home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


К заутрене. Поминание св. Аполлинария Равеннского. 23 июля

Занялась заря четверга, и с запада подул горячий ветер, завывая в черных елях и пригибая к земле недозрелую пшеницу. Небеса выгорели до столь блекло голубого, что стали напоминать алебастр. В отдалении, по направлению к Брейсгау, поднимались маленькие черные струйки дыма, указывая на пожары в долине. Воздух дрожал от жары, вызывая из небытия невидимых созданий, скитающихся по земле.

Дитрих сидел у постели Иоахима; юноша повернулся спиной так, чтобы ему могли смазать рубцы. Пастор опускал пальцы в миску и осторожными прикосновениями втирал приготовленную мазь в раны. Минорит вздрагивал от прикосновений.

— Ты мог умереть, — упрекнул его священник.

— Все умрут, — ответил Иоахим. — Вопрос только когда и как. Какая тебе в этом забота?

Дитрих отставил плошку в сторону:

— Я привык, что ты рядом.

Когда он поднялся, монах изогнулся, взглянув на него:

— Как идут дела в деревне?

— Уже три дня нет новых заболевших. Люди говорят друг другу, что чума прошла. Многие вернулись к работе.

— Тогда моя жертва не была напрасной. — Иоахим закрыл глаза и откинул голову на подушку. Через несколько мгновений он снова погрузился в сон.

Дитрих покачал головой. Как он мог сказать, что юноша ошибался?

* * *

Когда Дитрих вышел из пастората, готовя церковь к мессе, то увидел, как Гервиг Одноглазый, Грегор с сыновьями и прочие спешат на работу в поле, с мотыгами и косами на плечах. Топилась печь Якоба, вращалось колесо мельницы Клауса. Только в кузнице царили тишина и холод.

Пастор вспомнил, как Лоренц стоял у наковальни, покрытый потом, в фартуке, и махал ему рукой. Наверное, Ванда наконец решила, что мужская работа слишком тяжела. А может, у нее кончился уголь.

Священник спустился с холма, проходя мимо отар овец. Тех практически не осталось, все слабые, с виду болезненные. Падеж деревенской живности едва заметили из-за большего страха перед чумой. Коровы и овцы падали от ящура. Дохли и крысы, хотя это было к лучшему. Собака Гервига залаяла, села и принялась яростно вычесывать блох.

Дитрих вошел внутрь кузницы с открытыми стенами, поднял лежавший на наковальне молот и, покачав инструмент в руках, удивился его тяжести. Лоренц орудовал им одной рукой, а пастор едва смог поднять. Кадка с подковами для быков и лошадей стояла поблизости. В бочонке для закаливания металла поверхность воды покрылась зеленоватой пленкой.

Карканье ворона привлекло внимание священника. Он увидел, как тот сделал круг, опустился в огород за кузницей и взмыл вверх. Затем все повторилось.

Уронив молот, пастор рванулся к задней калитке и обнаружил там Ванду Шмидт, распростертую на спине посреди бобов и капусты, воздевшую руки, словно пытаясь дотянуться до неба. Ее черный и распухший язык высунулся из сухих потрескавшихся губ. Ворон вновь спикировал вниз, и Дитрих прогнал его палкой.

— Воды, — выдохнула лежащая ничком женщина.

Священник вернулся в кузницу, нашел кружку возле бочонка с водой, наполнил ее, но, когда протянул больной, дергающиеся руки оттолкнули его прочь. Лицо Ванды покраснело от жара, поэтому он нашел тряпицу, намочил и положил ее на лоб женщины.

Та вскрикнула, выгнулась и забила руками, пока не спихнула ветошку прочь. Подняв лоскут, Дитрих обнаружил, что тот почти высох. Он скомкал его в руках, сев прямо на землю. «За что, Господи? — взмолился он. — За что?»

Священник прогнал нечестивую мысль. «Эта чума пришла не по воле Господа», — напомнил он себе. Эверард вдохнул ее, теперь и Ванда. Она давно не общалась с управляющим, поэтому теория крэнков о прыгающих с человека на человека «маленьких жизнях», похоже, оказалась ложной. И все же этому должна быть причина. Бог все расположил «мерою, числом и весом». Измеряя, взвешивая и отсчитывая, простой смертный мог постичь «вечные установления, которым Он подчинил движение звезд, приливы и отливы в море».

