home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


среда поста «Четырех времен»

Домой Дитрих ехал мимо яровых полей и удивился, узнав, что арендаторы и сервы заняты привычными делами. Некоторые выкрикивали приветствия; другие, опираясь на черенки лопат, смотрели ему в след. Гервиг Одноглазый, обрабатывая надел близ дороги, испросил благословения для урожая. Пастор быстро и несколько небрежно исполнил его просьбу, а потом спросил крестьянина:

— Какие новости о крэнках?

Со стороны деревни доносился лязг молотов из кузницы и аромат свежего хлеба.

— Никаких со вчерашнего, когда они немного утихомирились. Большинство сидят в церкви. — Гервиг усмехнулся. — Я полагаю, уж лучше проповеди монаха, чем тумаки.

— Так с теми крэнками, что отправились вместе с господином, ничего не случилось?

Собеседник Дитриха пожал плечами:

— Так они и не возвращались.

Дитрих поскакал к св. Екатерине. В церковном нефе крэнки расположились неровными рядами. Некоторые стояли, другие сидели в своей характерной позе. Трое взгромоздились на стропила. Иоахим стоял за кафедрой, в то время как какой-то кряжистый крэнк в соответствующей упряжи переводил для тех, у кого ее не было.

— Где Ганс? — спросил Дитрих в тишине, встретившей его появление.

Иоахим помотал головой:

— Я не видел их с того дня, как армия отправилась в поход.

Один из присевших на корточки пришельцев зажужжал, и кряжистый произнес в mikrofoneh:

— Беатке спрашивает, жив ли Ганс. Это, — добавил он с крэнковской улыбкой, — важный для нее вопрос.

— Ваш отряд доблестно сражался в битве, — сказал ему Дитрих, — только один из них пал, и Ганс отомстил за него самым христианским образом. Пожалуйста, извините меня, я должен отыскать его.

Он повернулся уйти, когда Иоахим спросил:

— Дитрих!

— Что?

— Кого из них убили?

— Его звали Герд.

Эта новость, переведенная на крэнкский, вызвала немало щелканий и жужжания. Один из крэнков принялся яростно тереть одной рукой о другую. Остальные потянулись к нему, поглаживая быстрыми, словно нерешительными прикосновениями, как будто слегка похлопывая по плечу, стараясь привлечь внимание. Иоахим тоже спустился с кафедры и повторил их жест.

— Блаженны плачущие, — услышал Дитрих его слова, — ибо они утешатся. Печаль — лишь мгновение, тогда как радость — радость вечная быть пред лицом Господа.

Выйдя из церкви, Дитрих вновь вскочил на лошадь и дернул за поводья:

— Ну-ка пойдем, сестрица, послужи мне еще раз.

Ударив ее пятками под ребра, он поскакал к Большому лесу по раскисшей дороге в Медвежью долину, взметая копытами комья грязи.

* * *

Он обнаружил Ганса на корабле крэнков. Четверо уцелевших членов отряда сгрудились в небольшой комнате, где вдоль обожженных стен стояли металлические ящики. На каждом виднелись ряды маленьких, забранных стеклом окошек, внутри которых горели огоньки — ярко-красные или тускло-синие. Некоторые, пока Дитрих наблюдал за ними, поменяли свой цвет. Другие окошки вообще не светились, а сами ящики в этом случае явно пострадали от пожара, который привел к крушению корабля. Одна из коробок оказалась полностью разрушена, панели погнулись и искорежились. Пастор увидел внутри большое количество проволоки и каких-то маленьких штучек. Именно над ней Готфрид колдовал своим волшебным жезлом.

Дитрих, наверное, шевельнулся, ибо крэнки резко обернулись. Их глаза, как уже понял священник, особенно чувствительно отзывались на движение. Когда человек вытащил упряжь для головы из заплечного мешка, Ганс одним прыжком пересек комнату и выбил mikrofoneh из рук священника. Затем, схватив Дитриха за запястье, потащил его вверх по трапу в комнату, где они повстречались впервые. Там Ганс привел в действие «рупоры».

— Увалень контролирует «волны-без-воды», — сообщил ему крэнк, — но эта голова разговаривает только в этой комнате. Как ты узнал, что нас следует искать здесь?

