home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Рождество Иоанна Крестителя. 24 июня

Месса Recorda [243] была объявлена на девятый час, и церковь Св. Екатерины заполнилась любопытными жителями. Пришли все из замка и деревни, прилетели даже некрещеные крэнки, ибо все знали, что до пастора дошло какое-то зловещее известие. Манфред и его семейство, предупрежденные, встали в первых рядах, дабы подать пример. Дитрих служил литургию вместе с капелланом, отцом Рудольфом, тщеславным и надменным человеком, всецело поглощенным мыслью о своем высоком сане. Однако сейчас он смертельно побледнел и, подобно руинам римского храма, внушал жалость. Дитрих напомнил ему о словах Спасителя: «Я с вами во все дни до скончания века».

Епископское послание, оглашенное вслух, не сжимало сердца так, как скупые слова герольда. Пока лишь у нескольких жителей появились роковые отметины на теле; о бедствии, равном парижскому или, годом ранее, итальянскому, речи не шло. Однако всем приходам наказали подготовиться. Особые молитвы были испрошены за Страсбург — и за Базель и Берн, ибо, как стало известно, чума пришла в феврале в Берн и в мае в Базель.

При этом известии Анна Кольман в слезах бросилась на каменные плиты, и успокоить ее никто не смог.

— Бертрам! — кричала она. — Ах, Бертрам!

Манфред, отправивший юношу в Берн, перенес известие стоически.

В этом смятении из дальнего конца нефа приползла крэнкерин Ильзе. Как и Скребун, она сильно ослабела, отказываясь пить эликсир, и передвигалась только при помощи странным образом устроенных костылей, но сейчас отбросила их, приблизилась к Анне на четвереньках и принялась ее пихать. Некоторые воскликнули от ужаса, посчитав это за нападение. Но Иоахим протолкался сквозь толпу и, встав над обеими, закричал, что так крэнки выражают ласку.

— Я знаю, какая фраза у тебя в голове, — сказала Ильзе Анне, ее слова разнеслись по упряжам тех, кто с ними пришел. — Я умерла, когда Герда убили. Но он пал при исполнении долга ради общего блага, и я увижу его вновь, когда моя энергия вступит в земли господина-с-неба. — Иоахим повторил эти простые слова веры для собравшихся прихожан. Те принялись одобрительно перешептываться и кивать головами, но Анна Кольман почти не обратила внимания на речь Ильзе.

После службы Дитрих и отец Рудольф убирали в ризнице.

— Епископ пишет, что она только может прийти сюда, — сказал капеллан. — Всего лишь может. Не о том, что она придет. — Он, казалось, находил большое утешение в грамматике. — И Страсбург от нас далеко. На эльзасской границе с Францией. Не так далек, как Париж или Авиньон, но…

Дитрих сказал только, что в подобных известиях факты часто преувеличивают.

* * *

Несколько дней после мессы жители сидели по домам за закрытыми ставнями или говорили друг другу, что чума не поднимется высоко в горы. Ядовитые испарения тяжелы, заявил с убежденностью Грегор, и всегда стремятся вниз. Терезия сказала, что болезнь — орудие в руках Господа и только покаяние сможет остановить Его руку. Манфред же подошел к делу более вдумчиво:

— Те колокола, что мы слышали на молебственные дни, — сказал он Дитриху. — Они звонили в Базеле. Полагаю, звук донесло до нас порывом ветра. Предупреждение Господне.

Ганс решил отмечать время и место вспышек хвори на карте земли, под которой, по мнению Дитриха, он имел в виду portolan .[244] Но, поскольку ни одной такой в деревне не оказалось, а большинство карт имели символичный характер, предложение пропало втуне. Крэнки не знали местной географии в таком объеме, чтобы составить, как ее называл Ганс, «подлинную карту». К тому же все знали, путь из Базеля или Берна в Страсбург пролегал через Фрайбург, то есть через дороги по горным лесам. Поворот на восток и… Таким образом, шанс на спасение, пусть и небольшой, существовал.

