home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


До службы девятого часа. День поминовения первомучеников Римской церкви. 30 июня

«Чума подкрадывается к нам», — подумал Дитрих. Она шаг за шагом приближается все ближе, от Берна к Базелю, от Базеля к Страсбургу, теперь повернула к Фрайбургу. Двинется ли она в горы? Болезнь перемахнула Альпы, и вскарабкаться на Катеринаберг будет для нее делом нетрудным.

— Этот Имре доехал до просеки у Церковного сада, — продолжил Манфред, — где столкнулся с отрядом фрайбуржцев, несущихся кентером [247] по направлению к ущелью. Их было около дюжины: купец, судя по накидке, его супруга, служанки и слуги в ливреях, и еще несколько человек. Они бы затоптали коробейника, не поспеши тот оттащить ослов к краю дороги. С одной из навьюченных лошадей упал тюк, когда они проезжали мимо, и купец приказал слуге приторочить груз на место, тогда как сам даже не остановился. Слуга исполнил приказание в величайшей спешке, роняя одеяния и другое добро на землю и подбирая все непослушными пальцами. Имре помог ему закрепить поклажу.

— Скорее, это он дернул за тюк, когда те проезжали мимо, — сказал Клаус, и некоторые присутствующие нервно захихикали.

Манфред даже не улыбнулся:

— Именно тогда слуга сказал ему о чуме и о том, что во Фрайбурге ежедневно умирают сотнями.

— Проверил ли он правдивость этих россказней, мой господин? — настаивал Эверард. — Возможно, человек преувеличивал. Слуги — всем известные лгуны.

Манфред снисходительно посмотрел на него:

— Имре посчитал, что если такой ученый человек, как гильдейский купец, полагает разумным спасаться бегством на восток, то тем большей глупостью будет продолжать ехать на запад. Слуга с вьючной лошадью быстро оторвался от Имре, однако вскоре тот наткнулся на его груз, рассыпанный вдоль дороги в ущелье. Венгр предположил, что из-за неровностей пути поклажа опять отвязалась, а без окрика хозяина слуга на сей раз все бросил и сбежал. Коробейник посчитал, что ткани слишком хороши, и не оставил их валяться, а добавил их к своему товару.

— Я не сомневаюсь, — сказал Клаус, — что тюки упали не без помощи этого мошенника. — Он сказал это слишком торопливо и резко, потирая руки, обводя глазами собравшихся.

— Еще чуть дальше, — мрачно продолжил Манфред, — Имре наткнулся на тело жены купца, лежавшее там, где она свалилась с лошади. Ее лицо посинело и раздулось в агонии, изо рта сочилась черная желчь. При падении она сломала шею.

На сей раз Клаус не нашелся что ответить. Эверард побледнел. Юный Ойген закусил губу. Барон Гроссвальд не пошевелился. Дитрих перекрестился и помолился за незнакомую ему женщину.

— И ее муж не остановился помочь ей? — спросил он.

— Как и слуга. Имре говорит, что из жалости накрыл тело одной из простыней из того узла, не осмелившись ни на что более. Но, — Манфред немного сгорбился в высоком кресле, — я сказал еще не все. Коробейник признался, отчего бежал на запад. Чума пришла в Вену еще в мае, а этим месяцем в Мюнхен, но он молчал из страха, что мы прогоним его.

На сей раз в восклицаниях не было недостатка. Эверард выбранил торговца. Клаус воскликнул, что Мюнхен, в конце концов, находится далеко отсюда, зараза скорее могла направиться на север в Саксонию, нежели на запад в Швабию. Ойген выразил опасение, что болезнь окружает их с востока и запада. Пастор озаботился судьбой евреев, которые отправились туда в сопровождении людей герра.

Барон Гроссвальд, до сих пор безмолвный, повысил голос:

— Болезнь порождается бесчисленными созданиями, слишком маленькими для того, чтобы о них помыслить, и переносящимися различным способом — прикосновением, дыханием, с дерьмом или мочой, даже с ветром. Неважно, в какую сторону он дует.

— Какая глупость! — вскричал Ойген.

