home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


От дня памяти св. Герве. 17 июня

Там его, распростертым ниц на каменных плитах, и нашел Манфред. Он сел на ступенях алтаря рядом с Дитрихом:

— Я послал Макса и его людей перехватить еврея, — сказал он. — Здесь всего лишь несколько дорог, по которым можно проехать, к тому же с телегой. А люди Макса на конях. Он привезет его назад.

Дитрих встал на колени:

— А затем?

Манфред откинулся назад на локтях:

— А затем посмотрим. Я импровизирую.

— Ты не можешь держать его вечно.

— Разве? Увы, полагаю, герцог начнет задавать вопросы. Семья, находящаяся под опекой сеньора, не может просто так испариться. Но нас заботит одно и то же, Дитрих, — добавил господин. — У Фридриха появятся претензии и ко мне. Я укрыл тебя.

Я могу бежать, подумал Дитрих. Однако куда на этот раз? Какой властитель примет его? Новые города на Диком Востоке нуждаются в поселенцах, и там не задают вопросов о прошлом человека. Дитрих вернулся к молитве, но его тревожило самолюбие. Потому он стал повторять одни и те же строчки, надеясь, что мысли последуют за словами. Спустя какое-то время Манфред поднялся и вышел из церкви.

* * *

Солнце уже клонилось к закату, когда началась суматоха, оторвавшая пастора от молитвы. Он вышел на улицу и увидел отряд, возвращавшийся по седловине между церковным холмом и замком. Это был Макс со своими людьми и связанным пленником с мешком на голове, лошадь которого вели под уздцы. Народ стекался из домов или бежал с яровых полей узнать, что стряслось.

Иоахим вышел вслед за Дитрихом:

— Это еврей? Почему он связан? Что Манфред намерен с ним делать?

Он планирует убийство, подумал Дитрих. Герр не может держать Малахая в заточении, ибо герцог выслал эскорт сопроводить того до Вены, как и не может отпустить на волю, поскольку маркграф накажет Манфреда за укрывательство Дитриха в течение последних двенадцати лет. Священник вспомнил фразу Макса о службе двум господам. Но несчастный случай… Смерть будет более подходящим решением для всех.

За исключением самого Малахая, конечно.

— Куда ты собрался? — спросил Дитриха Иоахим.

— Спасать Манфреда.

* * *

Он обнаружил герра в дальней части замкового зала восседающим под знаменем Хохвальда. Войдя в зал, Дитрих услышал, как с треском захлопнулись ворота Главной башни, и увидел, что Манфред при этом тяжело вздохнул.

— Мой господин! — закричал пастор. — Вы должны освободить еврея!

Манфред, подпиравший кулаком щеку, удивленно поднял голову:

— Освободить его! — Он откинулся в кресле. — Известно ли тебе, что за этим последует?

Дитрих сжал кулаки:

— Ja. Doch. Известно. Но грех требует наказания, а не еще одного греха. Еврей сотворен по образу и подобию Господа, так же, как и крэнки, и последние из них однажды обретут спасение. Господь примет Малахая за его веру в прежний Промысел, ибо его Завет передается из колена в колено. Бог дал Его народу Завет, и Господь не сложил с себя клятвы. Малахай искал защиты у нас, и я клянусь так же, как в Рейнланде тогда, когда вы нашли меня: ни одному из тех, кто придет ко мне, не позволю я причинить вреда. Я клянусь, даже если этот обет поставит меня между ним и вами.

Лицо Манфреда стало непроницаемым:

— Ты задеваешь мою честь. Любишь ли ты пламя настолько, что будешь лить слезы над тем, кто подносит к тебе факел?

— У него достаточно на то оснований.

Герр хмыкнул:

— И ты принимаешь искупление, которое последует за этим?

Во время восстания маркграфом был старый Рудольф Баденский, но Фридрих, возможно, унаследовал обиды отца так же, как и его земли. Дитриха передадут из ведения светского суда в руки суда церковного, если он попросит, но тот сможет лишь заменить петлю костром. И все же Карино убил своего инквизитора, Петра из Вероны,[240] и закончил жизнь в великой святости в обители Форли — где настоятелем служил родной брат Петра.

