home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Перед утренней службой, Крещение Господне. 6 января

Зима словно накинула на землю саван. Едва успел осесть под лучами тусклого солнца первый снег, как поверх него выпал второй, и пастбища и тропинки стали неразличимы. Мельничный ручей и пруд промерзли до самого дна, так что сквозь ледяное стекло можно было увидеть изогнувшуюся рыбу. Крестьяне в своих домиках, занятые починкой одежды и мелким ремонтом, подбрасывали в огонь лишнее полено и зябко потирали руки. Внешний мир опустел, и над безмолвием деревни висела пелена сероватого древесного дыма.

Крэнки жалко ежились подле хозяйских очагов, редко осмеливаясь выйти наружу. Снег прервал все помыслы о починке их корабля. Вместо этого они говорили о том, как они когда-нибудь починят его.

Но со временем прекратились даже разговоры.

На вечерню св. Сатурния налетел сильный ветер, бивший в оконные ставни домика приходского священника. Сквозь щели между досками проникал тихий шелест. Ганс ушел в пристройку приготовить особую крэнковскую пищу для себя и Скребуна. Над столом рефектория согнулся Иоахим — под критическим взором Скребуна он вырезал из ветви черного дуба волхва Валтасара, чтобы добавить того к статуэткам рождественского вертепа.

Дверь распахнулась, и в комнату ворвался алхимик. Одним прыжком он тут же занял местечко у огня, распахнул меховую шубу Грегора и принялся нежиться в тепле.

— В Германии, — сказал Дитрих, отошедший закрыть дверь, — есть обычай стучать в дверной косяк и ждать позволения войти.

Но алхимик, которого они назвали в честь Арнольда Виллановы, ничего на это не ответил. Он отщелкал какое-то известие Скребуну, и оба погрузились в оживленную дискуссию, которую «домовой» не перевел.

Дитрих снял варочный котелок, который до этого медленно кипел на огне, и подал Иоахиму. Крэнки были грубым и неучтивым племенем. Неудивительно, что они так часто ссорились между собой.

Из пристройки вернулся Ганс с двумя тарелками в руках. При виде алхимика он замер, а затем передал одно блюдо пришедшему, а другое — Скребуну. Сам он уселся за стол напротив Иоахима.

— То был благой поступок, — заметил Иоахим, снимая еще одну стружку со спины Валтасара.

Ганс махнул рукой:

— Останься хоть один кусочек, он бы предназначался Арнольду.

Дитрих заметил, что даже Увалень считался с алхимиком, хотя Арнольд явно был в числе его подчиненных.

— Почему? — Он отчерпал немного супа в деревянную миску и передал ее Гансу вместе с тонким кусочком хлеба.

Вместо ответа Ганс подхватил фигурку Христа-младенца, вырезанную прежде Иоахимом:

— Твой брат сказал мне, что она изображает вашего господина-с-неба; но философия вероятности событий учит тому, что народ из иных миров должен обладать иными формами.

— Философия вероятности событий, — повторил Дитрих. — Это интригует.

— Хотя и менее чем то, — сухо сказал Иоахим, — как божественная сущность обрела плоть. Сын Божий, Ганс, обрел человеческое подобие во время своего вочеловечивания.

Ганс молча прислушивался к своей упряжи на голове.

— «Домовой» сообщил мне, что «вочеловечивание» на языке ваших церемоний означает «обретение плоти».

— Ja, doch.

— Но… Но это изумительно! Никогда мы не встречали народа, способного принимать форму другого! Был бы ваш господин существом из… Нет, не огня, а из той сущности, что дает импульс материи.

— Дух, — догадался Дитрих. — Его греческое название — energia, что означает принцип, который «работает внутри» или приводит в движение.

Крэнк поразмыслил над этим:

— У нас есть… взаимосвязь между духом и материальными вещами. Мы говорим, что «дух равен материи, умноженной на скорость света и еще раз на скорость света».