— Вовсе нет, — сказал Дитрих, уже слышавший эту теорию от Ганса, равно как и от врача крэнков. — Марк Варрон однажды предположил ровно то же самое в «De re rustica»[248]

— Это все очень интересно, пастор, — прервал его Клаус высоким, неестественным голосом, — но чума не похожа на остальные недуги и потому может не распространяться так, как заболевания монстров. — Затем обратился к Увальню: — Можете ли вы поклясться, что сказанное вами о своих «маленьких жизнях», верно и для нас? Я не раз слыхал, как ваши соплеменники говорили о различиях между нами.

Увалень махнул рукой:

— Что может быть, то может быть; но, что есть, то будет. У меня иные заботы, чем этот ваш «дурной воздух». Вы выживете или умрете, хотя и отрицаете последнее, тут уж как повезет с «маленькими жизнями». А вот мы можем только умереть. — Из-за бесстрастности тона говорящей головы от его заявления повеяло холодом. Дитрих хотел сказать монстру, что его доказательство неверно, а выведенное следствие неправильно. Что должно быть, будет; но чего не должно, то не обязательно, ибо может измениться по воле Божьей.

Тут Манфред ударил по столу рукоятью своего кинжала. Дитрих заметил при этом, как побелели костяшки пальцев герра.

— Разве твой доктор не может приготовить для нас лекарства? — спросил он. — Если чума естественна, то и лечение ее естественно, а у нас в деревне нет противоядия.

Увалень покачал головой почти как человек:

— Нет. Наши тела — и ваши, как я предполагаю, — натуральным образом имеют внутри себя множество «маленьких жизней», с которыми мы живем в равновесии. Следует осторожно направить соединение антижизни[249] так, чтобы оно поразило только вторгнувшихся извне. Ваши тела слишком странны для нас; мы не сможем различить, кто среди «маленьких жизней» друг, а кто враг, даже если нашему врачу и знакомо это искусство. Немалое умение требуется, чтобы создать соединение, которое выследило бы и уничтожило вторгнувшиеся «маленькие жизни». Создать чисто умозрительно новое вещество для живых существ, чье строение ему неизвестно, — это выше его сил.

Повисла тишина, и Манфред какое-то время сидел неподвижно под взглядами своих вассалов. Затем оперся обеими руками о стол и рывком поднялся, заставив глаза всех, за исключением Увальня, обратиться на него.

— Вот как мы поступим, — возвестил Манфред. — Всякому известно, что иметь контакт с больным смертельно. Мы должны оградиться и не иметь никаких связей с внешним миром. Никто не должен воспользоваться дорогой, идущей через деревню. Всякий, кто придет сюда из Фрайбурга или откуда-либо еще, должен обойти нас стороной, через поля. Всякий, кто попытается войти в деревню, будет остановлен — силой оружия, если потребуется.

Дитрих медленно вздохнул, не отрывая взгляда от рук, затем перевел его на Манфреда:

— Нам завещано проявлять милосердие к больному.

Тихий вздох пробежал вокруг стола. Кто-то потупил глаза, устыдившись, остальные бросали на него свирепые взгляды. Манфред стукнул костяшками по столу:

— Это не проявление немилосердия, ибо мы ничем не сможем им помочь. Ничем! Мы всего лишь позволим чуме проникнуть сюда.

Это заявление вызвало громкое одобрение со стороны всех присутствующих, за исключением Дитриха и Ойгена.

— Ходят слухи, — добавил Манфред, — что мы дали пристанище демонам. Очень хорошо. Пусть знают. Пусть крэнки летают, где им вздумается. Пусть их увидят в монастырях Св. Блеза и Св. Петра, во Фрайбурге и в Оберрайде. Если народ будет бояться прийти сюда, нам, возможно, удастся не подпустить… смерть.

* * *

В тот же вечер Дитрих организовал покаянную процессию на завтра, чтобы вознести молитвы о заступничестве святой Деве Марии и святой Екатерине Александрийской. Процессия пойдет босиком, в лохмотьях, кающиеся грешники посыплют головы пеплом. Циммерман возьмет большой крест с алтаря, а Клаус понесет распятие на спине.