— Я не прошу о снисхождении, — ответил пастор. Манфред обратил взгляд в угол залы:

— Ты слышал, что он сказал?

— Я слышал.

Дитрих повернулся. Слева от него стоял старый еврей со следами побоев, а подле него растрепанный Тархан бен Бек. Малахай приблизился к Дитриху и в упор посмотрел ему в глаза. Тот вздрогнул, но затем покорно замер под пристальным взглядом иудея.

Наконец, Малахай отступил в сторону.

— Я ошибся, — сказал он Манфреду. — Это не тот человек. — Затем резко повернулся на каблуках и устремился к выходу. — Я буду ждать эскорта в Нидерхохвальде — и доверюсь до того времени своим заклинаниям.

Тархан последовал за ним, но задержался подле Дитриха, шепнув:

— Ты — счастливец. Тебе очень повезло, ибо хозяин никогда не ошибается.

* * *

Дитрих отыскал Макса в общей казарме донжона, где Терезия обрабатывала его раны. Макс поднял голову, когда вошел пастор, и осклабился:

— Вашим евреям повезло. Если бы мы не гнались за ними по пятам, они были бы уже мертвы, а женщины и того хуже. Ранаульф с разбойниками напали на них в двух лигах от Малого леса, где дорога на Оберрайд проходит через ту узкую лощину в Темном лесу. Хорошее место для засады. Я еще тогда его приметил. Это вино, женщина? Вино для питья, а не для ран! — Он выхватил чашу из ее рук и сделал добрый глоток.

— Тьфу! — Макс выплюнул все на пол. — Это же винный уксус!

— Прошу прощения, солдат, — сказала Терезия, — но, как мне известно, эта практика рекомендована папскими лекарями и итальянскими докторами.

— Итальянцы пользуются ядом. Но это и к лучшему, что разбойники выбрали теснину, — продолжил он рассказ, — ибо они не увидели погони за евреями, пока мы не напали на банду с тыла. Их дозорные бросили свой пост, чтобы присоединиться к грабежу добычи. Господь был с нами и… — Макс оглядел казарму и понизил голос: — У этого его слуги в котомке оказался меч с огромным изогнутым лезвием, как у турок, он принял участие в драке и сильно нам помог.

Я наметил себе противника: безобразного мерзавца, вся шкура — одни сплошные шрамы. Парень явно знал, как обращаться с кинжалом, и пошел на меня, зажав оружие рукояткой вверх. Я встал в позицию, называющуюся «расшатанная лестница». — Швейцарец принялся размахивать руками, пытаясь изобразить все сидя, доставив немало хлопот Терезии. — Но будь я проклят, он неожиданно перехватил клинок и изменил направление удара. Умный трюк.

Вот только кинжал хорош и удобен, если нужно проникнуть между звеньями кольчуги, а резать им несподручно. Я парировал квиллоном, а потом, вместо того чтобы защищать предплечье, полоснул негодяя по животу. У него, однако, были быстрые руки. Отдаю ему должное. Кинжальщику всегда нужно больше ловкости, чем силы.

Терезия запричитала, перевязывая его руку:

— Ах, несчастный!

Макс нахмурился:

— Этот «несчастный» и его дружки убили двенадцать человек, с тех пор как сбежали с Соколиного утеса, включая Альтенбаха и всю его семью.

— Он был злым человеком, в том я уверена, — ответила она, — но у него теперь нет шанса исправиться.

— У него теперь нет шанса убить еще кого-нибудь. Ты слишком мягка, женщина.

Слишком мягка, подумал Дитрих, и все же иногда тверже кремня; а порой резче осколка стекла.

* * *

Пастор остался с Максом, когда Терезия вышла.

— Манфред сказал, ты не стал брать пленных, только Оливера.