— Интересное заклинание, — сказал Дитрих, — хотя и оккультное в своем значении.

Но крэнк отвернулся в сторону, чтобы прервать своих сотоварищей непереведенным восклицанием. Среди них возникла яростная дискуссия, которая завершилась тем, что алхимик надел на голову собственную упряжь и обратился к Дитриху:

— Расскажи нам об этом господине из чистой energia и о том, как он обретает плоть. Подобное существо, когда оно вернется, может все же спасти нас!

— Аминь! — отозвался Иоахим.

Но Скребун щелкнул уголками своих губ:

— Обретение плоти? Атомы плоти не подойдут. Может ли хохвальдец оплодотворить крэнка? Уа-бва-уа.

Арнольд сделал легкий жест рукой:

— Существо из чистой energia может знать искусство обитания в чужом теле. — Он присел за столом. — Расскажи мне, скоро ли он придет?

— Сейчас время Адвента, — сказал Дитрих, — и мы ждем его рождения на Мессу Христа.

Алхимик затрепетал:

— А когда и где он обретет плоть?

— В Вифлееме, в Иудее.

Остаток вечера прошел в катехизических наставлениях, которые алхимик прилежно заносил в удивительную доску для письма, которую каждый крэнк носил в своей суме. Арнольд просил Иоахима перевести Мессу на немецкий, так чтобы «домовой», в свою очередь, мог перевести ее на крэнкский. Дитрих, знавший, как плохо могут подходить выражения на одном языке к другому, мог только задаваться вопросом, какая часть смысла уцелеет в этом путешествии.

* * *

На всенощное бдение пришли даже те жители деревни, которых по другому поводу редко видели в стенах церкви. Вместе с ними прибыл крэнк Арнольд. Некоторые, включая Терезию, при виде этого необычного нового катехумена,[158] тихо выскользнули наружу. Когда завершилась литургия оглашенных и брат Иоахим, держа высоко над собой Евангелие, вывел крэнка Арнольда вперед за наставлением, часть прокралась назад на литургию верных. Но Терезии не было среди них.

После службы Дитрих набросил накидку и, зажав в руке факел, взял путь к подножию холма, где стоял домик Терезии. Он постучал в дверь, но она не ответила, притворяясь спящей, и потому ему пришлось удвоить свои усилия. На шум вышел Лоренц из кузницы; он сонно посмотрел на священника, потом оценивающе взглянул на звезды, после чего вернулся к прерванному сну.

Наконец Терезия открыла верхнюю створку двери.

— Почему ты не даешь всем спать? — спросила она.

— Ты сбежала с мессы.

— Пока присутствуют демоны, там не может быть настоящей мессы, поэтому я не нарушила Христов закон литургии. А ты, отец, нарушил, потому что отслужил не настоящую литургию.

Как-то уж слишком мудрено для Терезии.

— Кто тебе сказал об этом?

— Фолькмар.

Семейство Бауэров в полном составе тоже покинуло церковь.

— А разве Бауэр богослов? Придешь ли ты к заутрене? — Ему никогда не приходилось еще задавать этот вопрос. Прежде его дочь посещала все три Христовы мессы.

— А они там будут?

Обычаи и церемонии деревни интересовали Скребуна, так же как и многих севших на мель паломников. Некоторые из них наверняка будут присутствовать со своими fotografia и mikrofonai .

— Возможно.

Она помотала головой:

— Тогда я не должна. — Девушка захотела было закрыть дверь.

Дитрих выставил руку, чтобы помешать ей:

— Подожди. Если «во Христе нет уже иудея, ни язычника; нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского»,[159] как во имя Христа я могу препятствовать кому-то быть подле алтаря?

— Потому что, — ответила она простодушно, — эти демоны ни мужчины, ни женщины, ни греки, ни иудеи.

— Ты упрямая женщина!

