнулись и выпили.

— Расскажи мне об этом, — попросил Том. Он чувствовал себя обязанным за этот нежданный обед. Он ненавидел угадывать ответы на незаданные вопросы. И все же был явно рад ее успеху, и его просьба не была вызвана лишь желанием перевести разговор с его опоздания на что-нибудь другое.

— Ну, все сошлось совсем внезапно. — Шерон начала медленно, почти неохотно, но по ходу рассказа все больше воодушевлялась. — Поливерсум и Вселенная внутри воздушного шара. Скорость света. Вот почему я так благодарна тебе, даже если твоя помощь была нечаянной.

Том отставал от ее рассуждений на две-три фразы.

— А-а… «Внутри воздушного шара»?

Она не слышала его.

— Ты знаешь, как это происходит, когда два не связанных между собой фрагмента информации вдруг сходятся? Когда внезапно обретает смысл масса совершенно разных вещей? Это… Это…

— Божественно?

— Да. Божественно. Та штука о том, что скорость света замедляется? Я проверила, и ты оказался прав.

Том опустил бокал на стол и уставился на нее:

— Я шутил. Я всего лишь спускал пар.

— Знаю, но иногда пар проделывает полезную работу. Гери де Брей подметил эту тенденцию в 1931 году, а Стен фон Фризен упомянул о ней в «Заседаниях Королевского общества» в 1937 году. Несколькими годами позже статистик по фамилии Шьюхарт показал, что результаты экспериментов с 1874 по 1932 год статистически не соотносились с константой. Халлидей и Ресник обнаружили, что это все еще верно в 1974 году.

— Я предполагал, что все дело в уточнении измерений.

— Как и я, поначалу. Взгляни на разброс данных Михельсона — Морли.[121] Но уточнения бессистемны. Heт постоянно действующей тенденции. Однако использование различных методов…

Том яростно закивал:

— «Измерение определяется операциями, осуществленными в его процессе». Поэтому различные методы дают разные цифры. Это скверно даже в клиологии…

— Верно, — оборвала Шерон Тома, прежде чем он успел лишить ее удовольствия от триумфа. — Отчасти разнобой в данных объясняется тем, что физики находили более точные методы. Галилей использовал закрывающиеся заслонками фонари на двух башнях, удаленных друг от друга на милю, и пришел к выводу, что скорость света бесконечна. Но часы тогда не были достаточно точными, и его исходная точка была слишком близка по расстоянию. Используя звездную аберрацию, установили, что средняя скорость составляет 299 882 км/с. Но, используя вращающиеся зеркала, среднее значение…

— Михельсон — Морли!

— Среди прочих. Эй, а ты знал, что Михельсон никогда не доверял собственным результатам и позднее, вместе с Галем, утверждал, что обнаружил эфир? При использовании вращающихся зеркал величину скорости света определили в 299 874 км/с; при использовании электронно-оптических дальномеров — 299 793 км/с; при использовании лазеров — 299 792 км/с, предел. Но изменения метода измерения происходили последовательно; в какой мере изменение результатов было обязано методу, а в какой — измеряемому объекту?

На это Том среагировал единственным доступным для него способом:

— Ммм…

— С 1923 по 1928 год в пяти обнародованных измерениях, рассчитанных методами звездной аберрации и многогранных зеркал, средняя скорость света колебалась от 299 840 до 299 800 соответственно.

К этому моменту Том был глубоко погружен в состояние «у меня глаза — на лоб!». Обычно его завораживали вопросы статистики, но слово «завораживали» сегодня не подходило. Его «ммм» перешло в «угу?».

— Но есть небольшая подсказка, — сообщила Шерон. — Ван Фландерн заметил отклонения между орбитальным периодом Луны и атомными часами и выдвинул утверждение, что атомарный феномен замедляется. Но его назвали чудаком,[122] и никто не воспринял его заявления всерьез. Возможно, что Луна разгоняется. Даже допуская все это, они казались монотонно убывающим рядом, чья асимптота равнялась постоянной Эйнштейна. — Она триумфально сияла, хотя пока она раскрыла только курьез, а не объяснение.