Макс какое-то время молчал.

— Все-таки блокировать удар кинжала собственным телом — не самый лучший маневр. В следующий раз буду об этом помнить. — Он пошевелил плечом и поморщился. — Надо помолиться, чтобы рука не утратила подвижности. Не скажете Господу обо мне на мессе? Я заплачу семь пенсов. Пастор… — Солдат вздохнул. — Пастор, с Оливером следовало поступить как со своим. Остальные — падаль, но он-то один из нас, и мы должны повесить его собственными руками.

Так и произошло.

Манфред созвал судей во дворе замка, где батрак Нимандус поклялся, что Оливер был среди разбойников и убил мальчишку Альтенбаха. Юноша ничего не ответил, лишь прошептал:

— Я ездил на коне и носил меч. Я раздавал удары за бедных, в честь королевы любви и красоты.

«Нет, — подумал Дитрих, — ты убивал бедных потому, что твоя королева любви и красоты выбрала другого». Он спросил себя, почему остальные стали разбойниками. Может, тоже воображали себя свободными людьми, не повинующимися деспотичным сеньорам?

Никто не высказался в защиту Оливера, даже его отец принародно отрекся от сына, крича, что такова участь всех превозносящих себя над остальными. Но после он вернулся в пекарню и несколько часов сидел, не отрывая взгляда от холодной печи.

Только Анна Кольман пролила слезы над юношей:

— Это все из-за меня. Он всего лишь хотел завоевать мое сердце храбрыми подвигами. А вместо того сломал себе шею.

— Мой господин, — обратился Дитрих к герру, когда тот спросил, не хочет ли кто-нибудь высказаться, — если вы повесите его, у него не будет возможности встать на путь раскаяния.

— Ты заботишься о следующей жизни, — ответил Манфред. — Я должен заботиться об этой.

Крэнки, толпившиеся во дворе, прострекотали свое одобрение наравне со всеми прочими хохвальдцами, когда судьи вынесли вердикт, и Манфред огласил смертный приговор. Увалень фон Гроссвальд и Тьерри фон Хинтервальдкопф, сидевшие на скамье по обе стороны от герра, согласились с ним. Крэнк так просто щелкнул ороговелыми губами.

Посему на рассвете следующего дня заключенного со связанными руками и кляпом во рту, истекающего кровью из дюжины ран, с почерневшим от бесчисленных ударов лицом, вывели из замка. Его глаза бегали, словно мыши, над куском тряпки, закрывающей рот, в поисках спасения, в поисках поддержки, но не встречали ничего, кроме холодного презрения со стороны всех вокруг. Собственный отец плюнул в Оливера, когда того вели по улице к липе для исполнения приговора.

* * *

Позднее, когда Дитрих направился к домику Терезии, решив справиться, как она поживает, то столкнулся у ее дверей с Грегором — тот прижимал к себе и баюкал свою руку.

— Дело в мизинце, я думаю, — сказал каменщик. — Надо наложить шину. Я защемил его между двух камней.

Дитрих постучал по дверному косяку, Терезия отворила верхнюю створку и, увидев Грегора, широко улыбнулась в первый раз на памяти священника с тех пор, как крэнки пришли в деревню, и только потом заметила Дитриха.

— Да пребудет Господь с вами, святой отец, — сказала она, прежде чем повернуться и поприветствовать Грегора. — А как ты поживаешь, каменотес?

Грегор поднял окровавленную ладонь в немом призыве, Терезия ахнула и потащила его внутрь. Пастор вошел за ними, оставив верхнюю створку открытой ради свежего воздуха. Он увидел, как девушка промыла рану и привязала конопляной веревкой к руке шину, хотя Дитриху до этого казалось, что каменщик не из тех, кто пасует перед такими небольшими травмами. Только закончив с Грегором, Терезия обратилась к священнику:

— Так у вас тоже рана, святой отец?

«Да»,  — подумал он.

— Я зашел проведать, как у тебя дела.