* * *

Крэнкерин Ильзе умерла через несколько дней после мессы по чуме, и Дитрих отслужил по ней в Св. Екатерине заупокойную литургию. Ганс, Готфрид и другие крещеные крэнки принесли в церковь похоронные дроги и поставили их перед алтарем. Молча присутствовала и Пастушка, поскольку Ильзе была одной из ее пилигримов. Она с неподдельным вниманием следила за церемонией, но, из уважения или же простого любопытства, Дитрих не смог бы ответить.

Большинство селян еще ютились по домам, но некоторые все же пришли: Норберт Кольман и Конрад Унтербаум с семьями, а также, удивительным образом, Клаус и Хильда. Последняя расплакалась при виде тела Ильзе, и супруг долго не мог ее успокоить.

Потом крэнки унесли свою спутницу на корабль, решив положить в холодный ящик, пока не потребуется ее плоть.

— Я перевязывала ее раны, — сказала Хильде, когда хохвальдцы провожали взглядами процессию гостей, направившуюся по дороге в Медвежью долину. Дитрих посмотрел на женщину. — Она пострадала при кораблекрушении, — пояснила та, — и я перевязывала ее раны.

Клаус положил ей руку на плечи со словами:

— Моя жена такая отзывчивая. — Но Хильда, дернувшись, вырвалась из его объятий:

— Отзывчивая! Это было сущим наказанием, возложенным на меня! Ильзе воняла, одним щелчком челюстей могла перекусить мне запястье. Почему я должна плакать по ней? Ее смерть лишь облегчила ношу моей епитимьи. — Жена мельника утерла лицо носовым платком, повернулась и выбежала вон, едва не столкнувшись с Пастушкой.

— Объясни, Дитрих, — спросила та. — Все эти декламации над телом! Всю эту разбрызганную воду, весь этот дым, что развеивался и кружился! Чего ты достиг? Какая польза Ильзе? Какая польза? Какая польза? Что я скажу тем, кто дал ей жизнь?

Крэнкерин запрокинула голову и защелкала боковыми губами так быстро, что жужжание стало почти музыкальным; Дитриха приятно удивило осознание того, что тон — это высокая частота щелчков. Пастушка прыжками умчалась прочь, но направилась не к опрятному домику Клауса и Хильды, где жила на постое, а через поля под паром в сторону Большого леса. Конрад Унтербаум вымолвил:

— До сего дня я никогда не думал, что они похожи на нас. Но сейчас я знаю, что у нее на сердце, это точно.

* * *

Иоахим сидел на небольшом стуле подле койки Скребуна и маленькими ложечками вливал ему в рот кашу. Снаружи метались флюгеры, а темные облака налетали друг на друга, проносясь по небу. Далекая туча, висящая над равнинами, сверкала молниями. Дитрих стоял у раскрытого окна и вдыхал запах дождя.

— Ваша погода радует, — голос в упряжи казался таким здоровым, что Дитриху потребовалось какое-то время, чтобы отождествить его со Скребуном. В таком состоянии полагалось говорить прерывисто и слабо, но искусство «домового» не простиралось так далеко. — Изменения в воздухе ласкают кожу. У вас нет такого чувства. Вы не чувствуете давления. Но этот ваш язык! Такой гибкий орган! Мы не чувствуем вкуса остро, как вы. Как же все удачно сложилось! Я вернусь сюда вновь со школой философов. Со времен птичьего народа Мира утесов я не знал ничего более пленительного, чем вы.

Скребун бредил, когда говорил о возвращении, поскольку становилось все более очевидно, что он не покинет этот мир, — а если и уйдет, то как все люди. Дитрих почувствовал к нему острую жалость и встал у постели, пытаясь хоть как-то облегчить участь необычного создания.