Терезия захлопнула верхнюю створку.

— Ты должен отдохнуть перед утренней службой, — услышал он ее слова из-за двери.

Вернувшись в пасторат, Дитрих поделился своими заботами с Иоахимом и спросил, может ли он запретить крэнкам появляться на некоторых литургиях, чтобы Терезия и прочие могли их посещать.

— Простой ответ — нет, не можешь, — ответил монах. — И, как часто завещал Христос, простого ответа достаточно. Только схоласт отягощает себя подобной игрой словами. — Он перегнулся через стол и взял Дитриха за руку. — Нам выпала чудесная миссия, Дитрих. Сможем мы вырвать этих язычников из лап Сатаны и привести их к Господу, и Царство Небесное может быть не за горами. А когда настанет третья эпоха мира — эпоха Святого Духа — наши имена будут записаны золотыми буквами.

Но когда Дитрих прилег вздремнуть перед заутреней, он подумал, будет ли имя Терезии записано рядом с их именами?

* * *

Как это часто случается, страх порождает не только желание уединиться, но и враждебность. Терезия, прознав про особую чувствительность крэнков к холоду, бросала в них снежки, где бы с ними ни повстречалась.

— Конечно, холод беспокоит их, — сказала Терезия Дитриху. когда он упрекнул ее в этом. — Они привыкли к огням адовым.

Однажды ее ледяной снаряд больно ударил ребенка крэнков. После этого некоторые крэнки, зная, что только одного их вида достаточна, чтобы привести ее в исступление, в качестве небольшого возмездия стали отваживаться выходить на холод, лишь бы показаться под окнами ее дома. Барон Гроссвальд применил дисциплинарные меры в своем духе к этим нарушителям — не из любви к Терезии Греш, а ради поддержания, хрупкого мира — и тепла, — который он черпал из расположения герра Манфреда.

Даже Иоахим был вынужден выразить свое разочарование:

— Если ты спросишь меня, кто в этой деревне сядет пред лицом Господа, — сказал он одним вечером, когда по своему обыкновению латал очередную прореху, — я бы назвал имя травницы. Лоренц сказал, что она была немой, когда пришла с тобой.

Подметавший пол Дитрих замер от нахлынувших внезапно воспоминаний:

— И потом еще два года. — Он бросил взгляд на висящее на стене распятие, на котором в муках изгибался Христос. За что, о Господи, ты покарал ее так? Иов, по крайней мере, был богатым и потому мог заслужить невзгоды, но Терезия была всего лишь ребенком, когда ты забрал все у нее. — Ее отец был господином в Эльзасе, — сказал он вслух, — и «кожаные руки» сожгли поместье, убили ее отца и братьев и надругались над ее матерью.

Иоахим перекрестился:

— Упокой Господи их души.

— Единственно за то, что они были богаты, — добавил многозначительно Дитрих. — Я не знаю, был ли ее отец жестоким властителем или добрым, были ли его помещичьи земли обширны или лишь клочком бедного рыцаря. Подобные различия ничего не значили для той армии. Безумие охватило их. Они почитали греховным весь класс, а не конкретного человека.

— Как ей удалось спастись? Не говори мне, что толпа!.. — Иоахим побледнел, его губы и пальцы задрожали.

— Был человек среди них, — вспомнил Дитрих, — который прозрел, но отчаялся покинуть их компанию. К тому же он был предводителем и не мог ускользнуть незамеченным. Поэтому он потребовал девчонку, как если бы хотел лечь с ней. К тому времени восстание было разгромлено. Они были ходячими трупами и безо всякого суда, а потому какое большее преступление можно было к этому прибавить? Остальные подумали, что он только забрал ребенка в какое-то уединенное место. К утру он уже был во многих лигах пути оттуда. — Дитрих погладил свои руки. — Именно от этого беззаконника девочка попала ко мне, и я привез ее сюда — в место, не затронутое безумием, где она могла обрести немного покоя.