Ванда закричала, и Дитрих осторожно отодвинулся. Простой взгляд на больного мог заразить. Из глаз вырывается голубое пламя. В бегстве единственное спасение. Он вскочил на ноги и бросился обратно через кузницу на дорогу, где остановился, учащенно дыша.

Снаружи, казалось, все шло своим чередом. Пастор слышал визг пилы с бондарни Беттхера, далекий крик ястреба, кружащего высоко над озимыми полями. Видел, как свинья Амбаха ковыряется в мусоре вдоль дороги, как поднимается водяной пар над лопастями мельничного колеса. Почувствовал горячее дыхание ветра на щеке.

Ванда была слишком крупной женщиной, чтобы тащить ее одному. Нужно сбегать за подмогой, сказал он себе. Дитрих побежал сначала к мастерской каменотеса, но Грегор захватил сыновей с собой складывать в стога сено. Затем, вспомнив, что Клаус и Ванда спали вместе, рванул на западную окраину деревни.

* * *

Одо отворил верхнее окошко двери, но посмотрел на Дитриха отсутствующим взглядом.

— Проклятие свершилось, — сказал старик, но ничего не стал пояснять. Дитрих просунул руку и, отперев нижнюю створку, протолкался внутрь.

— Клаус! — крикнул он.

Старый Швайнфюрт стоял у раскрытой двери, уставившись на пустую улицу. Сверху раздался стон, и пастор вскарабкался по лестнице на верхний этаж, где находилась спальня.

Там он обнаружил мельника на трехногом стуле, придвинутом к постели. Кровать выделялась резным изголовьем, в ногах стоял дубовый ларь на железных петлях с изображением мельничного колеса. На набитом тиком матрасе лежала Хильда.

Ее золотистые волосы спутались и покрылись испариной, тело изнемогало от кашля. Глаза округлились настолько, что походили на глаза крэнков.

— Позови пастора Дитриха, — кричала она. — Дитрих!

— Я здесь, — сказал пастор, и Клаус подпрыгнул от этого почти шепотом сказанного слова, хотя прежде не реагировал на удары кулаками и крики. Не оборачиваясь, он сказал: — Она жаловалась на головную боль, когда проснулась, но я не придал этому значения и пошел запустить колесо. А затем…

— Дитрих! — закричала Хильда. Тот встал на колени подле постели:

— Вот он я.

— Нет! Нет! Приведи ко мне пастора!

Дитрих мягко прикоснулся к ее плечу, но женщина резко отпрянула.

— Она обезумела, — сказал Клаус неестественно спокойным голосом.

— Волдыри появились?

Майер покачал головой:

— Я не знаю.

— Позволено ли мне будет поднять ее рубашку, чтобы посмотреть?

Мельник какое-то мгновение смотрел на Дитриха, потом начал смеяться, раскатисто, громко хохотать, после чего неожиданно успокоился.

— Святой отец, — сказал он мрачно, — вы — единственный мужчина в этой деревне, кто испросил моего позволения, прежде чем заглянуть под ее рубашку. — Мельник отодвинулся.

Священник задрал ночную сорочку и с облегчением убедился в отсутствии волдырей у нее в паху, хотя красноватые точки близ сокровенного места показывали, где они появятся. Когда он попытался осмотреть грудь и подмышки, рубашка зацепилась, и женщина принялась извиваться.

— Макс! — позвала она. — Пошли за Максом! Он защитит меня!

— Будете ли вы ее отпевать? — спросил Клаус.

— Пока нет. Клаус… — он замялся, но не сказал ни слова о Ванде. Мельник не оставит жену в таком состоянии. Когда Дитрих поднялся на ноги, Хильда схватила его за рясу, попросив: — Сходи за Дитрихом.

— Ja, doch, — ответил пастор, разжимая ее хватку. — Я сейчас же схожу за ним.

Снаружи он остановился перевести дух. Бог мудр. Дитрих бежал от чумы из одного дома и тут же нашел ее в другом.

* * *

Ганс и Готфрид помогли ему отнести Ванду в постель. Когда он вернулся в пасторат, Иоахиму хватило одного взгляда на его лицо.

— Чума! — сказал он. На кивок Дитриха монах откинулся на подушку и закричал: — О Господи, я подвел тебя!

Дитрих положил ладонь на его плечо:

— Ты никого не подвел.

Минорит сбросил его руку:

— Крэнки вернулись в ад, не исповедовавшись!