Потом очень осторожно Дитрих рассказал ему об Ильзе. Философ отвернулся к стене.

Каждый день пастор и Иоахим готовили пищу для слабеющего Скребуна, испытывая разные ингредиенты и надеясь, что найдут вещество, которого жаждало тело крэнка. Они готовили похлебки из необычных плодов, заваривали чаи из сомнительных трав. Ничто не могло навредить ему хуже, чем бездействие. Философ убрал фляжку с ужасным варевом из алхимика, так и не попробовав его, и каждый день ороговелая кожа больного покрывалась все большим числом пятен.

— Он истекает кровью внутри, — объяснила лекарь крэнков; когда Дитрих спросил у нее совета. — Если не будет пить бульон, я ничем не смогу ему помочь. Но даже если бы пил, — добавила она, — это лишь продлило бы агонию. Все наши надежды связаны с Гансом, а Ганс сошел с ума.

— Я буду молиться о его душе, — сказал Дитрих, но врачевательница махнула рукой: о душе, о жизни, о смерти, о надежде — все равно.

— Ты можешь верить в то, что energia способна жить без подпитывающего ее тела, — ответила крэнкерин, — но не требуй подобной глупости от меня.

— Вы ставите плуг впереди быка, доктор. Именно дух питает тело.

Но лекарь была материалистом и не стала слушать его. Как и весь ее народ, сведущая в деталях, она рассматривала тело крэнка всего лишь как машину, подобную мельничному колесу, и не давала себе труда задуматься о той воде, что заставляла его вращаться.

* * *

Прошла неделя, новых известий не последовало, страх перед чумой начал ослабевать, и люди стали смеяться над теми, кто так боялся ее прежде. К Рождеству Иоанна празднества выгнали всех из домов. Арендаторы отправляли десятину мясом в пасторат и жгли костры на холмах и даже на Катеринаберге так, чтобы всенощная казалась рябой от рыжих всполохов. Ребятня бегала по деревне, яростно очерчивая дуги факелами, отпугивая драконов. В конце концов на церковном лугу запалили огромное колесо из досок и веток и пустили вниз с холма. Громкий вздох разочарования сорвался с сотен губ, когда оно завалилось на бок, прокатившись лишь половину пути. Дети кричали от восторга при виде пламени и неожиданного поворота дел, но взрослые закудахтали о дурном предзнаменовании. Огненное колесо обычно докатывалось до самого подножия, говорили старики, кивая друг другу без лишних слов, хотя память и могла подсказывать им обратное.

— Наблюдение за вашими обычаями было главным занятием Скребуна, у меня есть фраза в голове, что этот пример может его порадовать, — прокомментировал происходящее Ганс. — Он умирает.

— И, умирая, заслуживает радости. — Дитрих умолк, но некоторое время спустя спросил: — Ты любил своего хозяина?

— Бва-уа! Как мог я не любить? Это записано на атомах моей плоти. Тем не менее еще один кусочек знаний, питающий мозг, порадует его. — Вдруг он замер. — Готфрид-Лоренц зовет. Есть проблема.

* * *

Готфрид надел венок из цветов и сбросил кожаные рейтузы, прыгая среди гуляк. Мало кто отныне замечал это, ибо у него не было срамных частей для показа. По крайней мере, ничего, что женщины смогли бы признать за таковые. Каким-то образом, в кутерьме, он ударил Сеппля Бауэра по венку своей зазубренной дланью, и молодой человек теперь лежал ничком среди мерцающих факелов. Некоторые в толпе улюлюкали. Другие собрались только сейчас, спрашивая, что произошло.

— Монстр напал на моего сына! — заявил Фолькмар. Он обвел рукой соседей. — Мы все это видели.

Кое-кто кивнул и забормотал в знак согласия. Другие отрицательно покачали головой. Некоторые закричали, что это была случайность. Беременная Ульрика вскрикнула, увидев неподвижно лежащего мужа.