— Все хорошо, — ответила она, отводя глаза. Дитрих помедлил, не скажет ли девушка что-нибудь еще, но ничего не дождался и потому взял ее за плечи и поцеловал в лоб, как часто делал, когда Терезия была ребенком. Она неожиданно расплакалась:

— Если бы их вообще никогда не было!

— Готфрид-Лоренц заверил меня, они скоро отправятся домой.

— В свой дом или какой-то иной, — отозвался Грегор. — Еще двое умерли на прошлой неделе. Я думаю, они умирают от тоски по дому.

— Никто не умирает от тоски по дому, — возразил пастор. — Холод убил некоторых — алхимика, детей, — но уже наступило лето.

— Мне Арнольд говорил, — настаивал каменотес. — Он сказал: «Мы умрем, ибо мы не дома». И еще добавил: «Здесь мы едим вдоволь, но не насыщаемся».

— Это бессмыслица, — ответил Дитрих.

Каменотес нахмурился, бросил взгляд на Терезию, затем на раскрытую створку двери, сквозь которую доносились звенящие в утреннем воздухе трели птиц.

— Это и меня озадачило, — признал великан. — Ваш друг Скребун сказал однажды, что хотел бы иметь хоть половину той надежды, что была у Арнольда. Однако алхимик убил себя, а Скребун нет.

— Их говорящая голова не понимает таких слов, как «надежда» или «отчаяние».

— Какая разница, — сказала Терезия, — умрут они или уедут?

Дитрих обернулся и вложил ее руку в свои, и она не стала вырываться.

— Все умрут. В глазах Господа важно то, как мы обращались друг с другом при жизни. «Возлюби Господа всем сердцем и всей душой и возлюби ближнего своего, как самого себя». Это наставление связывает нас друг с другом и спасает, не позволяя попасть в тенета мщения и жестокости.

— Среди христиан нет недостатка в мстительности и жестокости, — заметил Грегор.

— Люди есть люди. «По плодам их узнаете их», а не по тому, как они себя называют. Внезапная милость может снизойти даже на самого ужасного человека. Jа, даже на самого ужасного человека… Я сам… Я сам был свидетелем тому.

Терезия подняла руку и смахнула слезу с его щеки. Каменщик сказал:

— Вы имеете в виду Готфрида-Лоренца. Гроссвальд называл его вспыльчивым, а ныне он самый смирный из всех крэнков.

— Jа, — сказал Дитрих, посмотрев на него. — Jа. Я имел в виду такого, как Готфрид-Лоренц.

— Но я думаю, Гроссвальд не считает это большой заслугой. — Терезия была расстроена и встревожена.

— Нет, не считает, — ответил он. — Для него осторожность и прощение лишь слабость и глупость. Тот, за кем сила, пользуется ею; тот, у кого ее нет, подчиняется. Но я верю — всякий жаждет справедливости и сострадания, что бы ни было записано на «атомах его плоти». Мы спасли шестерых из них — может, семерых, но в отношении алхимика я не уверен.

— Справедливость и сострадание? — переспросил Грегор. — И то и другое разом? В этом-то и кроется загадка.

— Отец, — внезапно спросила Терезия, — можно ли одновременно любить и ненавидеть одного человека?

Пчела отыскала путь в дом и старательно засновала между цветков, которые девушка растила в небольших глиняных горшочках на подоконнике.

— Я думаю, — сказал Дитрих наконец, — что это может быть скорее не один человек, а сразу два: тот, каков он сейчас, и тот, каким был прежде. Если грешник искренне раскается, то умрет в момент покаяния, и родится новый человек. В этом смысл прощения, ибо бессмысленно обвинять одного человека в том, что содеял другой.

Он испугался, не став развивать мысль далее, и вскоре покинул дом травницы вместе с Грегором. Снаружи каменотес рассеянно потирал свой ушибленный палец.