Когда священник решил уйти, Иоахим поймал его за рукав:

— Ты не можешь позволить умереть им в одиночестве.

— Я знаю. Я иду к Манфреду испросить его позволения на учреждение госпиталя.

* * *

Манфред сидел в большом зале, между ревущим камином и котлом, в котором тоже был разведен огонь. Все обитатели замка ютились здесь, даже Имре-коробейник. Слуги сновали туда-сюда, неся дрова и поддерживая пламя. Они выходили медленно и быстро возвращались.

Манфред, сидя за письменным столом и царапая пером по пергаменту, объяснил, не поднимая головы:

— Огонь помог твоему папе. Де Шолиак порекомендовал его, когда я разговаривал с ним в Авиньоне. Стихия огня каким-то образом уничтожает ядовитые испарения. — Он махнул небрежно пером. — Я оставляю науку тем, кто сведущ в ней. — Его взгляд метнулся по углам зала, как если бы он мог разглядеть притаившуюся там чуму. Затем хозяин замка вновь сгорбился над документом.

Огонь может и подействовать, подумал Дитрих, поскольку разреживает плотную массу ядовитых испарений и заставляет ее подниматься. Колокола тоже могут развеять заразные облака, сотрясая воздух. Но если чума разносится неисчислимыми mikrobiota, Дитрих не понимал, как от них мог помочь огонь — если только «маленькие жизни», подобно мотылькам, не слетаются на пламя и не сгорают в нем. Этих мыслей он не озвучил.

— Мой господин, Ванда Шмидт и Хильда Мюллер поражены чумой.

— Я знаю. Крэнкерин Элоиза предупредила меня по устройству, передающему слова на расстоянии. Чего ты хочешь от меня?

— Я прошу вашей милости на устроение госпиталя. Скоро, боюсь, слишком многие слягут и…

Манфред ударил пером по столешнице, обломав его кончик:

— Ты слишком держишься формальностей. Госпиталь. Ja, doch. Да будет так. — Он махнул рукой. — Если бы от этого была какая-то польза.

— Если мы не сможем спасти жизни, — сказал Дитрих, — то, по крайней мере, облегчим смертные страдания.

— Это, наверное, большое утешение. Макс! — Манфред присыпал пергамент и сложил лист вчетверо. На куске воска, налитого со свечи, оттиснул свою печать, после чего принялся внимательно осматривать кольцо, чуть поворачивая его на пальце. Затем взглянул на маленькую Ирмгарду, стоящую рядом с няней и сопящую сквозь слезы, и коротко ей улыбнулся. Вручил Максу два письма. — Отвези их к дороге на Оберрайд и вручи первому заслуживающему доверия путешественнику. Одно для маркграфа Бадена, другое — для габсбургского герцога. Фрайбург и Вена уже заняты своими проблемами, но они должны знать, что стряслось здесь. Гюнтер, взнуздай коня для него.

У Макса был несчастный вид, но он склонил голову и, вытащив перчатки из-за пояса, направился к дверям. Гюнтер последовал за ним с еще менее, если это было возможно, счастливым видом.

Манфред покачал головой:

— Боюсь, смерть уже поселилась в этом доме. Эверард свалился сразу же, когда вышел из зала. Как он?

— Лучше. Можно я перевезу его в госпиталь?

— Поступай так, как считаешь нужным. Не спрашивай на будущее моего позволения. Я забираю всех в замок. Я запретил кому-либо входить в деревню, и никто меня не послушал. Теперь Одо принес сюда чуму. За шильдмауэром я, по крайней мере, смогу оградить себя от незваных гостей. Каждый теперь должен заботиться о своем доме и своих родных.

Дитрих сглотнул слюну:

— Господин, все люди — братья.

Манфред состроил скорбную мину:

— Тогда у тебя впереди много работы.

* * *

Дитрих позвал Ульфа и Элоизу отнести Эверарда в госпиталь, устроенный наскоро в кузнице. Оба крэнка до сих пор не приняли Христа. Они остались, как предположил Дитрих, из-за ужаса перед смертью в «пропасти между мирами», превосходящего страх умереть от истощения. Но когда он спросил об этом Ульфа, крэнк только рассмеялся и бросил:

— Я ничего не боюсь. Крэнк умрет. Человек умрет. Умереть надо как должно.

— С любовью к ближнему в сердце.