— Ты животное! — закричала она на Готфрида. — Ты животное!

Дитрих видел гнев, смущение, испуг, недвусмысленные жесты. Краем глаза заметил, как в темноте вокруг собралось множество крэнков, и один из них, носивший ранг сержанта и известный потому как Прыгающий Макс, расстегнул застежку на мешке, в котором держал pot de fer.

— Грегор, — подозвал Дитрих каменотеса. — Беги, приведи Макса из замка. Скажи ему, у нас есть дело для господского суда.

— Суда маркграфа, ты хочешь сказать! — завопил Фолькмар. — Убийство требует более высокого суда.

— Нет. Гляди! Твой сын дышит. Нужно только зашить рану и дать ему отдохнуть.

— Но ты к нему не притронешься, — ответил Фолькмар. — Твое мягкосердечие в отношении этих демонов позорно.

Неизвестно, что могло произойти, не прибудь Макс с полудюжиной солдат и не навязав им господский мир. Когда приехал Манфред, весьма раздраженный из-за столь позднего часа, то счел произошедшее несчастным случаем и повелел рассмотреть мнения всех сторон на ежегодном суде в День св. Михаила.

Толпа угрюмо разошлась; некоторые ободряюще хлопали Фолькмара по плечу, другие смотрели на него с отвращением.

— Фолькмар — неплохой человек, — сказал Грегор Дитриху, — но часто болтает, не подумав. И говорит обо всем с такой уверенностью, что не может потом отказаться от своих слов, не прослыв глупцом.

— Грегор, иногда я думаю, ты — умнейший человек во всем Оберхохвальде.

Каменотес перекрестился:

— Видит Бог, это не слишком-то большое достижение.

* * *

Когда гуляки разошлись, и пастор остался наедине с крэнками, Ганс сказал:

— Герр — умный человек. Через три месяца, когда соберется суд, все вопросы уже отпадут.

Готфрид прикоснулся к плечу Дитриха, отчего тот вздрогнул.

— Отец, я согрешил. Сеппль насмехался надо мной, и я, не подумав, ударил его.

Священник посмотрел на новообращенного.

— Вина может соразмеряться с обстоятельствами, — допустил он. — Если instinctus взял верх над тобой…

— Мой грех не в том, что я его ударил.

— В чем же тогда?

— После… Я был счастлив.

— Ах вот что! Это действительно серьезно. Чем он спровоцировал тебя?

— Он насмехался надо мной. Радовался, что мы скоро уйдем.

Дитрих склонил голову:

— Из-за голода? Он надеется, вы умрете?

— Нет, Сеппль имел в виду корабль. Я не подумал. Может, он всего лишь хотел так попрощаться. Ему же неизвестно о нашей неудаче.

Дитрих остановился и схватил Готфрида за руку, а тот застыл, еле подавив инстинктивный удар в ответ.

— Неудача? — спросил пастор. — Что это значит?

— Проволока не сработает, — ответил крэнк. — Есть предел… Тебе известно, как лопается веревка, если на нее повесить слишком большой груз? Так же может разорваться и наша электроника, хотя и иным образом. С каждой попыткой она становится все менее прочной. Мы произвели вычисления и…

Готфрид замолк, и Ганс несколько раз прикоснулся к нему.

— Но учение о случайном, брат, — сказал он Готфриду, — не так категорично. Есть еще шанс на успех.

— Есть шанс, что и Фолькмар Бауэр приласкает меня, — парировал тот. Он посмотрел прямо в лицо Дитриха, на человеческий манер. — Электроника ослабла настолько, что наш корабль может провалиться в бездну между мирами, но, вероятно, не найдет сил выкарабкаться на противоположный берег. Тяжелая судьба.

— Или наоборот, легкая, брат, — возразил Ганс. — Разве оттуда кто-то возвращался и рассказывал, какая она?