— Она прекрасная женщина, хотя и простоватая. И, возможно, она не очень-то ошибается насчет демонов. Может, как сказал Иоахим, это испытание свыше. Но кого испытывают? Или мы направим их к смирению, или же они нас направят к отмщению? Зная людей, боюсь, более вероятно второе.

* * *

За завтраком на следующее утро Скребун откупорил фляжку, лежавшую в его мешке, и вылил оказавшийся внутри мутный бульон в овсяную кашу. Он вставил пробку на место, но сидел, застыв с фляжкой в руке какое-то время, прежде чем вернуть ее в мешок. Крэнк поднес ложку к губам, замер, затем вылил все обратно в миску и оттолкнул кушанье от себя. Дитрих и Иоахим обменялись недоуменными взглядами, и монах поднялся со скамьи проверить кашу в котелке на вкус.

— Наполняет, но не насыщает? — спросил пастор в шутку, вспомнив о словах Грегора.

Скребун ответил неподвижностью, в такие мгновения его племя, казалось, обращалось в камень. Дитриха всегда беспокоило это состояние, но внезапно он понял его смысл. Некоторые животные замирают подобным образом, реагируя на опасность.

— Что не так?

Скребун перемешал кашу:

— Мне не следует говорить об этом. — Священник ждал, а Иоахим, нахмурившись, озадаченно взирал на них. Он зачерпнул каши в миску, и, хотя ему пришлось тянуться через Скребуна, крэнк не пошевелился.

— Я слышал, как некоторые из вас, — сказал, наконец, крэнк, — говорили о голоде, который случился много лет назад.

— Около тридцати лет назад, да, — уточнил Дитрих. — Я только что прошел рукоположение, а Иоахим еще даже не родился. На протяжении двух лет лили сильные дожди, и урожай пропал на полях от самого Парижа до болот Польши. Непродолжительный голод случался и прежде, но в те годы нигде в Европе не было хлеба.

Скребун с усилием, медленно потер ладони друг о друга.

— Мне говорили, люди тогда ели траву, — продолжил он. — Хотели набить желудок — но трава не насыщала их.

Дитрих бросил есть и уставился на крэнка.

— Что? — спросил Иоахим, опускаясь на скамью. Дитрих почувствовал направленный в его сторону взгляд существа, внешне остававшегося погруженным в свои мысли, и спросил:

— На сколько еще хватит ваших собственных запасов?

— Мы перебивались ими кое-как поначалу, но капля по капле однажды опустошит даже самое большое море. Некоторые питаются «надеждой», но их путь труден, возможно, слишком труден для некоторых из нас. Приятно, — добавил он, — что ваша «весна» наступила до того, как все закончится. Я буду скучать по виду ваших распускающихся цветков и оживающих деревьев.

Дитрих посмотрел на своего гостя с ужасом и жалостью:

— Ганс и Готфрид, может, все же починят…

Скребун заскрежетал:

— Та корова со льда не стронется.

* * *

Выпросив лошадь у Эверарда, священник поспешил в лагерь крэнков. Он нашел Ганса, Готфрида и четырех остальных в нижнем помещении странного корабля — те столпились вокруг изображения «контура» и яростно чирикали.

— Правда ли, — спросил Дитрих, ворвавшись внутрь, — что ваш народ скоро умрет с голоду?

Крэнки замерли, и Ганс с Готфридом, на которых была упряжь для переговоров, повернулись лицом к двери.

— Кто-то сказал тебе, — произнес Ганс.

— У кого-то «рот не на замке», — прокомментировал Готфрид.

— Но это правда? — настаивал пастор.

— Правда, — подтвердил Ганс— Есть определенные… вещества — кислоты, на языке ваших алхимиков, — которые необходимы для жизни. Может, восемьдесят из них встречаются в природе — а нам нужна двадцать одна для того, чтобы жить. Наши тела производят естественным образом девять, остальные мы должны получать из еды и питья. В вашей пище есть одиннадцать из двенадцати. Недостает единственной, и наш алхимик не нашел ее ни в одном из исследованных им продуктов. Без этой особой кислоты, речь идет о… я бы сказал «первенце», так как это первый строительный кирпичик тела, хотя, полагаю, он должен носить одно из ваших греческих названий.