— Немного запоздало, пастор! — пожаловался Эверард, когда ему об этом рассказали. — Вас послали сообщить нам Господню волю! Почему вы раньше не предупредили нас о Его гневе?

— Это конец мира, — спокойно произнес Иоахим, возможно, даже с удовлетворением. — Конец среднего века. Но новый грядет! Петр сходит, Иоанн заступает! Кто будет достоин жить в эти времена?

Правда, эсхатология монаха, скорее всего, стоила столько же, сколько жалобы Эверарда, шутки Клауса или суровость Манфреда.

Покончив с приготовлениями, Дитрих преклонил колени в молитве. Не забывай, о Господи, о завете Твоем и накажи ангелу карающему: удержи свою руку, и не предай опустошению землю, и да не оставь ее без единой живой души. Когда священник поднял глаза, то увидел странный железный крест Лоренца и вспомнил о кузнеце. Странный и кроткий человек, в котором Господь смешал разом силу и мягкость; человек, который умер, пытаясь спасти безобразного чужестранца от невидимой угрозы. В чем заключался здесь Промысел Божий? И в чем состоял замысел Господа, когда он заставил несдержанного и сердитого крэнка принять имя Лоренца — и вместе с ним вобрать столько кротости, сколько могла принять природа пришельца?

Поднявшись с аналоя, Дитрих увидел сидящего позади него на корточках Ганса. Натянув упряжь на голову, он пожурил гостя:

— Ты должен хоть как-то давать знать о себе, когда входишь, друг кузнечик, или у меня однажды случится разрыв сердца от неожиданности.

Мягкие губы создания чуть разошлись в мимолетной улыбке.

— Для нас шум — признак бестактности. В атомах нашей плоти записано не издавать звуков, и те, кому это удается лучше всего, вызывают восхищение и считаются самыми привлекательными. Когда наши предки были животными без разума и речи, их преследовали ужасные летающие создания. И потому в языческую эпоху мы поклонялись пикирующим, вселяющим ужас богам. Смерть была освобождением от страха и единственной наградой.

— «Не бойся». Наш Господь говорил это чаще всего остального.

Ганс щелкнул уголками губ:

— У вас действительно суждение в голове, что завтрашняя процессия остановит чуму и преградит путь «маленьким жизням» в горные леса?

— Если формулировать так, как ты сказал, то нет. С тем же успехом можно молитвой пытаться остановить несущуюся галопом лошадь. Но мы молимся не за этим. Господь — не дешевый фокусник, чтобы играть за пфенниг.

— Зачем тогда?

— Затем, чтобы направить помыслы к самому важному. Все люди умирают в свой черед, как и крэнки. Но значение имеет то, как встретишь смерть, ибо получаем загробную жизнь по заслугам нашим.

— Когда ваш народ выражает покорность, то преклоняет колени перед герром. У нас же принято садиться вот так, как сейчас видишь.

Дитрих согласился с этим и, помолчав, спросил:

— А зачем ты молился?

— Поблагодарить. Я должен умереть, но, по крайней мере, жил. Мои спутники погибли, но я знал их. Если мир жесток, то я хотя бы испытал его доброту. Я должен был оказаться на другом конце неба, чтобы вкусить ее, но, как ты говоришь, мир полон чудес.

— Значит, у вашего народа нет надежды?

— Только одно лишает всех шансов на смерть — сама смерть. Послушай меня, Дитрих, я расскажу тебе о суждении, которое познал мой народ. Тело может укрепиться с помощью упражнения духа. Понимаешь? Можно приветствовать смерть и поэтому найти ее.

Другой может желать выжить, и в одной только воле подчас таится разница судеб. Если молитвы и процессии питают вашу еnergіа, вы сможете лучше сопротивляться проникновению «маленьких жизней» в тело. Я же нашел ответ своим молитвам.

— И каков он?