Том перестал уподобляться рыбам:

— Ммм. Поправь, если ошибаюсь, но разве не было достаточных оснований для того, чтобы скорость света считалась постоянной? Тот парень, Эйнштейн? Я хочу сказать, я не очень много знаю об этом, но вырос, веруя в маму, яблочный пирог и постоянную «c».

— Вопрос шкалы, — объяснила Шерон, размахивая перед его носом наколотым на вилку огурцом. — Дюгем писал, что закон, удовлетворительный для одного поколения физиков, может оказаться неудовлетворительным для следующего, по мере возрастания точности измерений. Угол наклона сопряжен с массой измерительных погрешностей, так что «c» постоянна «во всех практических нуждах». Черт, для большинства практических нужд мы по-прежнему можем пользоваться физикой Ньютона… Но если мы вернемся к Большому взрыву и вооружимся ею при рассмотрении линейности или проблемы горизонта… Знаешь, — резко вдруг перескочила она, — Дирак пришел почти к тому же, но с другой стороны.

— Не была ли она другой диракцией!

Шерон и вправду была мрачным созданием, и Том спонтанно прибегнул к дешевому юмору, который мог наэлектризовать ее, подобно тому, как кошачья шкурка наэлектризовывается янтарем.

— Не дури, — сказала она. — Дирак обнаружил, что отношение силы электрического взаимодействия к гравитационной энергии пары электрон — протон примерно равно отношению возраста Вселенной ко времени, которое потребуется свету, чтобы пересечь атом.

Том засмеялся:

— Ловлю на слове. — Он снова наполнил вином бокалы. — Хорошо, но возраст Вселенной не постоянен. Он увеличивается…

— Со скоростью одна секунда в секунду. Кто сказал, что путешествие во времени невозможно? Проблема лишь в том, чтобы определить скорость и направление. — У Шерон было чувство юмора. Оно было еще более бесстрастным, нежели чувство юмора Тома. Братья Маркс были более бесстрастны, чем Том. Вино уже порядочно ее разогрело. Не отличаясь особенной деликатностью и чуткостью, Том все же был отзывчивым и доброжелательным; на таких людей бессмысленно сердиться долго, — Возьми еще рыбы, — сказала она, — она полезна для мозгов.

— Тогда две порции…

Они не смеялись вместе уже несколько недель, и разрядка была очевидной. Проблемы порой поглощают нас, но, что еще хуже — они могут разъединять. Было славно соединиться вновь.

— Итак, существует только один момент, когда соотношения Дирака сравниваются, — подсказал Том.

Шерон кивнула:

— Обычно все объясняли совпадением. Антропный принцип гласит, что возраст Вселенной таков, сколько она существует, ибо Вселенной потребуется именно столько времени, чтобы собрать физиков, способных оценить ее возраст. Но подумай… Если пространство и время могут искажаться ради одной-единственной цели поддержания постоянного соотношения — скорости света, — то почему и другие параметры не могут вступать во взаимодействие?

— А? — переспросил Том. Не самый содержательный вопрос, но ей и не нужны были вопросы. Шерон переживала счастливые мгновения. Ничто, как вино, не делало речь столь гладкой, так что слова сами собой вылетали все быстрее:

— Дирак уравнял две свои пропорции и решил ее для ускорения свободного падения; но его теория о постепенно испаряющейся гравитации в конце концов была опровергнута экспериментально.

— Так ты… решила его уравнение для «с», — догадался Том. Она кивнула.

— А «с» является функцией обратного корня времени, который…

— Который дает уменьшающуюся скорость света, — закончил фразу Том. — Но асимптота равна нулю, а не постоянной Эйнштейна, ne c'est pas ?[123]

Шерон махнула рукой:

— Еще не рассчитала все да конца, но коэффициент зависит от массы покоя электрона и протона.

— Что это означает?

— Что коэффициент тоже не является постоянной. Сокращение Лоренца — Фицджеральда. Если «с» сокращается, то что происходит с массой?

— Посрами меня.