— Proteios,  — выдохнул Дитрих. — Proteioi .[241]

— Что ж. Меня всегда ставит в тупик, почему вы пользуетесь разными «языками», говоря о разных предметах. Греческий — для натурфилософии; латинский — для всего, касающегося вашего господина-с-небес.

Дитрих схватил крэнка за руку. Грубые шипы, бежавшие по предплечью Ганса, прокололи ему ладонь, выступила кровь.

— Это неважно! — закричал он. — Так что с этим протеином?

— Без этой кислоты не могут образовываться протеины, а при его недостатке наши тела постепенно разрушаются.

— Значит, мы должны найти ее!

— Как, мой друг? Как? Арнольд днями и ночами искал ее. Если она ускользнула от его зоркого глаза, что сможем сделать мы? Наш врач искусен, но он практик, а не ученый-исследователь.

— Так поэтому вы жевали розы у Прыжка Оленя? Поэтому ограбили монастырь Св. Блеза?

Взмах руки.

— Думаешь, эту кислоту можно определить на вкус? Да, некоторые из наших пробовали то и это. Но лучший источник протеина находится в конце нашего пути. Недостающая кислота содержится в нашей пище, ею мы перебивались, добавляя к той, что дали нам вы. — Ганс отвернулся. — Корабль уплывет, прежде чем голод станет нестерпимым.

— Что в бульоне, который не стал есть Скребун?

Ганс не повернулся, но его голос зашептал в ухе Дитриха, словно крэнк стоял рядом:

— Есть еще один источник, содержащий тот самый протеин, его запас пока не иссяк.

Дитрих довольно долго не мог понять, что он имеет в виду. Готфрид пояснил:

— Сие есть тело мое, которое за вас предается. Твои слова вселили в нас надежду… — и тогда весь ужас положения странников обрушился на священника, чуть не раздавив своей тяжестью.

— Вы не должны!

Ганс снова повернулся к Дитриху:

— Неужели должны умереть все, если некоторые смогут выжить?

— Но…

— Ты учил, что хорошо отдавать свое тело ради спасения остальных. У нас есть изречение: «Сильный пожирает слабого». Это условность, метафора, но в прошлом, когда наступал великий голод, так случалось на самом деле. Ты спас нас. Ведь не еда спасает, а предложение, жертва, ибо сильный соглашается пожертвовать собой ради спасения слабых.

* * *

Дитрих, потрясенный, вернулся в Оберхохвальд. Может, он ввел крэнков в заблуждение? Это было небезосновательно. «Домовой» не понимал значения слов и связывал знаки, основываясь на опыте и употреблении. Evidentia naturalis, подумал он.

И все же Скребун явно был опечален этой мыслью. Настолько, что даже не попробовал бульона. Дитрих вновь содрогнулся при воспоминании. Из кого сделали жидкость? Из Арнольда? Из детей? А может, ускорили чью-нибудь смерть ради перегонки? Подобная мысль ужасала больше всего. Не пошли ли крэнки добровольно в котел, повинуясь инстинктам?

Арнольд пожертвовал собственной жизнью. «Сие есть тело мое», завещал он другим крэнкам в предсмертной записке. Ужасная пародия, осознал Дитрих. Не отыскав неуловимую кислоту, он отчаялся и отказался от борьбы. И все же у него оставалась, словно легендарный ящик Пандоры, одна шаткая надежда — Ганс и Готфрид смогут починить корабль и увезут пришельцев назад, к их небесному дому. Увеличение запасов нужного провианта давало больше времени для ремонта корабля. Алхимик сам не желал следовать тому, что считал необходимым, а потому избрал единственный путь из всех возможных ради спасения остальных.

И, получается, все-таки умер как христианин.