Ганс не стал отвечать. Он скакнул к ложу умирающего Скребуна и прикрепил к стене перед глазами философа яркую красочную картинку с пейзажем луга, которую Дитрих впервые заметил на «демонстрационной доске» Скребуна. Затем Ганс сел на корточки и замолчал, заговорив только спустя несколько минут:

— У каждого крэнка есть суждение в голове, что он должен вновь увидеть гнездо, где родился. Вы называете это Heimat. Куда бы он ни держал путь через мир-внутри-мира, какие бы диковинки ни находил в далеких краях, для него существует только один дом. — Ганс резко встал: — Наш корабль отплывет через неделю-другую. Не больше. — Не прибавив ни единого слова, он покинул пасторат.

* * *

После покаянной процессии всю неделю в Оберхохвальде царила странная и любопытная атмосфера. Люди часто смеялись и веселились, а друг другу говорили, что Мюнхен и Фрайбург слишком далеко, и все случившееся никак не затронет горные леса. Народ забросил бороны ради состязаний в поле. Фолькмар Бауэр дал Никелу Лангерману мясной пирог, а его жена стала присматривать за маленьким Петером, заболевшим ящуром, от которого уже умерла его мать. Якоб Беккер обошел деревню и оставил по караваю хлеба на пороге каждого дома и по два перед каждой хижиной, а после навестил могилу сына.

Грегор с сыновьями привели Терезию Греш на мессу по случаю пятой седмицы сошествия Святого Духа. Эту литургию посетило больше прихожан, чем обычно, и Грегор после нее сказал, что если бы люди испытывали страх почаще, то их деревня превратилась бы в райское место, и засмеялся, словно удачно пошутил.

Дитрих возблагодарил Небеса за вновь обретенное согласие, но, когда за неделю так ничего и не случилось, жизнь в деревне медленно вернулась в привычное русло. Свободные арендаторы вернулись к надменному обращению с батраками и сервами; конные состязания в полях прекратились. Пастор задался вопросом, не покаянное ли шествие укрепило дух селян перед дурными испарениями, как то предполагал Ганс; но Иоахим в ответ на такое предположение лишь рассмеялся:

— Насколько искренним было покаяние, что выветрилось так быстро? Нет, подлинное раскаяние должно быть дольше, шире, глубже, ибо грех так давно на нас.

— Но чума — это не кара, — настаивал Дитрих. Монах отвел глаза.

— Не говори так, — яростно прошипел он в замкнутом пространстве деревянной церкви. Статуи, казалось, отозвались в ответ потрескиванием и стонами. — Чума слишком страшна, чтобы не иметь дополнительного смысла.

* * *

Той ночью тихо скончался Скребун. Иоахим плакал, ибо философ так и не принял Христа и умер вне лона Церкви. Ганс сказал только одно:

— Теперь он знает.

Дитрих, чтобы утешить слугу говорящей головы, сказал, что Господь может спасти тех, кого пожелает, и что на небесах есть лимб, уготованный для праведных язычников, место естественного счастья.

— Испытываю ли я то, что вы называете «скорбью»? — печально рассуждал крэнк. — Мы не плачем так, как это делаете вы; потому, возможно, и не чувствуем так, как вы. Но в моей голове есть суждение, что больше я не увижу Скребуна, теперь он не даст мне наставлений и не ударит за проступок. Уже давно я не проявлял почтения к нему — я пользуюсь вашим выражением — и с той поры взглянул на него по-иному. Не так, как слуга смотрит на хозяина, но как слуга смотрит на другого слугу, ибо разве мы оба не принадлежим высшему Господину? В моей голове есть суждение, что это каким-то образом порадовало бы его, ведь даже невыносимо от мысли, что я его разочаровал.

Он отвернулся к окну, глядя с Церковного холма на деревню и дальше на Большой лес.

— Он не пил, а я… Силы, от которых отказался Скребун, дали мне возможность починить корабль. Кто из нас прав?

— Я не знаю, друг мой, — сказал Дитрих.

— А Увалень пил и ничего не делал.

Пастор не ответил. Губы крэнка медленно шевелились.

Какое-то время спустя пришла врачиха с двумя другими пришельцами, и они унесли бренные останки философа на корабль, чтобы приготовить из него пищу для остальных.