— Тебя не оказалось в Фалькенштайне, никто не видел тебя в деревне. Куда еще ты мог податься?

— Значит, Увалень пока не знает. Голосовые каналы попали под запрет, но нас успели предупредить об опасности. А мы должны были похоронить Герда и установить проволоку. — Ганс тряхнул своей длинной рукой. — Здесь холодно, но… я знаю теперь, что ваш народ называет «жертвой». Ты ездил на поле сражения?

— Твои соотечественники рассорились из-за твоего поступка, и я хотел предупредить тебя. Боялся, тебя посадят в темницу или того хуже. — Дитрих поколебался. — Сеньор сказал, ты простил человека, который убил Герда.

Ганс дернул рукой:

— Нам нужна была проволока, а не его смерть. Вот эта, изготовленная настоящим медником, возможно, лучше подойдет для дела. Не в упрек благословенному Лоренцу. Медь не была его призванием. Пойдем, вернемся вниз. Помни, если что, положиться можно только на Готфрида. Фридрих и Мехтильда присоединились ко мне только из страха перед алхимиком, не из-за любви-к-ближнему.

* * *

Какое-то время Дитрих наблюдал за тем, как четверо крэнков прикрепляли проволоку и касались ее талисманами — может, хотели освятить чьими-то мощами? Раз или два они, как показалось, спорили и справлялись по светящимся манускриптам «круговорота elektronik». Священник попытался определить, которая из двух Мехтильда, но, хотя и рассматривал их вблизи, заметить каких-то телесных различий не смог.

Заскучав, он отправился прогуляться по кораблю и зашел в комнату, которую Скребун однажды назвал ходовой рубкой. В ней не было ни одного окна, только панели мутного стекла, частично почерневшие, словно от огня, а потому понять, как рулевой мог держать курс без какого-либо обзора, не представлялось возможности. Одна из панелей ненадолго замерцала, отчего крэнки внизу сразу застрекотали.

Мягкое кресло в центре, наверное, было троном капитана, с него он отдавал приказания своим полководцам. Дитрих задумался, что бы произошло, если бы этот достойный муж выжил.

Капитан, в отличие от Увальня, не наделал бы столько ошибок. Однако, будучи более компетентным, разве не мог он из-за типично гневливого нрава крэнков решить избавиться от малейшей опасности, уничтожив всех, кто мог их увидеть?

Господь всякому положил свою цель. Чему служили события, соединившие священника-ученого уединенного прихода с причудливым созданием, наставляющим говорящие головы?

Дитрих покинул рубку и вышел через дверь наружу вдохнуть свежего воздуха. Далекий крик заметался эхом в окрестных деревьях, и пастор решил поначалу, что это ястреб. Но звук оказался слишком протяжным и не прекращался. Священник узнал в нем ржание испуганной лошади.

Он развернулся и бросился по трапу, едва не запутавшись в полах рясы, спеша вниз по ступеням.

— Увалень идет! — закричал он, но крэнки даже не взглянули на него, человеческий голос говорил им не больше, чем их чириканье ему. Поэтому Дитрих схватил Ганса за руку.

Рефлекторно крэнк оттолкнул его в сторону, но обернулся, и пастор не смог придумать ничего лучше, как указать по направлению к трапу и закричать: «Увалень!» — надеясь, что странники слышали это имя достаточно часто и поймут его без перевода.

Это, похоже, сработало, ибо Ганс замер на секунду, прежде чем излить поток щебета на своих товарищей. Фридрих и Мехтильда отложили инструменты в сторону и метнулись к трапу, вытаскивая из мешков pots de fer. Готфрид прервал работу с магическим жезлом и, разогнав пар, махнул рукой Гансу. Тот помедлил немного, резко запрокинул голову назад, а затем рванул вверх по трапу.

Дитрих оказался один на один со своим первым крещеным крэнком — если не считать случай самостоятельного причащения алхимика. Готфрид продолжил приделывать проволоку к крохотным шестам скрепляющим металлом, но явно знал, что за ним наблюдают. Он положил жезл на подушечку, сплетенную из металлических волокон, и, воспользовавшись инструментом для отворачивания винтов, вынул небольшую коробочку из «контура», которую бросил Дитриху. Тот волей-неволей поймал ее, и пришелец поставил на освободившееся место какое-то большее по размерам устройство, словно собранное из обломков.

