home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


20

Маленькие группки людей смущенно переминались под зонтами у входа в часовню номер два. Под навесом собрались ближайшие родственники. Отец Лукаса, высокий худой мужчина с волосами, тронутыми сединой, выглядел среди них удивленным, словно попал не на то мероприятие. Мать Лукаса, полноватая, энергичная женщина, держала его за руку, то и дело поднимая на него озабоченный взгляд. Рядом с ними и позади них стояли пожилые женщины и мужчины, видимо, тетки и дядья Лукаса. Еще Фабио узнал старшего брата и младшую сестру покойного. И пожилой человек на костылях тоже показался ему знакомым. Ну конечно, это был тот самый двоюродный дед, которому принадлежал участок «Гуррама».

На нейтральной полосе между родственниками и остальными участниками похорон стояла Норина со своей матерью. В какой-то момент Фабио почудилось, что она его увидела и кивнула.

Редакция пришла в полном составе. Руфер прибыл в сопровождении супруги. Он был в темном костюме и снова с усами. Сара Матей надела шляпу с широкими полями, и Фабио не сразу ее узнал. Рето Берлауэр в ветровке и галстуке, с кожаной сумкой через плечо имел такой вид, словно собрался писать репортаж.

Издательство было представлено кадровиком Коллером. Пришло несколько журналистов из других отделов. И кое-кто из конкурирующих издательств.

В одной довольно большой группе журналистов он обнаружил Марлен. Она была одета во все черное, но на ней это не выглядело как траур. Она бросила на него быстрый взгляд и медленно кивнула. Что это означало, он не понял. Вероятнее всего, горький упрек.

Потом она опять включилась в тихий, серьезный разговор.

«Контакт с журналистами – моя профессия», – заявила она ему когда-то.

Прибывшие медленно продвигались ко входу, стряхивали зонты и вставали в очередь, чтобы выразить соболезнование близким покойного.

Фабио протянул руку матери Лукаса, но женщина обняла его и крепко прижала к груди. Он тоже обнял ее и считал секунды, пока она его не отпустила.

– Это Фабио, – напомнила она своему мужу.

Отец Лукаса его не узнал.

– Лучший друг Лукаса, – пояснила она.


В часовне номер два не было никаких религиозных символов. Композиция из цветов по обеим сторонам амвона и нейтральная свеча без пламени – вот и все, что должно было подчеркнуть торжественность церемонии. Интересно, подумал Фабио, когда администрация кладбища присваивала номера часовням для отправления различных похоронных обрядов, она не опасалась, что может произойти путаница?

В часовне было холодно. Слабый свет дождливого дня с трудом пробивался сквозь конструктивистские витражи. Единственным, что излучало немного тепла, была крохотная лампочка, привинченная к амвону.

В начале церемонии прозвучала пьеса для виолончели соло. Фабио вспомнил, что Лукас как-то назвал себя атеистом. И никогда не проявлял особой любви к современной виолончельной музыке.

После музыкального вступления к амвону вышел брат Лукаса и нервно зачитал биографию покойного. Потом снова зазвучала виолончель.

Сестра Лукаса продекламировала текст, который Фабио только в самом конце опознал как стихотворение Готфрида Бенна. Она попросила присутствующих почтить память Лукаса минутой молчания. Фабио прочел про себя «Отче наш» и «Аве Мария» и вознес благодарность Господу за то, что Он создал его католиком.

О том, что минута молчания истекла, сообщило очередное выступление виолончели, во время которого кто-то громко зарыдал.

Фабио сидел тремя рядами дальше отца Лукаса и все время видел перед собой его высокую фигуру: даже сидя этот человек был выше всех ростом. Поначалу он еще удивленно озирался вокруг. А потом совсем затих.

Теперь его сотрясали безудержные рыдания.

Фабио успел заметить, как на его плечи с двух сторон легли женские руки. Но тут глаза самого Фабио наполнились слезами.

Сначала он пытался сдерживаться. Но вскоре из его груди вырвался первый всхлип, и Фабио расплакался, как отчаявшийся ребенок. Он не знал, что вызвало его слезы: печаль по Лукасу, досада на безвкусицу церемонии или мысль о неизбежности собственной смерти.

Он не заметил, как люди встали и покинули помещение, бросая на него любопытные косые взгляды. Он опомнился только тогда, когда кто-то обнял его и сунул в руку бумажный носовой платок.

Немного придя в себя, он увидел хлопотавшую вокруг него Сару.

Он шмыгнул носом:

– Черт возьми!

Сара кивнула.

– Где все?