* * *

В пятницу, на день поминовения первомучеников Римской церкви, крэнки покидали горные леса. Манфред устроил прощальную церемонию в приемном зале манора, пригласив предводителей чужестранцев и тех, кто приютил их. Пастушке он приподнес жемчужное ожерелье, барону Гроссвальду — серебряную корону, чтобы отметить его ранг. Возможно, впервые, подумал Дитрих, Увалень расчувствовался. С величайшей осторожностью он возложил почетный знак себе на голову и, хотя Пастушка и раскрыла губы в крэнковской улыбке, рыцари и воины приветствовали его оглушительным «Хох!», чем немало перепугали пришельцев. Манфред призвал к себе Дитриха, Хильду и Макса:

— У меня не хватило духу запретить им. Ветрила их корабля полностью починены, и у них нет более причин задерживаться здесь. — Он помедлил. — Если они останутся, то последуют за бедным Скребуном в могилу. Так как вы были первыми, кто встретил их, я отправляю вас освятить их судно. Надеюсь на их скорое возвращение — теперь, когда им известно, какие ветры принесли их сюда. Барон Гроссвальд пообещал вернуться с искусными докторами и аптекарями, которые могут помочь нам против чумы.

— Герр, — сказал Дитрих, — их ветрила… — Он не смог продолжить и сказал только: — Я тоже желаю им попутного ветра и спокойного моря.

Они поскакали на конях Манфреда мимо золотых полей к прогалине, на которой лежал корабль крэнков. Священник предложил оставить коней у печи углежогов и пройти оставшийся путь пешком, чтобы близость стольких крэнков не напугала животных. Дитрих заметил, что ныне на поясе Макс носил суму, в которой покоился ручной pot de fer.

— Ты, в конце концов, заполучил один из них, как я вижу.

Тот ухмыльнулся и аккуратно вытащил механизм:

— Прыгающий Макс дал его мне, прежде чем они отбыли на корабль.

— А что ты станешь делать, когда кончатся снаряды?

Макс пожал плечами:

— Я так похож на дурака? Они научили нас безопасно получать черный порох, и этого достаточно. Чтобы изготовить пули для этого устройства, требуются такие познания в механике, которыми мы не обладаем. Снаряды для наших метательных орудий не подходят ни по размеру, ни по форме. Но это чертовски искусно выкованная вещица, и я сохраню ее ради красоты и как напоминание обо всех тех невероятных событиях, что произошли за этот год.

— Вчера вечером Иоахим просил Пастушку и остальных остаться.

Макс дернулся:

— Он так их ненавидит? Если они останутся, то умрут.

— Он верит, что нашей великой задачей было обратить этих созданий к Христу, и только эта задача отвращала чуму от селения. Если крэнки уедут некрещеными, говорит он, придет чума.

Макс засмеялся:

— Монах по-прежнему называет их демонами? Я помогал отвозить тела слишком многих чужестранцев, чтобы еще верить в это.

Хильда присоединилась к ним у подножия отрога. Она передала Дитриху узел с его облачением. Макс нес ведерко и кропило.

— Я буду рада, когда они уедут, — призналась женщина, — и все пойдет своим чередом.

Дитрих взял спутников за руки:

— Ваши гости сказали вам хоть что-то об этом путешествии? Пастушка? Август? Кто-нибудь?

— А что? — спросил Макс. — Что-то не так?

Дитрих разжал руки:

— Я не знаю, ужасный ли это грех или деяние надежды. Пойдемте.

С этими словами он повел их вверх и вниз по отрогу, где крэнки готовились к отправлению. Их было меньше, чем прежде, и многие пребывали в крайней стадии своей необычной болезни, когда вся кожа покрывалась пятнами. Большая их часть стояла или сидела на корточках в одиночестве, но некоторые поддерживали совсем ослабевших под руки или несли их на соломенных матрасах. Все молчали. Барон Гроссвальд поставил стол и разместил на нем хитроумные устройства, дабы повторить на языке крэнков слова Дитриха.

— Ты должен поспешить, — сказал он по закрытому каналу связи, — иначе наша решимость может поколебаться.

Дитрих кивнул в знак понимания и облачился в пурпурные одежды, используемые на мессе, — дело касалось странников и богомольцев. Конечно, он не служил литургию, но по такому случаю молитвы были более чем уместны.