— Благослови Бог этого человека, — перекрестился Иоахим.

Дитрих обернулся:

— Благослови Бог? — закричал он. — Он резал людей и приказывал резать другим. Божье благословление было далеко от него.

— Нет, — спокойно настаивал монах. — Оно всегда было рядом с ним. Он должен был только принять его.

Дитрих молчал.

— Трудно простить такого человека, — сказал он наконец, — какие бы благие намерения ни двигали им в итоге.

— Трудно людям, быть может, — парировал Иоахим, — но не Господу. Что стало с этим человеком потом? Схватил ли его герцог Эльзасский?

Дитрих отрицательно покачал головой:

— Никто не слышал о нем вот уже двенадцать лет.

* * *

Время между всенощной и Богоявлением было самым длинным праздником в году. Жители деревни уплачивали дополнительную подать, чтобы уставить праздничный стол господина, но были освобождены от всякой физической работы, а потому всех охватил дух праздника. На лужайке вновь была поставлена ель, увешанная флагами и украшениями, и даже в самом скромном доме нашлось место остролисту, ели или мистели .[160]

В увеселениях не участвовали только крэнки. Слишком буквальный перевод пришествия на язык крэнков заставил потерпевших кораблекрушение путешественников ожидать подлинного явления давно обещанного господина-с-неба, а потому их разочарование было горьким. Хотя Дитриха и радовало то, что странники так ждут наступления Царства Небесного, он предостерег Ганса от наивного буквализма.

— Спустя тринадцать столетий после того, как Христос вознесся, — объяснял Дитрих после поминальной мессы в честь св. Себастьяна,[161] когда Ганс помогал ему чистить священные сосуды, — его последователи так же думали, что вскоре он вернется, но они ошиблись.

— Возможно, их сбило с толку сжатие времени, — предположил Ганс.

— Как! Время можно отжимать, как виноград? — Дитриха это одновременно изумило и позабавило. Он даже чмокнул губами в улыбке на манер крэнков, ставя чашу для святого причастия в сервант и запирая его. — Если время можно «сжать», то, значит, оно сущее, на которое можно действовать, а сущее состоит из объекта и положения в пространстве. Движимый предмет меняет свое положение, сначала он здесь, затем он там; то здесь, то там. — Дитрих помахал туда-сюда рукой. — Движения суть четыре вида: субстанциальное, например, когда полено обращается пеплом; изменение качества, когда яблоко созревает от зеленого к красному; изменение количества, когда тело растет или уменьшается; и изменение местоположения, которое мы называем «локальное движение». Очевидно, что для того, чтобы время «сжалось» — было длинным, стало коротким, — должно произойти изменение количества и отсюда движение времени. Но время — мера движения в изменяемых предметах и не может измерять себя само.

Ганс не согласился:

— Дух перемещается так же быстро, как и движение света, когда нет воздуха. На таких скоростях время бежит быстрее, и то, что для Христа-духа моргнуть, для вас — многие годы, Так что ваши тринадцать столетий могут казаться ему лишь несколькими днями. Мы называем это сжатием времени.

Дитрих с минуту обдумывал предположение:

— Я допускаю два вида длительности: tempus [162] для подлунного мира и aeternia [163] для небес. Но вечность не является временем, равно как и время — не часть вечности, ибо не может быть времени без изменения, для которого требуется начало и конец, а у вечности нет ни того ни другого. Сверх того, движение является свойством изменяемых сущностей, тогда как свет — свойство огня. Но одно свойство не может быть присуще другому, ибо тогда второе свойство должно быть сущностью, а мы не должны увеличивать число сущностей без нужды. Таким образом, свет не может быть движением.

Ганс поскрежетал руками:

— Но свет является вечностью. Он представляет собой волну, подобно ряби на мельничном пруду.