Последовал небрежный взмах рукой:

— Нет никакой «любви-к-ближнему», только отвага и честь. Умереть должно без страха, в презрении к Пикирующему. Никто не верит, конечно, в реального Пикирующего, просто так у нас говорят.

— Тогда почему же ты остался, а твой корабль отплыл, если не из страха перед «пропастью»?

Ульф указал на идущую впереди них крэнкерин:

— Потому что Элоиза осталась. Я обещал нашей супруге… Ты ведь знаешь, у нас есть мужчина, женщина и кормилица? Хорошо. Кормилица всегда остается в гнезде. Я дал ей… кровную клятву, что буду рядом с Элоизой. Некоторые из тех, кто ищут истину, говорят, что в «пропасти» нет времени, и смерть потому длится вечно. Элоиза боится этого больше всего на свете. По мне так всякая смерть одинакова, мне на нее челюстями щелкнуть. Я остался из-за своей клятвы.

* * *

В доме Эверарда стояло явственное зловоние. Управляющий лежал на постели обнаженный, за исключением сухой грязной тряпицы, покоящейся на лбу. Иссиня-черные линии расчертили конечности больного, начинаясь из паха и подмышечных впадин. Ирмгарды и Витольда след простыл. Дитрих склонился над приказчиком, думая, что тот преставился, но глаза мужчины раскрылись, он приподнялся на постели и закричал:

— Матерь Божья!

— Я должен проткнуть бубоны, прежде чем мы увезем его, — сказал пастор Ульфу, осторожно прижимая управляющего к постели. Хотя, судя по черным рекам яда, бегущим из рук и ног, он уже опоздал. — Где твоя жена и ребенок? — спросил священник Эверарда. — Кто заботится о тебе?

— Матерь Божья! — Управляющий бил себя кулаками, расцарапывал кожу ногтями и визжал. Затем внезапно он откинулся навзничь, учащенно дыша и ловя ртом воздух, как если бы отразил со стен приступ и теперь отдыхал перед новой атакой.

Священник уже омыл нож в уксусе, а Ульф посоветовал также нагреть лезвие на огне. Камин теплился темно-красными углями. Дров поблизости не оказалось. «Она сбежала, — подумал Дитрих. — Ирмгарда оставила своего мужа». Он спросил себя, знает ли об этом Эверард.

Бубоны были величиною с яблоко, кожа на них туго натянулась и блестела. Пастор выбрал один под правой рукой и прикоснулся к нему острием своего скальпеля.

Больной взвыл и замахал руками, ударив кулаком Дитриха и выбив скальпель из руки. Священник упал на колени, от удара в глазах у него двоилось, затем на ощупь стал искать лезвие. Когда он поднялся, Эверард лежал на боку, крепко обхватив себя руками и поджав ноги в коленях. Дитрих подошел к стулу возле кровати и какое-то время сидел на нем, потирая висок и раздумывая. Затем вызвал Ганса по устройству для разговоров.

— У меня в сарае есть корзина, помеченная крестом госпитальеров, — сказал он своему другу. — Принеси в дом управляющего одну из губок, которую найдешь в ней, — но бери осторожно. Она пропитана мандрагорой и другими ядами.

Ганс появился скоро и остался наблюдать вместе с двумя другими крэнками. Дитрих смочил губку водой в бочке за домом и вернулся, держа ее на вытянутой руке. Затем, как и наставлял савояр, поводил ею перед носом и ртом Эверарда, пока управляющий царапал ему руки. Настолько долго, чтобы усыпить, говорил лекарь, но не настолько, чтобы умертвить. Эверард внезапно обмяк, и Дитрих швырнул губку в огонь. Не перестарался ли он? Но нет, грудь мужчины вздымалась и опадала. Священник перекрестился:

— Блаженный Иисус, направь мою руку.

Прикосновение ножа не пробудило управляющего, но он застонал и начал сопротивляться. Ганс и Ульф прижали ему руки и ноги. Волдырь не поддавался, и Дитрих надавил острием посильнее.

Внезапно волдырь прорвался, и отвратительная, нагноившаяся черная скверна вытекла наружу, разнося омерзительную вонь. Пастор сжал зубы и приступил к остальным пустулам.

Когда он покончил с операцией, Элоиза передала ему тряпку, которую прокипятила и пропитала уксусом. Ею Дитрих стер грязь и очистил тело мужчины насколько смог.