Пастор перекрестился.

— In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti… [250] — Несколько крэнков повторили жест за ним. Ветер зашумел, сгибая ветви и заставляя присутствующих наклоняться. — Призри на меня, Господи, — начал Дитрих, — и помилуй меня, как поступаешь с любящими имя Твое. Утверди стопы мои в слове Твоем и не дай овладеть мною никакому беззаконию. Господи Иисусе Христе, Боже наш, истинный и живой Путь, странствовавший с Иосифом и с Пречистой Твоей Матерью девой в Египет, возжелавший идти с Лукой и Клеопой в Эммаус! И ныне смиренно молим Тебя, Владыко Пресвятый, с рабами Твоими Твоей благодатью пребудь. И, как рабу Твоему Товии, ангела-хранителя и наставника пошли, сохраняющего и избавляющего их от всякого злого действия видимых и невидимых врагов и наставляющего к исполнению заповедей Твоих, в мире же и благополучии и здравии сохраняющего и невредимыми и благополучными возвращающего. И даруй им все благое свое намерение во славу Твою исполнить. Ибо Ты волен миловать и спасать нас, и Тебе славу воссылаем со Безначальным Твоим Отцом и с Пресвятым и Благим и Животворящим Твоим Духом, ныне и всегда и во веки веков. Аминь.

Пастор двинулся вокруг корабля, окропляя его святой водой, которую Макс нес в ведерке, и закончил ритуал начертанием крестного знамения над собравшимися крэнками и словами «идите с Богом». После этого пилигримы, храня молчание, стали подниматься на борт судна. Некоторые из них, проходя мимо, кланялись или опускались на колени перед Дитрихом, хотя он и думал, что это не более чем проявление вежливости.

— Прощайте, крэнки мои, — говорил священник вновь и вновь. — Да пребудет с вами Господь.

Одна из них сказала по закрытому каналу:

— Я унесу с собой домой твое слово о любви-к-ближнему. — Дитрих дал ей особое благословение, хотя и не спускал глаз с проходящих мимо прищельцев.

— Что вы ищете? — спросил его Макс.

— Лицо. — Однако странным образом, хотя он и научился распознавать их, стоящие рядами крэнки снова походили друг на друга, как это было тогда, когда он увидел их впервые. Как будто накануне своего отправления они снова стали неразличимы.

Возможно, Ганс и члены его группы уже находились внутри.

Некоторые крэнки медлили перед трапом, часть даже оборачивалась назад. Таких оруженосцы Увальня подгоняли ударами и толчками. Среди этих стражников оказался Фридрих, вставший на сторону Ганса и Готфрида, когда те бросили вызов Гроссвальду. Заметив взгляд Дитриха, он замер, а затем бросился сквозь толпу паломников на корабль.

Пастушка и Гроссвальд поднялись на корабль последними. Капитан корабля замер и, казалось, хотел что-то сказать, но лишь улыбнулся на свой манер.

— Возможно, чудеса случаются.

Пастушка шла позади всех. Она остановилась на полпути по трапу и обвела взглядом прогалину.

— Странный мир, странные люди, — сказал она. — Прекрасный, но убийственный. Есть и другие опасные берега, но нет других столь же мучительных. — Она повернулась, когда Дитрих протянул ей три упряжи для переговоров.

— Они больше не нужны нам, — сказал он, хотя теперь Пастушка не могла его понять.

Но она лишь прикоснулась кончиком пальца к mikrofoneh и оттолкнула устройства к Дитриху, вместе со своей упряжью. На верхней ступеньке трапа Пастушка прочирикала напоследок так и не переведенные слова, затем скрылась внутри. Дверь за ней захлопнулась, а трап с лязгом втянулся в предназначенный для него проем.