* * *

Всадник носил одеяние Страсбургского епископства; Дитрих наблюдал за его приближением с утеса, откуда открывался вид на дорогу, ведущую в Оберрайд. Ганс, предупредивший его, присел на корточки рядом, уцепившись каким-то образом за скалу так, что, хотя и свешивался далеко над обрывом, вниз не срывался, как сорвался бы человек. Другой центр тяжести, сказал он однажды Дитриху, продемонстрировав ему трюк с соломинкой, пфеннигом и чашей.

— Везет ли он постановление о твоем аресте? — спросил крэнк. — Мы будем сражаться, чтобы уберечь тебя от их рук.

— «Вложи меч в ножны», — почти инстинктивно продекламировал Дитрих. — Ваше нападение едва ли ослабит те страхи, которыми питаются они.

Ганс засмеялся и застрекотал в «рупор» предупреждение всем остальным.

Пастор увидел, как герольд свернул коня на дорогу, ведущую к церкви Св. Екатерины.

Оглянувшись, Дитрих осознал, что Ганс без единого звука исчез, в свойственной крэнкам жутковатой манере словно растворяться в воздухе. «Я должен держать гостя подальше от пастората», — подумал священник, ибо внутри дома лежал слабеющий Скребун. Дитрих подобрал рясу и оказался у тропинки одновременно с герольдом, заставив того резко остановиться.

— Мир тебе, посланец, — сказал Дитрих. — Какое поручение привело тебя сюда?

Человек бросил взгляд по сторонам, посмотрел даже над собой и запахнул плащ потуже, хотя день выдался теплый.

— Я привез бумагу от его высокопревосходительства Бертольда II, Божьей милостью епископа Страсбурга.

— Я и впрямь заметил его герб на твоем плаще. — Если они приехали за ним, то почему отправили только одного человека? Однако ж, если в послании есть приказ возвратиться в Страсбург вместе с гонцом, он послушно это исполнит. В далеких полях некоторые крестьяне замерли над пашнями, обратив взгляды к церкви. У подножия холма неритмичный стук молотка Ванды Шмидт стих, пока она наблюдала за разворачивающимися над ней событиями.

Герольд вытащил пергамент, сложенный в несколько раз, перевязанный лентами и запечатанный. Этот сверток он бросил на землю к ногам Дитриха.

— Прочтите это во время мессы, — произнес всадник и затем с некоторым колебанием добавил: — Мне надо объехать еще много приходов, и потому я был бы не прочь выпить кружку пива, прежде чем уехать.

Спускаться с коня человек явно не намеревался. Его лицо осунулось и казалось болезненным. Сколько приходов посланник уже объехал и сколько еще лежало впереди? Дитрих только сейчас заметил другие свертки в мешке гонца.

— Вы можете попросить коня у герра Манфреда, — сказал он, махнув рукой поперек долины.

Посланник ничего не ответил, лишь посмотрел на священника с подозрением. Дверь пастората заскрипела, со стрехи дома внезапно сорвалась птица, отчего лицо незнакомца исказилось от ужаса.

Но это оказался всего лишь Иоахим, несущий пиво. Наверное, подслушал у окна. Епископский слуга окинул Минорита подозрительным взглядом и презрительно усмехнулся:

— Неудивительно обнаружить здесь одного из них.

— Я мог бы смочить губку в котелке и предложить тебе пиво, настоянное на семени иссопа,[242] — сказал Иоахим, так и не дав всаднику выпить.

Герольд наклонился, выхватил чашу из рук монаха и, осушив ее до дна одним глотком, швырнул в грязь. Иоахим опустился на колени, чтобы поднять сосуд с дороги.

— Я оскорбил моего господина, — сказал он, — не предложив ему золотую чашу, унизанную изумрудами и рубинами.

На него не обратили внимания. Всадник указал на лежащий в пыли конверт:

— В Страсбург пришла чума.

Иоахим забыл подняться с колен, а Дитрих перекрестился и прошептал:

— Господи, помоги всем нам.


предыдущая глава | Эйфельхайм: город-призрак | Июнь, 1349