Осмотрев извлеченное приспособление, Дитрих увидел, что внутри вместо медной проволоки были волокна тоньше волоса, казалось, заключавшие в себе свет.

Готфрид щелкнул челюстями и указал сначала на устройство в руках Дитриха, а потом на более schlampig [197] конструкцию, которую поставил на его место. Он развел руками совсем как человек и несколько раз тряхнул головой. Крэнк явно сомневался в том, что elektronikos потечет по медной проволоке с той же легкостью, как… свет?.. некогда бежавший по подобным волосу волокнам.

Беззвучно поделившись сомнениями, Готфрид перекрестился и, склонившись над прибором, отослал Дитриха взмахом руки.

* * *

Ганс с двумя другими крэнками скрючился за какими-то металлическими бочками. Он схватил Дитриха за рясу и подтащил к себе; размокшая земля намочила рясу священника и леденила ноги. Пришельцы явно дрожали от холода, хотя день выдался умеренно прохладный. Пастор развязал тесемки плаща и накинул на плечи Гансу.

Тот поднял голову и в упор посмотрел на человека, затем передал плащ существу, присевшему рядом с ним. Мехтильда — решил Дитрих — приняла одежду и плотнее запахнулась в нее, зажав ворот потуже на горле. Третий крэнк выглядывал из-за бочек, сидя на корточках. Человек бы на его месте вертел головой, наблюдая за окрестностями, этот же держал ее неподвижно, словно горгулья. Наверное, так лучше улавливаются движения в лесу, предположил Дитрих. Время от времени крэнк рассеянно проводил пальцем по шее.

Лошадиное ржание прекратилось, животное, вероятно, убежало — если только Увалень его не прикончил. Дитрих высунул голову, решив взглянуть на деревья, и тут мимо словно пронесся громко жужжащий шмель, через мгновение с кромки леса донесся резкий треск, а по кораблю сзади ударил камень. Ганс вновь притянул Дитриха в грязь и щелкнул челюстями на расстоянии большого пальца от лица священника. Смысл был ясен: не делать резких движений. Пастор взглянул на Фридриха и заметил, что левый усик того слегка наклонился, указывая направление к чему-то в лесу. Ганс медленно перевел свой pot de fer в положение, из которого мог пустить снаряд в неприятеля.

Он поднял страшный стрекот, в ответ донеслось схожее гудение со стороны деревьев. Дитрих достал упряжь для переговоров из своего мешка и потряс ею перед крэнком, прежде чем водрузить на место.

— Я сказал ему, — объявил Ганс, тоже натянув ремни упряжи, — что снаряды повредят наше единственное средство спасения. Но он меньше беспокоится о спасении, чем о моей покорности. Когда человек ничего не может сделать, подобная гордыня — все что ему остается.

Из-за того, что его личный канал связи оставался под запретом, Ганс говорил по общему, более не заботясь о том, что его могут услышать. Увалень прорычал в ответ:

— Я здесь приказываю, еретик. Твое дело служить.

— Верно, я был рожден служить. Но я служил всем в путешествии, а не только тебе. Ты так боишься лишиться хотя бы одного из нас, что потеряешь в итоге всех. Если ты и командуешь здесь, то твои приказы приведут к плачевному итогу — мы все тут умрем. Ты был левой рукой капитана, но без головы руки не знают, за что уцепиться.

В ответ в них полетел еще один снаряд. На этот раз он не звякнул, а издал чавкающий звук, похожий на то, когда нога попадает в густую грязь. Дитрих посмотрел через плечо и ахнул, ибо корабль крэнков светился мягким, немигающим светом без какого-либо источника, и теперь сквозь него можно было разглядеть деревья с другого борта! Пастор торопливо перекрестился. Может ли неодушевленный предмет иметь душу? Прямо на глазах судно, казалось, сжималось, словно готовясь к рывку.

Прочие крэнки также увидели это. Фридрих и Мехтильда жужжали, а Ганс сказал, как будто про себя:

— Осторожнее, Готфрид… Держи прямо… — Затем обратился к Увальню: — Где наш рулевой? Он должен быть здесь, чтобы взять шлем!