Готфрид дернулся, смахнув руку друга, и запрыгал вниз с холма. Дитрих смотрел ему вслед, затем оборотился к Гансу:

— Ты всегда знал, что вас ждет неудача.

Глаза крэнка казались непроницаемыми.

— С таким schlampig [245] устройством? С проволокой, вытянутой щипцами мальчишкой на качелях? Без оболочки, задерживающей флюиды? Мы работали очень тщательно, но на ней больше обрывков и заплат, чем на одеянии шута при дворе Манфреда. Я с самого начала предполагал вероятность провала.

— Тогда… к чему притворяться?

— Потому что ты был прав. Когда алхимика постигла неудача, мой народ не видел перед собой ничего, кроме отсроченной до поры до времени смерти. Мы дали им что-то еще на эти пять месяцев. Надежда иногда важнее, чем правда.

* * *

Возвратившись в пасторат, Дитрих обнаружил Скребуна лежащим на соломенном тюфяке. Его мягкие губы беззвучно открывались и закрывались, слишком медленно, чтобы списать это на смех. Священник вспомнил, как однажды Ганс вел себя так же. Он плачет. Дитрих задумался и неожиданно расчувствовался из-за того, что у крэнков, как и у людей, плач внешне так походил на смех.

Скребун был материалистом. Отчего же тогда слезы? Все люди естественным образом боятся смерти. И все же материалист, думая о том, что за порогом смерти он просто исчезнет, наверное, боится переступить его больше других.

Пастор склонился над тюфяком крэнка, но лишь увидел собственные бесчисленные отражения в этих странных золотистых глазах. Они не плакали, просто не могли, но, если так, откуда истекает этот меланхолический дух?

Крэнкам не было равных в проявлениях чувств; настроения усиливались постоянной сдержанностью, словно черный порох в бумажных трубках Бэкона. Они плакали горше, сердились яростней, праздновали неистовей и повесничали безмятежней любого лентяя. Но они не знали поэзии и не пели песен.

Возможно, человек считал себя счастливым, пребывая в неведении, когда существование было тяжелей, чем ныне, до появления водяных колес, очков и механических часов. Так же и крэнки могли жить в довольстве, пока не очутились в Хохвальде.

Дитрих отправился в кладовку, решив набрать крупы для каши. На подоконнике над мешком стояла фляжка Скребуна, сделанная из белого, полупрозрачного материала, крэнк называл его «горным маслом». В лучах солнца, проникающих сквозь окно, затянутое бычьим пузырем, хорошо был виден уровень содержимого внутри. Пастор взял фляжку в руку.

Он не ошибся. Жидкости в ней явно стало меньше.

Вернувшись в дом, Дитрих пристально посмотрел на философа. Я знаю, отчего ты плачешь, друг мой. Дух желал одного, но плоть слаба, и страх заставил Скребуна откупорить сосуд, отвращающий все чувства.

— Ты знаешь, что он пил? — спросил священник монаха, склонившегося в молитве.

Бормотание Иоахима прервалось, и Минорит коротко кивнул:

— Вот с этой самой ложки я кормил больного. Я вливал в него его друзей и товарищей. Пути Господа неисповедимы. Тело всего лишь оболочка, истинен лишь дух. Мы чтим наше тело как созданное по образу Божьему, но их тела не подобны Ему и, следовательно, могут употребляться недопустимым для нас образом.

Дитрих не стал оспаривать казуистику и просто наблюдал за тем, как монах соскребает с кожи пришельца яркие темно-зеленые гранулы, выступившие на теле, и ссыпает их в мусорное ведро.

— Но если тело проглочено, — спросил пастор, — что останется для воскрешения умершего?

Иоахим начисто протер кожу странного создания:

— Что остается, когда тело съедают черви? Не ограничивай волю Господа. Для Него все возможно.