— Я бы не притрагивался к гною, — посоветовал Ульф, впрочем, священник и не намеревался, а выбежал прочь и согнулся пополам, опорожнив желудок от съеденного за завтраком и жадно глотая горный воздух. Ганс, последовавший за ним, несколько раз легонько прикоснулся к нему. — Нехорошо?

Дитрих выдохнул:

— Очень нехорошо.

— Мои… — Ганс легонько коснулся своих усиков. — Я должен промыть их. — Затем произнес — Управляющий не выживет.

Пастор выдохнул:

— Мы должны надеяться, но… я думаю, ты прав. Его жена забрала сына и сбежала. У него нет никого, кто мог бы о нем позаботиться.

— Тогда это сделаем мы.

Они положили Эверарда на госпитальную повозку, которую смастерил Циммерман; Ульф с Элоизой взялись за ручки спереди и сзади. Дитрих шел рядом и придерживал носилки, когда они преодолевали холм, вспомнив, как св. Эфраим Сирийский смастерил три сотни носилок во время голода в Месопотамии. Нам потребуется больше, сказал он себе.

Ганс остался сжечь все тряпки и одежду и убить тем все «маленькие жизни», которым они могли дать пристанище. Ульф вызвал его:

— Сохрани порцию гноя на анализ.

— Зачем ты попросил об этом? — спросил Дитрих, когда они спускались с холма.

— Я работал с инструментами в лазарете нашего судна, — рассказал ему Ульф. — У нас есть устройство, которое оставил Увалень, оно позволит рассмотреть «маленькие жизни».

Дитрих кивнул, хотя ничего и не понял. Затем вдруг спросил:

— Почему ты помогаешь нам с больным, если не веришь в «любовь к ближнему»?

Крэнк-язычник махнул рукой:

— Ганс теперь господин крэнков, поэтому я следую за ним. Кроме того, это позволяет занять время.

Ответ, в котором отражалась вся натура крэнков.

* * *

Ванда Шмидт умерла утром, на День святого Матернуса Миланского. Она брыкалась, корчилась от боли и перекусила пополам свой язык. Черная кровь изливалась из нее и текла изо рта. Женщина не слышала слов утешения, которые говорил ей крэнк Готфрид; возможно, даже не чувствовала мягкие удары, которые почитались его племенем как своего рода ласка.

После Готфрид обратился к Дитриху с вопросом:

— Господин-с-неба не спас женщину блаженного Лоренца. Зачем мы молили о Его помощи?

Пастор покачал головой:

— Все люди умирают, когда Господь призывает их к себе.

Крэнк спросил:

— Почему он не мог призвать ее более нежно?

* * *

Клаус и Одо принесли Хильду в госпиталь на носилках. Когда они положили ее на соломенный тюфяк в кузнице близ огня, разведенного в горне, Клаус велел старику вернуться в дом, и тот рассеянно кивнул, прибавив:

— Скажи Хильде, чтобы поторапливалась обратно и приготовила мне обед.

Клаус посмотрел ему вслед:

— Он сидит на стуле перед камином и таращится на золу. Когда я вхожу в комнату, смотрит на меня секунду, а потом возвращается к своему занятию. Я думаю, он уже мертв — вот здесь. — Мельник стукнул себя в грудь. — Все остальное пустая формальность. — Он опустился на колени пригладить волосы Хильды. — Животные тоже умирают. По пути я видел дохлых крыс, несколько кошек, старую гончую Гервига. Одноглазому будет не хватать его собаки.

«Боже милостивый, — взмолился Дитрих, — неужто ты решил очистить землю от всего живого?»

— Что это? — спросил он, указывая пальцем на рукав куртки Клауса. — Похоже на кровь. Ее рвало кровью?

Мельник скосил глаза на пятна и уставился на них, как будто никогда не видел их прежде.

— Нет. — Он прикоснулся к одному из пятнышек кончиком пальца, но на нем не осталось следов, поскольку жидкость уже высохла. — Нет. Я… Я следовал…

Но что мельник хотел сказать, так и осталось загадкой, ибо Хильда приподнялась со своей постели и вдруг неожиданно встала прямо. Сначала Дитрих счел это за чудо; но женщина начала кружиться и вертеться, напевая «ля-ля-ля» и молотя руками. Клаус вцепился в нее, но ее рука увесисто ударила его в щеку, едва не повалив с ног.