— Твоя ересь разбила Паутину. Захарий не придет. Неужели ты доверишь свою жизнь вот такому ремонту, сделанному на скорую руку? Даже если корабль выйдет в иной мир, то сможет ли он оттуда выбраться?

— Ну, теперь у нас, по крайней мере, есть выбор, как умереть, а это уже немало.

Ужас сжал сердце Дитриха, его волосы на голове и руках начали шевелиться. Корабль крэнков вдруг снова стал ясно видимым, вернувшись в свои прежние размеры. По его корпусу и росчисти пронеслась волна elektronikos, так что на шестах, пиках и других металлических предметах затанцевали огни святого Витта.

Желтые искорки в глазах Ганса, казалось, потускнели.

— Эх, Готфрид! — вздохнул пришелец.

Тот, кого звали Фридрихом, повернулся к нему с pot de fer наперевес, прощелкав какую-то фразу. Дитрих услышал только ответ.

— Маленький прыжок — начало большого путешествия. — Фридрих поколебался, а затем опустил оружие. Он сказал еще что-то, но Ганс ему не ответил.

Без предупреждения в дверном проеме корабля появился Готфрид и поскакал через открытую поляну к тому месту, где, скрючившись, сидели Ганс и Дитрих. На нем уже виднелась переговорная упряжь.

— Я должен был попросить вашего благословения для поворотного устройства, отец. Возможно, недоставало только его.

Ганс положил ладонь ему на руку и сказал:

— Дело потерпело неудачу из-за самой малости.

— Бва! То же сказал охотник у Прыжка Оленя, — ответил Готфрид. Затем он вскочил на бочки, за которыми они прятались и, разведя руки в стороны, закричал: — Вот мое тело!

Ганс рванул Готфрида вниз за мгновение до того, как над ними пролетел рой пущенных снарядов.

— Вот идиоты! — рассвирепел он. — Если они повредят стены, судно вообще больше не поплывет. Мы должны… Мы должны… — Его тело загудело, словно концертино, ибо у крэнков на теле было множество маленьких ртов. — А! Неужели теплее так и не станет?

— Лето приходит всегда, — сказал Дитрих и, обращаясь к Готфриду, добавил: — Ты не должен отчаиваться и отказываться от жизни из-за первой неудачи.

— То был акт не отчаяния, — сказал Ганс пастору, — а надежды. — Затем он собрался с духом, подавил секундную панику и сделал вывод: — Мы должны сместить герра Увальня.

— Тебе это проще сказать, чем нам, — возразил Готфрид. — Ты служишь Скребуну, и не «связан клятвой» с мастером корабля, как мы. И все же, хотя мне и не хочется его унижать, но, похоже, придется.

— Скольких он привел?

— По всей видимости, всех, за исключением Захария.

Вслед за тем развернулся странный и замедленный бой. Привыкший к рыцарским турнирам и рукопашным свалкам, Дитрих нашел его исключительно необычным, ибо во время схватки сражающиеся подолгу оставались совершенно неподвижными.

Его спутники за бочками казались статуями, но статуями, которые незаметным глазу образом двигались. Каждый раз, когда пастор смотрел на Ганса, слуга говорящей головы принимал другое положение. Подобный стиль идеально подходил для народа, чьи глаза были столь восприимчивы к движению, ибо совершенная неподвижность делала противников почти невидимыми друг для друга. Однако они подверглись бы большой опасности, решив сражаться с кем-либо, полагавшимся в атаке на скорость. Дитрих понял, что если бы Увалень и Манфред сошлись в бою на Кермес, то каждый оказался бы чрезвычайно уязвимым. Оставаться неподвижным перед лицом атаки — верная смерть; впрочем, мчаться во весь опор на существ с повышенной реакцией на движения явно не лучше.

Тем временем хлопок pot de fer положил начало неустанному движению, и тогда крэнки показали, что они и в самом деле способны двигаться очень быстро. Снаряды с воем ударялись о бочки или обдирали сучья деревьев. Сражающиеся около корабля заняли отдельные позиции далеко друг от друга, с которых вели огонь. Дрожание кустов и хруст сучьев во мраке леса указывали на то, что люди Увальня делали то же самое. Размеренность их действий раздражала Дитриха, он невольно поймал себя на желании увидеть стремительную атаку и услышать крики ярости.