Дитрих рассмеялся остроте крэнка:

— Рябь на воде является не вечностью, а свойством воды, вызванным ветром, рыбой или брошенным в воду камнем. Что является средой, в которой свет «разбегается кругами»?

Ганс ответил:

— Такой среды нет. Наши философы доказали, что…

— Может ли быть рябь без воды? — вновь рассмеялся Дитрих.

— Хорошо, — сказал Ганс. — Свет только подобен ряби, но состоит из… очень маленьких тел.

— Частиц, — подсказал нужное слово Дитрих. — Но, если бы свет состоял из частиц — утверждение, вытекающее из того, что «рябь пробегает не в среде», — их тельца воздействовали бы на наше осязание.

Ганс всплеснул руками:

— С этим нельзя поспорить. — Он медленно потер ладонями, но из-за меховых варежек скрежета никто не услышал. — Когда «домовой» переводит «движение» или «дух», — сказал он наконец, — значение терминов на крэнкском, которые я слышу, может отличаться от немецких терминов, которые произносишь ты. Для меня в «движении» находится падающая скала, а не горящее полено. Когда я говорю это, нажимая определенный символ на говорящей голове, я освобождаю дух из накопительных цилиндров и так оживляю предмет, я знаю, что я сказал, но не то, что ты услышал. Ты закончил мыть? Хорошо. Давай вернемся к огню в доме. Здесь для меня слишком холодно.

Пока Дитрих натягивал на себя накидку и от холода запахивал потуже воротник, крэнк продолжил:

— Однако ты говорил правду. Время действительно неотделимо от движения — длительность зависит от степени движения — и время имеет свое начало и конец. Наши философы сделали вывод, что время началось тогда, когда соприкоснулись этот и иной миры. — Ганс хлопнул руками для наглядности. — То было начало всего. Придет день, они снова хлопнут, и все начнется заново.

Дитрих согласно кивнул:

— Наш мир и впрямь возник при соприкосновении с иным; хотя говорить о «хлопке ладонями» — значит использовать всего лишь метафору для того, что суть чистый дух. Но чтобы сжать что-либо, на него должна давить какая-то сила, поскольку нет движения там, где нет движителя. Как мы можем давить на время?

Ганс открыл церковные врата и изготовился в несколько прыжков по холоду достичь пастората.

— Вернее сказать, — ответил он уклончиво, — что время давит на нас.

* * *

Обычаи манора требовали, чтобы во время церковных праздников герр Манфред устроил жителям деревни пир в замке, и потому, согласно вайстюмеру, он отобрал определенные хозяйства из списка манора. Для Оберхохвальда традиционным числом было двенадцать, в память о двенадцати апостолах. Те, кто подобно Фолькмару и Клаусу владели несколькими мансами, сидели со своими женами подле господина и ели-пили с господских приборов. Батраки тоже были приглашены, хотя приносили с собой собственные скатерти, чаши и деревянные подносы.

Гюнтер выставил голову сыра, пиво, натертую горчицей свинину, рябчиков, сосиски и колбасы, а также тушеных цыплят. Манфред велел барону Гроссвальду выставить для соплеменников угощение из своих запасов. Charitas была противна натуре крэнков, и большинство того, что выставил Увалень, было немецкой пищей, дополненной только небольшими порциями особой крэнковской провизии. Дитрих приписал мизерные порции присущему Гроссвальду эгоизму.

На пиру Петер Рейнхаузен, миннезингер Манфреда, исполнил отрывок из «Книги героев», выбрав историю, в которой отряд рыцарей короля Дитриха напал на розовый сад вероломного карлика Лаурина, чтобы спасти сестру Дитлиба, их товарища. Один из подмастерьев Петера играл на виоле, тогда как второй отбивал ритм на небольшом тамбуре. Спустя какое-то время Дитрих заметил, что гости-крэнки пощелкивают своими челюстями в такт лютне. Именно так незаметно проявлялась их человеческая сущность, и он покаялся перед Господом, что когда-то держал их всего лишь за животных.