Священник подскочил к другой стороне матраса и попытался ухватить ее за одну руку, схватив ее за пояс и навалившись всем своим весом. Клаус держал ее за другую, сделав то же самое. Хильда продолжала извиваться из стороны в сторону, бессвязно напевая. Затем внезапно затихла. Голова Клауса вздернулась.

— Она?..

— Нет-нет, она дышит.

— Что это значит? Эти пляски.

Дитрих покачал головой:

— Я не знаю… — Ее пустулы разрослись, но на руках не было прожилок яда. — Можно я осмотрю ее ноги? — Без лишних слов Клаус поднял подол платья женщины, и Дитрих внимательно изучил ее пах и бедра, с облегчением убедившись, что там тоже нет черных полос. — Готфрид, принеси старого вина.

Клаус уронил голову:

— Jа, j а, мне тоже надо выпить. Теперь она упокоится?

— Это не для того, чтобы пить. Я должен протереть ланцет.

Клаус внезапно расхохотался, затем погрузился в мрачное молчание.

Крэнк принес горшок с уксусом, и Дитрих прополоскал в нем лезвие. Затем поместил его над огнем, пока ручка не стала горячей. Он решил не рисковать с усыпляющей губкой на сей раз, оставив ее для больных вроде Эверарда, чьи шансы на жизнь и риск смерти почти сравнялись.

— Держи чашу, — сказал пастор Готфриду, передавая тому глиняную миску. — Когда я проколю пустулу, гной должен течь в чашу. Ульф сказал, мы не должны допустить соприкосновение гноя с нашей плотью, но крэнки не думают, что им он может навредить, — добавил священник Клаусу.

— Есть только один способ проверить это, — сказал Готфрид.

— Так, значит, он умный демон. — Мельник оглядел крэнка. — Она заботилась о них, теперь они заботятся о ней. Первое для меня не ясней второго. — Он посмотрел на нож.

— Не бойся, — сказал Дитрих. — Де Шолиак сказал Манфреду, что эта процедура часто приносит исцеление, если с ней не затянуть слишком долго.

— Режь тогда! Я не вынесу, если она…

Дитрих подправил ланцет оселком. Четким движением вскрыл пустулу. Хильда ахнула и прогнулась, хотя не кричала, как Эверард. Пастор твердо сжал ее руку, и гниль потекла в подставленную Готфридом чашку. Он взглянул, не примешивается ли к ней кровь, и с облегчением увидел, что нет.

Не такой ужасный, как у Эверарда, гной все же исторгал достаточное зловоние. Клаус сглотнул и усилием воли сдержал тошноту, отскочив, правда, в сторону.

Вскоре неприятная процедура завершилась. Дитрих полил на раны еще немного уксуса. Он не знал точно, по какой причине это полезно, но доктора учили так делать с великих времен Фомы Аквинского. Уксус обжигал; возможно, элемент огня сжигал «маленькие жизни».

* * *

Завершив процедуру, Дитрих вместе с Клаусом направились к дому Вальпургии Хониг и уселись на скамейку. Мельник постучал костяшками пальцев в оконные ставни, и мгновение спустя хозяйка пивной отворила и сунула кружку пива ему в руки. Она бросила взгляд на Дитриха и появилась вновь со второй; затем захлопнула ставень и громыхнула засовом. Внезапный шум напугал Атаульфа Кольмана, сидевшего в грязи на улице, и он стал звать маму.

— Все боятся, — сказал Клаус, взмахнув кружкой. Он сделал маленький глоток, а потом закрыл глаза и заплакал. Сосуд выпал из задрожавших нервно пальцев, и пиво вылилось в грязь. — Я не понимаю, — произнес он какое-то время спустя. — Разве она в чем-то нуждалась? Одного ее слова было достаточно, я все покупал. Парча, корсеты, мантильи. Шелковое белье однажды во Фрайбурге — итальянская работа, и разве не я все это приобрел? «Французскую краску» для лица. Я приносил пищу к столу, дал крышу над головой — и крышу не лачуги, как у ее отца. Нет, деревянный дом с каменным камином и дымоходом для обогрева спальни на чердаке. Я дал ей двух прекрасных детей, и, хотя Господу было угодно призвать к себе нашего сына совсем маленьким, я увидел, как Фию честь по чести выдали за фрайбургского купца. Одному Богу известно, что сейчас творится во Фрайбурге. — Клаус посмотрел на свои ладони и крепко стиснул руки. Потом обратил взгляд на восток, в сторону долины.