С немалым ужасом священник осознал, что один из крэнков появился на самой поляне. Неподвижный, словно скала или дерево, тот припал к земле у столика и стульев, где странники в теплую погоду утоляли жажду. Какими незаметными перебежками пришелец туда добрался, Дитрих не понимал, и, когда взглянул в ту сторону еще раз, фигура исчезла.

Посмотрев налево, он увидел странного крэнка подле себя. Дитрих едва не закричал от неожиданности и ужаса и чуть не выпрыгнул из-за укрытия на свою погибель, если бы Ганс крепко не схватил его за плечо.

— Беатке с нами, — сказал он и обменялся с новоприбывшей нежными прикосновениями коленей.

Лес, казалось, заполнила саранча, обе стороны кричали друг на друга, хотя Дитрих слышал только те диатрибы, что проходили через «домового». Слова Увальня были подобны меду, выставленному перед постящимся: он взывал к врожденной потребности еретиков подчиняться.

— Ты использовал свою власть, Увалень, — отвечал Ганс, — и преступил черту. Если мы рождены служить, а ты повелевать, то тогда твои приказы должны вести к всеобщему благу. Мы не отвергаем своего места в Паутине. Это ты из нее выпал.

Другой крэнк, тоже с упряжью на голове, хотя Дитрих его не знал, крикнул:

— Мы — те, кто трудится, — да будем услышаны. Ты говоришь «сделай это» и «сделай то», хотя сам не делаешь ничего. Ты отдыхаешь на спинах других.

Внезапно Дитрих осознал, что к Гансу уже присоединилось около дюжины пришельцев. Ни у одного из них не было pot de fer, только разнообразные инструменты и устройства. Они разместились на деревьях, позади валунов, и даже в овраге, опоясывавшем росчисть.

— Но Пастушка говорила, что послушание сродни голоду, — сказал Дитрих.

Его сетование попало в общий канал и кто-то, кого он явно не знал, ответил:

— Так и есть, но голодный может возмутиться против того, кто кормит его гнильем.

Вслед за этим с той части росчисти, на которой находился Дитрих, поднялась яростная трескотня. Все вокруг него превратились в статуи, при каждом взгляде менявшие свое положение, отчего Дитрих внезапно почувствовал себя маленьким мальчиком. Он стоял подле своей матери в Кельнском соборе и видел, как горгульи и святые с суровыми ликами медленно оборачиваются на него. «Кожаные руки» вернулись, на сей раз в образе крэнков.

Опасно пасти свое стадо на поле меж двух армий, говорил Грегор Мауэр.

Дитрих выскочил из-под защиты бочек на поляну, разделявшую противников.

— Остановитесь! — закричал он, в любую секунду ожидая, что сейчас в него разрядят с десяток pot de fer, и поднял вверх руки. — Во имя Иисуса Христа я приказываю вам опустить оружие!

Удивительно, но никто не выстрелил. Какое-то время все оставались неподвижны. Затем сначала один, а затем и все остальные крэнки стали подниматься из своих укрытий. Ганс мотнул головой назад:

— Ты устыдил меня, Дитрих из Оберхохвальда, — он бросил свой pot de fer на землю. В этот момент из леса появился герр Увалень.

— Ты прав, — сказал он. — Это дело касается только нас с Гансом, и цена ему — наша шея.

Гроссвальд шагнул вперед, а Ганс, обменявшись легкими прикосновениями с Беатке, прыгнул на поляну ему навстречу.

— Что значит, «цена ему — наша шея»? — спросил Дитрих.

— А ведь правильно, — произнес Увалень, — что, очутившись в таком мире, мы вспоминаем об обычаях прародителей. — Он сорвал с себя одеяние, стряхнул на землю изношенный, выцветший кушак, куртку и встал, дрожа на холоде мартовского полудня.

Ганс подошел к пастору:

— Помни, что лучше умереть одному человеку, чем целому народу, и если это восстановит согласие… — Затем он обратился к герру: — Вот мое тело, за многих отдаю его.[198]

Цена ему — наша шея. Дитрих внезапно понял, что Ганс не будет защищаться.

— Нет! — воскликнул он.

— Разве уже дошло до этого? — спросил Увалень. И Ганс ответил:

— Арнольд всегда знал, что дойдет.