* * *

Вскоре после Рождества Иоанна Крестителя со стороны Медвежьей долины на ослах, навьюченных всяким добром, приехал коробейник. Он попросил дозволения герра на несколько дней поставить свою палатку на деревенской лужайке. Смуглый, с густыми усами, браслетами на запястьях и золотыми кольцами в ушах, мужчина развел огонь под лудильным тиглем и посулил людям чудеса починки. Торговец выставил на продажу украшения, которые приобрел на Востоке, и назвал себя Имре, утверждая, что в нем течет венгерская кровь. Пошла бойкая торговля всяческими безделушками и чинеными кастрюлями и сковородками.

На следующий день, ближе к Анжелюсу, Дитрих подошел к нему, когда торговец собирал свое добро на ночь.

— Вы хотите что-нибудь починить? — спросил человек.

— Вы далеко от дома, — предположил священник. Вопрос заставил того весело пожать плечами:

— Тот, кто сидит дома, не коробейник, — ответил собеседник Дитриха. — Разве что Сопрон-лавочник. Торговать с соседями, какая выгода? Что делаю я, то делают и они. А видели ли вы что-нибудь подобное? — Он с головой нырнул в сундук и вытащил белую ленту, украшенную рыбами и крестами, с красной и синей окантовкой. — Видели когда-нибудь такой прекрасный паллий ?[246]

Дитрих сделал вид, что оценивает ткань на ощупь:

— Вы бы получили за него большую цену в Вене или Мюнхене, чем в маленькой горной деревушке.

Венгр облизнул губы и бросил взгляд по сторонам. Потянул себя за ус:

— Городские цеха не жалуют коробейников, но здесь их встретишь не часто, так?

— Чаще, чем вы думаете, друг Имре. До Фрайбурга совсем недалеко. — Дитрих не стал говорить о том, что с недавних пор рассказы о демонах заставляли всех держаться отсюда подальше. Мысль же о том, что коробейник мог выслеживать неосторожных крэнков, Дитрих отбросил сразу же. — Теперь, если ты мне вернешь брошь Фолькмара, я дам тебе один совет. Подмена металла — роковой шаг для такой маленькой деревни, где жители знают свои безделушки куда лучше, чем горожане. — Имре ухмыльнулся, порылся в мешке и достал украшение. Дитрих проверил застежку, та оказалась починена с большим искусством. — Человек твоего ремесла не должен пускаться на такие ничтожные кражи. — Он отдал крошечный предмет, который подменил коробейник. — Если тебя хоть раз уличат в воровстве, кто будет торговать с тобой?

Имре бросил брошь в мешок, безмятежно пожав плечами:

— Умелому человеку тоже надо есть. Думайте, будто фогт хотел, чтобы я продал за него брошь во Фрайбурге. Надури жену, сохрани деньги.

— Тебе лучше уехать, — сказал ему Дитрих. — Фолькмар скажет остальным.

Тот снова пожал плечами:

— Коробейник приезжает, коробейник уезжает. Иначе какой из него коробейник?

— Но не иди в Страсбург или Базель. Там появилась чума.

— Ого… — Венгр посмотрел на восток, в сторону Медвежьей долины. — Что ж. Тогда я не пойду туда.

* * *

Торговец вернулся в Оберхохвальд через три дня, хотя Дитрих узнал только после полудня. Манфред отправился на прогулку с Ойгеном и одним из рыцарей замка и наткнулся на венгра по дороге в Нидерхохвальд. Имре заявил, что должен поговорить с герром наедине, и тот отвел его в сторонку. Ойген не спешился и находился поблизости. Услышав, как господин ахнул, и подумав, что на того предательски напали, юноша лишил коробейника чувств, плашмя ударив мечом, чем совершил большую несправедливость, как, среди прочего, объявил Манфред на совете, торопливо собранном вскоре после этого в приемном зале.

— В Брейсгау чума, — сказал он без лишних промедлений.


предыдущая глава | Эйфельхайм: город-призрак | Июнь, 1349