— И все же она искала себе других мужчин. Все знали об этом, лишь я изображал неведение — и в отместку обвешивал с мукой. Я засмеялся, когда поднял ей юбку для вас. Но теперь думаю, вы действительно — последний мужчина в Оберхохвальде, наслаждавшийся этим зрелищем; хотя одно время я думал иначе. Я думал, вы уходите в лес, чтобы быть с ней, святой отец. Хоть вы и священник, но все же мужчина. Поэтому однажды я пошел следом. Так впервые увидел монстров. Только это было не страшно; ужас я почувствовал, когда застал Хильду, распростершуюся на ложе из листьев, а в нее входил этот грубый сержант.

Дитрих вспомнил, как один из коней мельника стоял стреноженный у прогалины. Тогда он решил, это лошадь Хильды.

— Клаус… — сказал он, но мельник продолжил, даже знака не подав, что слышит пастора:

— Я проворен на супружеском ложе. Не так, как в молодости, но остальные женщины не жаловались. О да, я изменял ей с другими женщинами. Какой у меня был выбор? Ваш выбор? Нет, я горю, как Павел. Я не знаю, почему она отвратилась от меня. Другие мужчины вели слаще речи? Их губы были более приятны? — И теперь мельник поднял глаза и посмотрел в упор в лицо Дитриха. — Вы могли сказать ей. Вы могли указать на заповедь. Но… Я не желал ее покорности. Я хотел любви и не получал ее, и не знаю почему.

Я увидел ее впервые в свинарнике отца, она задавала корм. Стояла босиком в грязи, но в ней я разглядел принцессу. Тогда я учился у старого Генриха — отца Альтенбаха, то есть — тот держал господскую мельницу до меня, так что у меня были хорошие виды на будущее. Беатриса умерла той ужасной зимой пятнадцатого года и все дети вместе с ней, так что мой род прервался бы, не женись я вновь. Я попросил ее руки, заплатил меркет, и господин дал свое позволение. Ни у какой женщины здесь не было прекрасней свадьбы, за исключением одной только Кунигунды! Я узнал той ночью, что она не девственница, но какая женщина невинна к этому возрасту? Меня тогда это не волновало. Возможно, напрасно.

Дитрих положил ладонь на плечо Клауса:

— Что ты будешь делать теперь?

— Он не был любезен с ней, эта свинья, сержант. Для него она — всего лишь еще одна loch [266]

— Ванда Шмидт умерла.

Клаус медленно кивнул:

— Это очень страшно. Мы были добрыми друзьями. Нам недоставало одного и того же, но вместе мы все возмещали. Я знаю, это грех, но…

— Небольшой грех, — заверил его Дитрих. — Думаю, у вас не было злого умысла.

Клаус засмеялся. В уголках глаз выступили слезы, а его дородное тело затряслось, и Дитрих представил землетрясение в бочке.

— Как часто, — заговорил он, когда смех сменился меланхолией, — в ваших сухих, схоластических проповедях я слышал такие слова: «Зло — это недостаток добра». Так скажи мне, священник, — его глаза казались пустыми, — какому мужчине ее недоставало так, как мне?

Они погрузились в молчание. Пастор отдал мельнику свою кружку пива, и тот отпил из нее.

— Мои грехи, — сказал тот. — Мои грехи.

— Эверард тоже умер, — сказал ему Дитрих, Клаус кивнул. — И Францль Длинноносый из замка. Они выбросили тело за стены этим утром.

Мельник бросил взгляд на башни позади замковых стен:

— Как поживает Манфред?

— Я не знаю.

Клаус поставил кружки на подоконник, чтобы Вальпургия забрала их обратно.

— Интересно, узнаем ли.

— А Унтербаумы уехали, — продолжил Дитрих. — Конрад, его жена и оба их оставшихся ребенка…

— В Медвежью долину, я надеюсь. Только дурак сейчас направится в сторону Брейсгау, если во Фрайбурге чума. Где мать Атаульфа?

Они поднялись и направились к мальчику, ревущему в грязи.

— Что такое, мой маленький? — спросил пастор, опускаясь рядом с мальцом.

— Мамочка! — выл Атаульф. — Хочу к мамочке! — У него перехватило дыхание, рев перешел в мычание, завершившееся припадком надрывистого кашля.