— Ну и оставайся тогда со своими бессмысленными суевериями!

Но, прежде чем Увалень прыгнул на несопротивляющегося Ганса, Дитрих услышал песнь рога, и звук этот показался ему самым прекрасным на всем белом свете.

* * *

— Всe очень просто, — сказал Манфред, пока Макс и его солдаты вели ставших вдруг сговорчивыми и покладистыми крэнков назад в Оберхохвальд. — Когда я возвращался в деревню, крестьяне сказали мне, что ты словно безумный пронесся галопом к Большому лесу, а вскоре за тобой проследовали крэнки. Я приказал солдатам ускорить шаг. Мы, конечно, были вынуждены оставить лошадей за хребтом, но на марше носят лишь половину доспехов, бросок оказался не таким сложным. Часть из того, что здесь происходило, я слышал по общему каналу. А в чем причина?

Дитрих скользнул взглядом по росчисти, по грудам инструментов, по беспорядку и прокомментировал:

— Крэнки изголодались по послушанию, а Гроссвальд — на редкость дурной кашевар.

Манфред запрокинул голову и расхохотался.

— Если они изголодались по подчинению, — сказал повелитель Оберхохвальда, — то поваром стану я.

* * *

Позже, в большом зале, Ганс и Готфрид пожали друг другу руки, и Манфред возложил на них свои ладони. Крэнки отреклись от клятвы, принесенной барону Гроссвальду, и приняли герра Манфреда как своего сеньора. В знак признания доблести Ганса под Соколиным утесом его новый господин пожаловал ему рубиновое кольцо на правую руку. Увалень не слишком обрадовался такому повороту дел, но согласился на манер Никодима, что это решает проблему неповиновения.

Пастушка также отпустила двух пилигримов, когда те решили поселиться в маноре и креститься.

— Попадая в диковинные земли, путешественники часто перенимают местные грубые обычаи. У нас есть определение для этого, которое переводится как «пойти по стопам аборигенов». Они думают, таким образом все заботы останутся позади. А потом жалеют, но раскаяние приходит слишком поздно. Ты умен, священник, и снял с Ганса и его еретиков часть их ноши, но мою оставь мне. — Она внимательно посмотрела на герра Увальня в другой стороне зала. — И все же, думаю, Ганс не избавился от бремени. Ваш герр Манфред не позволит нам уехать, а это то, чего Ганс желает больше всего.

— Разве вы все не хотите того же?

— Тщетно жаждать невозможного.

— «Надежда» — вот нужное слово, моя госпожа. Когда Готфрид чинил «контур», то дал мне понять, что его ремонт не столь искусен, как работа первоначального создателя. И все же он подошел к задаче со всем рвением, и я не могу не восхищаться им за это. Каждый дурак способен надеяться, когда успех не за горами. Требуется настоящая сила духа, чтобы верить, когда дела безнадежны.

— Бессмыслица!

— Если проявлять настойчивость, Господь в конце концов вознаградит усилия, а отчаянием того же никогда не достичь. Госпожа, что бы вы сделали, если бы свергли барона Гроссвальда?

Предводительница паломников улыбнулась в свойственной крэнкам манере, которая всегда казалась Дитриху немного глумливой.

— Приказала бы Гансу поступить так, как он поступил.

— И, тем не менее, осуждаете его поступок!

— Без приказов? Да.

Дитрих повернулся, чтобы взглянуть на Пастушку в упор:

— Это вы послали Увальня в Большой лес.

— В моей стране мы играем, расставляя камни в определенном порядке. Некоторые из них неподвижны, и мы называем их… «домовой» советует «ульями», но я лучше скажу «замками». Оттуда камни-воины делают вылазки и передвигаются с места на место по определенным правилам. В игре состязаются трое.

Священник понял:

— Так, значит, вы играете в камни.

Пастушка изогнула уголки губ с расчетливой изысканностью:

— Каждый занимает свое время как умеет. Хитросплетения игры помогают мне забыться. Мы смеемся и прыгаем, ибо умрем.

— Ну, — сказал Дитрих, — Ганс вышел из игры. Он теперь вассал Манфреда.

Крэнкерин засмеялась:

— Есть правила и для четырех участников.


Март, 1349 | Эйфельхайм: город-призрак | Март, 1349