После пира крестьяне могли забрать домой всю оставшуюся пищу, какая только могла поместиться в их салфетках. Лангерман принес для этих целей особенно большую тряпицу.

— Стол господина уставлен плодами моего труда, — объяснил батрак, когда почувствовал на себе взгляд Дитриха, — так что я лишь забираю назад немного из того, что однажды было моим. — Никел явно преувеличивал, ибо особым трудолюбием не отличался; самому же Дитриху такая расчетливость была не по нутру.

Затем слуги сдвинули столы с середины зала, чтобы расчистить место для танцев. Дитрих отметил, как крэнки и оберхохвальдцы медленно разделились по углам, словно вода и масло, налитые в один сосуд. Некоторые, например Фолькмар Бауэр, избегали странных созданий и посматривали на них со злобой, смешанной со страхом.

Мастер Петер заиграл музыку для танца, и хохвальдцы разбились по парам: Фолькмар и Клаус со своими женами, Ойген с Кунигундой, выступая в такт, тогда как прочие гости взирали на это со стороны, столпившись у камина.

Манфред повернулся к знатным крэнкам, стоявшим подле него: Гроссвальду, Скребуну и Пастушке, которая была майером пилигримов.

— Есть одна история о танцах на всенощную в замке Альтхорнберг, — сказал он, указывая широким жестом на наполненные до краев вином Krautstrunk [164], за чью рифленую поверхность пьющим было надежней взяться, нежели за гладкое стекло. — В разгар веселья некоторые танцоры обули освященные хлеба как башмаки. Ну, осквернение хлеба вызвало Божий гнев, так что разразилась гроза. Служанка пыталась остановить танцы, но Альтхорнберг счел гром за Божье одобрение и приказал танцорам продолжать, на что молния спалила замок. Только одна служанка уцелела — и иногда в эти дни ее видят на дорогах вокруг Штайнбиса.

Дитрих парировал историей о монастыре озера Титизее.

— Никто не допускался туда за исключением прекрасных наследниц, занимавших очень высокое положение благодаря своему богатству. Однажды ночью, когда за окнами бушевала гроза, а в монастыре набирала ход хмельная пирушка, в ворота раздался стук, и сестры отправили ответить самую молодую из послушниц. Выглянув наружу, она увидала утомленного с дороги старика, который молил приютить его на ночь. Чистая сердцем, она попросила матушку настоятельницу оказать радушие путнику, но та лишь подняла тост за его здоровье и отослала прочь. В ту же ночь дождь затопил долину, и весь монастырь ушел под воду, за исключением юной послушницы, которую спасла лодка, управляемая старым пилигримом. И так было положено начало озеру Титизее.

— Так оно и было? — спросила Пастушка.

— Doch, — торжественно подтвердил Манфред. — Историю можно проверить двояко. Во-первых, можно заглянуть в глубь озера и узреть колокольни погибшего монастыря. Другой путь — это нырнуть в воду. И если ты нырнешь «глубже, чем даже промерит лот», то услышишь перезвон монастырских колоколов. Но никто из тех, кто осмелился на это, не вернулся, ибо Титизее бездонно.

Чуть позже Ганс оттащил Дитриха в сторону и спросил:

— Если никто так и не вернулся из бездонного озера, то откуда же известно, что можно услышать колокола?

Но Дитрих лишь рассмеялся:

— Смысл легенды — преподать урок, — вразумлял он крэнка, — а не запечатлеть быль. Но заметь, что наказание последовало за то, что к путнику не было проявлено милосердие, а не за какое-то языческое суеверие из-за хлебов.

Маленькая Ирмгарда улизнула из детской, как часто поступают дети, когда взрослые празднуют; но Клотильда, ее няня, раскрыв побег, пустилась за ней в погоню, и дитя вбежало с визгом в зал, лавируя среди высокого леса ног, пока, оглянувшись на свою преследовательницу, не налетело на Пастушку.