— Брось, это же из школьной программы. С увеличением скорости относительно скорости света масса увеличивается. Это же каждый знает. А теперь переверни уравнение. Что изменится, если «с» будет уменьшаться по отношению к скорости?

— Хмм, ничего, я полагаю.

— Верно. Следовательно, масса Вселенной растет.

Том похлопал себя по животу:

— А я-то думал, все дело в твоей стряпне.

Шерон бросила на него многозначительный взгляд, но Том расплылся в улыбке, заставив ее улыбнуться в конце концов тоже.

— О'кей, я соединю все звенья цепочки. — Она отодвинула от себя тарелку и наклонилась вперед, положив руки на стол. — Скорость равна расстоянию, деленному на время, так? Учебник физики за пятый класс.

— Это где-то сразу за той ерундой Лоренца — Фицджеральда.

— Прекрати острить.

— Ничего не могу с собой поделать.

— Хорошо, Вселенная расширяется.

Он уже хотел было снова похлопать себя по животу, но вовремя спохватился.

— Большой бум. Вселенная сначала была величиной с небольшой мячик, а затем взорвалась, верно? И по сей день расширяется.

— Нет! Это не верно! Это наука в изложении популярных журналов. Ур-блок «взорвался!». Ур-блок «взорвался!». В чем он взорвался, чтобы об этом так громко кричать? Тебе представляются звезды и галактики, разлетающиеся в пространстве; но Ур-блок и был пространством. Галактики стремительно разлетаются друг от друга, а не от общего эпицентра. Они не разлетаются дальше в пространстве, это пространство увеличивается между ними. Космологическая среда. Улавливаешь? — В глубине души Шерон понимала, что она, пожалуй, выпила уже слишком много вина. Шерон понесло, она и рада была бы остановиться, но не хотела, ибо была чертовски, возбуждающе счастлива.

Том покачал головой:

— Космологическая среда… — Внезапно пространство Вселенной представилось ему глазами Аристотеля как нечто полное, а не пустое.

Шерон напирала, пытаясь заставить его понять, ибо ей хотелось приобщить его к своей радости:

— Смотри, вообрази себе галактики в виде точек, нарисованных на оболочке воздушного шара…

Том с торжествующим видом хлопнул по столу:

— Я знал, что в конце концов мы придем к воздушному шару!

— Вообрази себя небольшой плоской букашкой где-то на поверхности воздушного шара. Это должно быть нетрудно. Теперь представь, что воздушный шар надувается. Что случится со всеми точками?

Том воздел глаза к висящей над обеденным столом люстре и подергал себя за губу:

— Могу ли я видеть кривизну шара?

Шерон кивнула:

— Да. Но она изгибается в двухмерном мире, и ты не можешь заглянуть внутрь шара.

Том закрыл глаза.

— Все точки разбегаются от меня, — решил он.

— А те точки, что дальше всего?

Он раскрыл глаза и посмотрел на нее с улыбкой:

— Они удаляются быстрее всего. Ай да сукин сын! Так вот почему…

— Астрономы используют скорость красного смещения спектральных линий для измерения расстояния. А теперь бухнись в какой-то другой части шара. Что ты видишь теперь?

Том пожал плечами:

— Simil atque ,[124] естественно.

Она взяла со стола небольшую перечницу и передвинула ее между ними. Шерон ткнула в нее пальцем.

— Так как может одна и та же галактика удаляться от точки А… — Шерон указала на себя. — … И точки В? — Она указала на него.

Том прищурился на суррогат галактики.

— Мы живем на поверхности шара, hein ?[125] Пространство между нами расширяется, так что мы кажемся друг другу разносящимися в разные стороны. — Он был даже более прав, чем думал сам.

— Трехмерное пространство очень причудливого шара. Я назову его «кажущейся вселенной». И твой поливерсум заключен внутри этого воздушного шара.

— Верно. Квантовые измерения — так они называются. Они буквально заключены внутри кажущейся вселенной. Я изучала их ортогональность по теории Джанатпура.

— И скорость света?

— Верно. — Она поставила солонку рядом с перечницей. — Отмерь километр на поверхности шара. Свету потребуется, уф, возможно, треть микросекунды, чтобы покрыть его. Километр, отмеренный на поверхности шара, и километр, воткнутый внутрь шара, одинаковы. Надуй воздушный шар, и что произойдет?