— Где она? — спросил Дитрих.

— Я не знаю! Мамочка, мне плохо!

— Где твой отец?

— Я не знаю! Папочка, пусть это прекратится! — Он снова зашелся в кашле.

— А твоя сестра, Анна?

— Анна спит. Не буди ее! Мама сказала.

Дитрих и Клаус переглянулись. Затем они оба посмотрели на дверь дома. Майер стиснул зубы:

— Я полагаю, мы должны…

Клаус распахнул дверь и вошел внутрь; Дитрих, держа мальчика за руку, — следом.

Норберта и Аделаиды нигде не было видно, но Анна лежала на соломенном тюфяке с безмятежным выражением лица.

— Мертва, — возвестил Клаус. — Но на ней нет отметин. Не так, как с бедным Эверардом.

— Атаульф, — строго спросил Дитрих, — твоя сестра болела, когда вы легли спать вчера ночью? — Мальчик, все еще хныкая, помотал головой. Дитрих посмотрел на Клауса, тот произнес:

— Иногда ящур поражает людей вот так, когда проникает через дыхание, а не через кожу. Возможно, чума действует так же. Или же она умерла от печали по тому парню.

— Бертраму Унтербауму.

— Я был лучшего мнения о Норберте, — бросил мельник, — не думал, что он оставит мальчишку на погибель.

Разум подсказал ему бежать, подумал Дитрих. Если мальчишка умрет, к чему оставаться — и обрекать на смерть самого себя? Поэтому все разумные люди бежали — из древней Александрии, из зачумленной армии Константина, из Парижского госпиталя.

Клаус подхватил мальчика на руки:

— Я заберу его в госпиталь. Если выживет, будет мне сыном.

Клаус действовал против своего нрава, но предложение это не удивило пастора. Дитрих дал свое благословение, и они пошли каждый своим путем. Священник направился к дороге, которая вела из деревни в сторону Медвежьей долины.

Дверь дома распахнулась, и Ильзе Аккерман выбежала из него с Марией на руках.

— Моя маленькая Мария! Моя дочка! — вскрикивала она вновь и вновь.

Малышка перепачкалась рвотой, ее губы и язык посинели, изо рта струилась кровь. От нее исходил знакомый чумной дух. Прежде чем Ильзе успела сказать еще что-то, девочка задергалась и умерла.

Женщина закричала вновь и уронила дочь на землю, на которой та осталась лежать, словно почерневшая кукла, которую Мария спасла из огня. Чума, казалось, поразила все ее тело, заставив гнить изнутри. Это зрелище было еще ужасней, чем Хильда с ее бредом и даже Ванда с ее ворочающимся почерневшим языком. Дитриху предстала Смерть в самом устрашающем величии.

Женщина закрыла лицо ладонями и побежала в сторону озимых полей, где работал Феликс, так и не обернувшись на лежащую в грязи девочку.

* * *

Смерть со всех сторон наносила Дитриху стремительные удары. Эверард, Францль, Ванда, Анна, Мария. Мирно или в агонии; быстро или долго; со зловонным гниением или в безмятежном сне. Не было никакого порядка или закономерности. Пастор ускорил шаг. Чума, после трех дней покоя, удвоила свои усилия.

На липе, растущей на деревенском лугу, болтался отвратительный плод: под напором горячего июльского ветра покачивалась человеческая фигура. Одо, понял Дитрих, когда подошел поближе, и сначала подумал о самоубийстве. Но веревку привязали к стволу, и поблизости не было ничего, с чего бы старик мог спрыгнуть. Тогда священник понял. На пути к дому зятя Одо поймали и убили за то, что он принес с собой чуму.

Дитрих не выдержал и побежал. Прошлепав сандалиями по деревянным доскам мельничного мостка, пастор устремились в сторону Медвежьей долины. Дорогу нещадно палило солнце, тень омывала ее только между холмами. Здесь ручей размыл тропу, грязь забрызгала ноги Дитриха. На повороте священник наткнулся на одного из господских коней, серого, полностью взнузданного и покрытого попоной, тот щипал листья с одного из сочных кустов у дороги.

«Знак!» — подумал Дитрих. Господь послал ему знак. Схватив поводья, пастор вскарабкался на возвышение и вскочил в седло. Затем, не оборачиваясь, пустил упирающегося коня на восток.


предыдущая глава | Эйфельхайм: город-призрак | В наши дни: Шерон