Предводительница пилигримов, которая получила свое имя по той причине, что массу времени тратила на то, чтобы собрать детей и отогнать куда-нибудь, взглянула вниз на маленькое создание, которое едва не сбило ее с ног, и в помещении моментально повисла тишина. Танцоры замерли на месте. Кунигунда, увидев, что наделала ее сестра, сказала «Ой» совсем слабым голоском, ибо всякому было известно о вспыльчивой натуре странников.

Ирмгарда посмотрела выше, затем еще выше, и ее ротик раскрылся. Она уже видела странных созданий в отдалении, но впервые столкнулась с ними вблизи.

— Ой, — сказала она в восторге, — какой большой кузнечик! Ты умеешь прыгать?

Пастушка легонько кивнула головой, когда ее упряжь на голове повторила слова; затем, едва согнув колени, она подпрыгнула к стропилам зала — под восхищенное хлопанье в ладоши Ирмгарды. В верхней точке своего прыжка Пастушка поскребла голенями друг о друга, очень похоже на то, как человек щелкает каблуками. Прежде чем она коснулась каменных плит пола, подпрыгнул второй крэнк, и вскоре уже несколько скакало, неритмично скрежеща руками и щелкая челюстями.

Ага, подумал Дитрих, так вот что они почитают за танец. Однако прыгуны не пытались двигаться дружно, как и не следовало какому-либо ритму поскрипывание и щелканье.

Но вопрос Ирмгарды и реакция Пастушки сломали повисшее в воздухе безмолвное напряжение. Хохвальдцы начали улыбаться, наблюдая за прыжками крэнков, поскольку Ирмгарда тут же присоединилась к ним с детским ликованием. Смягчилось даже хмурое лицо Фолькмара.

Мастер Петер, пытаясь поймать своей лютней подобающий происходящему ритм, остановился на французском motetus [165] из «Зеркала Нарцисса». Это не оказало никакого эффекта на хаотичные телодвижения крэнков, но побудило Ойгена и Кунигунду возобновить замысловатый и схематичный танец. Петер запел: Dame, je sui cilz qui vueil endurer, и его ученики подхватили вслед за ним. Игравший на тамбурине взял triplum [166] и запел мольбу возлюбленного — ляг со мной, иль я умру, тогда как тот, что играл на виоле, подхватил tenor и изобразил любовные муки.

— Нравится? — спросил Дитрих Ганса по слышимому только им двоим каналу связи, к которому они иногда прибегали для общения друг с другом. — Танец — еще одна нить между нами.

— Еще одно препятствие. Эта ваша особая способность показывает, насколько мы разные.

— Наша особая способность?

— Я не знаю, как это назвать. Выполнять одно действие, совершая для этого одновременно несколько различных действий. Каждый поет сейчас разные слова, каждый на свой лад, однако они сливаются странным, но приятным для наших ушей образом. Когда ты и твой брат спели, чтобы поприветствовать нас на вашем празднике, пилигримы несколько дней только об этом и говорили.

— Вам не известна гармония или контрапункт? — Но еще прежде, чем завершить фразу, Дитрих осознал, что это действительно так. Этому народу был известен только ритм, поскольку они дышали иначе, нежели человек, и потому не могли модулировать голосом. Все это им заменяло щелканье и поскребывание.

Ганс указал на прыгающих крэнков:

— Стадо без пастуха! Когда деревня чествовала строительство новых домов, один человек бил по натянутой коже, другой дул в трубу, третий выдавливал воздух из пузыря, а четвертый царапал палочкой по струнам. И все соединялось в звук, под который танцоры притопывали своими деревянными башмаками и хлопали по своим кожаным штанам — никем не направляемые.

— Никто не направляет и твоих сородичей сейчас, — сказал Дитрих, указывая на прыгунов.