Дитрих хотел посмотреть, как корабль скроется из вида, его снедало любопытство. Ганс настаивал на том, что корабль двигается на подушке магнетизма по направлению «внутрь всех направлений». Пастор читал в Париже Epistola de magnete [251] Пьера Марикурта и помнил, что магниты имеют два полюса, отталкивающиеся друг от друга; значит, сказанное Гансом допускалось натурфилософией. Но что крэнк имел в виду, когда говорил о том, что «внутренние направления» убывают вне зависимости от положения наблюдателя? Марикурт — «Мастер Петр» Бэкона — писал: исследователь «усердный в применении своих рук… скоро устранит ошибку, на исправление которой ушла бы вечность, прибегни он к одним лишь познаниям натурфилософии и математики». И потому Дитрих решил наблюдать за отправлением корабля крэнков, а если он, Макс и Хильда будут делать это с разных точек, то удастся проверить утверждение Ганса, что корабль станет удаляться во всех направлениях одновременно.

Однако после того, как пастор объяснил свой experientia ,[252] и Макс с Хильдой разошлись в указанные точки, несколько крэнков набросились на них и, схватив своими длинными зазубренными руками, потащили за гребень горы.

* * *

Крэнки пригвоздили их к глинистой земле и обездвижили. Макс орал и тщетно пытался дотянуться до своего pot de fer. Хильда пронзительно кричала. Сердце Дитриха билось о ребра, словно птица в клетке. Крэнк, прижимавший его к земле, сомкнул уголки своих губ, но Дитрих не мог ничего разобрать без упряжи на голове. Хильда начала всхлипывать.

— Ганс? — спросил Дитрих, поскольку на державшем его пришельце были надеты кожаные рейтузы и свободная, неуклюже сидящая домотканая блуза. Крэнк открыл жвала, может, хотел ответить, а может, перекусить ему шею пополам, когда внезапный порыв ветра согнул верхушки берез и елей. Сучья затрещали, в воздух поднялись птицы. Сквозь кусты молнией промчался олень. Странное напряжение сдавило Дитриха, он втягивал в себя воздух и ждал. То же самое творилось тем утром, когда крэнки прибыли, только не так сильно.

Ужас и беспокойство пробежали по его телу, подобно потоку по мельничному колесу. Ветер завыл, а молнии стали прочерчивать огненные кресты, ударяя в деревья и воспламеняя ветви. Раскаты грома эхом отдавались о Катеринаберг, нагромождаясь друг на друга и медленно затихая вдали.

Непродолжительная буря стихла. Деревья какое-то время еще гнулись, затем замерли. Крэнки, прижимавшие Дитриха и его спутников к земле, выпрямились и стояли совершенно неподвижно, только их усики качались из стороны в сторону. Дитрих тоже втянул в себя воздух и почувствовал слабый металлический и едкий запах. Головы кузнечиков чуть повернулись, и Дитрих понял, что они смотрят друг на друга. Ганс что-то прощелкал, а Готфрид тронулся со своего места среди деревьев с несколькими большими ящиками и разнообразным снаряжением, карабкаясь вверх по склону.

Оттуда он что-то коротко и жарко протрещал, и двое, державшие Макса и Хильду, как и четверо прочих, поджидавших в лесу, понеслись к гребню отрога, где, после нескольких громких восклицаний, принялись тыкать друг в друга застывшими пальцами.

Дитрих и Макс поднялись на ноги. Секундой позже к ним присоединилась Хильда. Они последовали вслед за восьмью крэнками на вершину хребта.

Прогалина под ними была пуста.

После отплытия корабля остались только многочисленные пни, обломки деревьев и разбросанные клочки всего, что бросили или забыли при отправлении. Крэнки поскакали со склона, остановившись внизу в совершенном безмолвии.

Один из них наклонился и поднял какой-то предмет с земли, держа его с отсутствующим видом, но Дитрих, наблюдавший за всем с гребня, знал, что крэнк внимательно рассматривал эту вещь, поскольку он повернулся сначала в одну сторону, затем в другую. Именно так пришельцы вели себя, когда хотели получше рассмотреть что-нибудь своими странными глазами.

— Это устройство, — сказала Хильда, и Макс с Дитрихом разом повернулись к ней, — я часто видела его в руках их детей. Это какая-то игрушка.

Под ними крэнки опустились на корточки, задрав колени выше голов.


предыдущая глава | Эйфельхайм: город-призрак | В наши дни: Шерон