— Хм. Расстояние на поверхности шара увеличится, а расстояние внутри — нет.

— А если скорость света постоянна в поливерсуме, какое расстояние прейдет свет за треть микросекунды?

— Ровно один изначально данный километр… Который стал короче твоей километровой отметки.

— Верно. Следовательно, лучу света потребуется больше времени, чтобы покрыть «то же самое» расстояние, что было прежде.

Том потянул себя за нижнюю губу и вновь воззрился на люстру:

— Остроумно.

Шерон подалась еще ближе:

— Все еще хитрей.

— Почему?

— Я могу рассчитать только половину расчетного уменьшения скорости света.

Том посмотрел на нее и прищурился:

— А куда девается другая половина?

Она усмехнулась:

— Расстояние деленное на время, любимый. А что, если секунды становятся короче? «Постоянный» луч света покрывал бы меньшее число километров «за то же» количество секунд. Вся эта ерунда с «палочками» и «часами»… Они не в особом положении, они не вне Вселенной. Когда я делю расширение пространства на сокращение времени и экстраполирую все это на Большой бум — я хочу сказать Большой взрыв — я получаю в конце концов… я хочу сказать бесконечно долгую секунду и бес-ко-неч-но быструю скорость света — при делении; а это… палка о двух концах, благодаря кинематической теории относительности Милна. Э-спри-мен-льно… Экс-пи-ре-мен-тльно, ты не сможешь отличить Милна от Эйнштейна. До настоящего времени. Все, пора. — На сей раз она отсалютовала сама себе, осушив остатки вина. Когда она перевернула бутылку, чтобы наполнить его вновь, то обнаружила, что бутылка пуста. Том покачал головой:

— Я всегда чувствовал, что, чем старше я становлюсь, тем быстрее летит время.

* * *

Шерон проснулась с головной болью и приподнятым, неопределенным настроением. Ей хотелось валяться в постели. Ей нравилось ощущать на себе руку Тома. Она чувствовала себя в безопасности. Но головная боль пересилила. Шерон выскользнула из-под Тома — только что-то сопоставимое с извержением Кракатоа могло разбудить его — и на цыпочках прошмыгнула в ванную, где вытряхнула себе на ладонь две таблетки аспирина.

— Ньютон, — сказала она таблеткам. Она потрясла ими в кулаке, словно игральными костями, изучая собственное отражение в зеркале. — Чему ты улыбаешься? — Она была женщиной, которая держала себя с чувством собственного достоинства, а прошлым вечером она вела себя образом, который ее решительно не красил. — Ты знаешь, что тебе нравится, когда выпьешь слишком много, — выбранила она свое отражение.

«Конечно, ты знала, — ухмыльнулось зеркало. — Вот почему ты это сделала».

— Чепуха. Ты переставляешь местами причину и следствие. Я хотела отпраздновать свое открытие. Что случилось потом, было побочным результатом.

Ну да, точно. Она проглотила аспирин и запила его водой. Затем, раз уж она встала, Шерон отправилась в гостиную и принялась собирать свою разбросанную одежду. Тарелки в нише для обеденного стола упрекнули ее видом засохшей на них пищи. Теперь она вспомнила, почему не готовила чаще. Она ненавидела беспорядок. Теперь она потратит весь день на то, чтобы отмыть их, вместо того чтобы заниматься физикой.

Ньютон… Так с какой стати сэр Исаак не идет у нее из головы? Он устарел со своей физикой для старых заводных часов. Эйнштейн сделал его частным случаем, равно как она сделает частным случаем Эйнштейна. Но Ньютон говорил, что для изменения скорости требуется сила, которая объясняла бы это.

Итак, если время ускоряется…

Она резко выпрямилась, выронив всю собранную одежду:

— Ба! Ну до чего необычное место, эта Вселенная!


От Дня св. архангела Михаила до Feriae messis . [107] 29 сентября — 1 ноября | Эйфельхайм: город-призрак | Октябрь, 1348