— И они не прыгают… «сообща», «домовой» теперь мне подсказал нужное слово. Нам неизвестно, что такое «сообща». Каждый из нас наедине с собой, с одной-единственной мыслью: «Мы смеемся и прыгаем, ибо мы умрем».

* * *

Насколько буквальный смысл Ганс вкладывал в эту поговорку, стало ясно лишь после того, как на Крещение Господне растопило снег. Дитрих был разбужен Вандой, женой Лоренца, которая потащила его вниз с Церковного холма прямо к тому месту, где столбовая дорога минует кузницу. Там в молчании уже собралась небольшая толпа жителей деревни, дрожащих, согревающих дыханием руки и бросающих неуверенные взгляды по сторонам. Лоренц нарушил молчание:

— Алхимик умер.

И в самом деле, в раскопанной в снегу яме на боку лежал Арнольд, скрючившийся, подобно тем телам, которые иногда находили в оставшихся с незапамятных времен могильных холмах. Его нагота изумила Дитриха, так как крэнки страдали от холода, даже кутаясь в меха. В руке он сжимал кусок пергамента, на котором были нацарапаны слова-символы крэнков.

— Ванда заметила торчащую из сугроба ногу, — сказал Лоренц, — и мы откопали его голыми руками. — Он показал свои ладони, влажные и красные, как если бы Дитрих мог усомниться в его словах и требовал доказательств. Ванда вытерла нос и отвела глаза от тела.

— Он уже преставился к тому моменту, когда меня разбудили, — сказал Грегор.

Сеппль Бауэр глупо ухмыльнулся:

— Одним демоном меньше, чтобы смущать нас.

Дитрих обернулся и влепил ему хорошую затрещину.

— Могут ли демоны умереть? — закричал он. — Кто это сделал? — Он переводил взгляд с одного лица на другое. — Кто из вас убил этого мужчину?

Со всех сторон он получал отрицательные ответы, а Сеппль потирал ухо и бросал сердитые взгляды.

— Мужчину? — вполголоса буркнул он. — А где его «кукарекающий петух»? Что выдает в нем мужчину?

И в самом деле, создание обнаруживало не больше признаков мужчины, чем евнух.

— Я думаю, он зарылся в снег и замерз, — сказал Лоренц.

Дитрих теперь внимательней исследовал лежащее перед ним тело и признал, что нигде не было едкого гноя, который заменял гостям кровь, как и следов синяков. Он вспомнил, что Арнольд был особенно меланхоличен даже для крэнка и склонен к уединению.

— Кто-нибудь вызвал барона Гроссвальда из замка? Нет? Сеппль, сейчас же отправляйся. Да, ты. Приведи Макса тоже. Кто-нибудь, скажите Клаусу. — Дитрих повернулся и увидел, что фра Иоахим пришел из пастората, чтобы воззриться на тело в унынии.

— Он был моим лучшим катехуменом, — сказал монах, увязая по колено в снегу. — Я думаю, он был бы первым, кто присоединился к нам.

— А какой демон, — мрачно изрек Фолькмар, — смог бы жить с этим?

С Иоахимом пришли Скребун и Ганс. Взгляд философа застыл на теле друга, а Ганс шагнул вперед и вытащил пергамент из рук алхимика.

— О чем там говорится? — спросил Дитрих, но он мог бы с тем же успехом спросить резную фигуру св. Екатерины, ибо Ганс долгое время стоял неподвижно.

Наконец Ганс передал пергамент Скребуну.

— Это часть вашей молитвы, — сказал он. — Вот тело мое. Который бы ни съел его, будет жить.

При сем свидетельстве благочестия брат Иоахим не скрыл слез и с тех пор поминал имя Арнольда в Memento etiam [167] во время мессы.

Ганс и Скребун не проронили ни слова.


предыдущая глава | Эйфельхайм: город-призрак | Январь, 1349