– У могилы.

– А ты?

– А я рада, что у меня есть повод увильнуть.

– Не знаю, что на меня нашло.

– Если уж и на похоронах нельзя больше плакать…

– Послушай, Сара, если вопрос встанет обо мне и ты окажешься в курсе, имей в виду: пусть меня хоронят со священником, служкой, ладаном и какой-никакой латынью.

– Давай выйдем отсюда.

В стояке перед входом в часовню оставался один-единственный зонт. Сара его раскрыла. «Дерьмовая погода», – было написано на зонте.

– Не совсем прилично, я знаю. Просто не нашлось другого. Они заказали поминки в «Зонненфельзе». Ты поедешь?

– Поминки? Нет, я, наверное, не потяну. Будет очень глупо, если я там не появлюсь?

Сара улыбнулась:

– Ты так ревел, что никто на тебя не рассердится.

Под зонтом с неподобающей надписью они прошли к машине Сары.

– Хоть это и не совсем уместно, но я все-таки спрошу: вы уже просмотрели его вещи?

– Только поверхностно.

– И не нашли ничего о докторе Барте?

– Крупное дело?

– Именно.

– Как выглядят эти материалы?

– Научные заметки, статистические подсчеты, протоколы.

– Если мы что-то найдем, я дам тебе знать. Но отдать их я не имею права, понимаешь?

– Да.

Она уже села за руль, когда он спросил:

– Я все еще должен держаться подальше?

– Да. Дай ей время.


Ему не пришлось давать Норине много времени.

Он сидел за компьютером и просматривал электронную почту. Новым было только одно сообщение. Его прислала Бьянка Монти. В конце недели он связался с ней и убедил заглянуть в почту доктора Барта, не найдутся ли там электронные адреса сослуживцев. Она ответила сообщением:

Дорогой Фабио,

я заглянула и ничего не нашла. Похоже, он стер все свои данные. Вчера в «Воскресном утре» я прочла некролог твоего коллеги. Ты хорошо его знал?

Отзовись как-нибудь неофициально.

Бьянка.

Он собрался написать ей пару строк, но тут позвонили в дверь. Сначала он не разобрал имени, произнесенного женским голосом, – домофон искажал звук.

– Кто там?

– Норина!

Он нажал на кнопку домофона, распахнул окно и оправил постель. Снова раздался звонок. Он открыл дверь. Никого. Он снова надавил на кнопку.

– Да?

– Какой этаж?

– Ах да. Второй, номер восемь.

Он вытряхнул пепельницу и убрал валявшуюся на кресле одежду.

Открылась дверь лифта. Он заглянул в ванную, провел пальцами по волосам и открыл входную дверь.

Свет в коридоре не горел. Фабио увидел только ее тонкий силуэт перед освещенным лифтом, а лифт уже снова двинулся вниз. Фабио повернул выключатель, ничего не произошло.

– Я уже пыталась. Наверное, сломался, – сказал ее голос.

Она приблизилась, попала в полосу света, пробивавшуюся из комнаты, и протянула ему руку. Она была в том же сером костюме, что и на похоронах.

– Хорошо, что я тебя застала. Пропуская ее в квартиру, он уловил запах сигарет и жареной картошки. Он забрал у нее мокрый зонт, поискал для него подходящее место и сунул в раковину.

Глаза у нее блестели, от нее пахло вином.

– Мне нужно поговорить с тобой о Лукасе.

– Выпьешь чего-нибудь?

– Что у тебя есть?

– Вода, кола, сок, безалкогольное пиво, красное вино.

Она кивнула.

– Красное.

Бароло – ее любимый сорт красного. Он купил его специально для этого невероятного случая. Он принес бутылку и стакан из кухонной ниши.

– А ты?

Фабио указал на свою голову и мужественно отказался.

– Мне нельзя.

– Ты рассказал мне об этом сюжете, который Лукас якобы у тебя украл. – Она машинально глотнула вина. – Я его об этом спросила.

– И что?

– Он не захотел об этом говорить. Сказал только одно: «Фабио ошибается».

– В каком смысле? Что был сюжет? Что он увел документы? Что держал их под сукном?

– Я и об этом спрашивала. Он не захотел сказать. Сказал, что не может.

– Факты говорят в пользу моей версии. А теперь еще убедительнее. Между прочим, полиция считает… Ладно, оставим это:

– Скажи.

– В тот день, когда меня доставили в больницу, нас с Лукасом видели в «Гурраме». За час до того, как меня в бессознательном состоянии подобрали на конечной остановке Визенхальде, Лукас вызвал «скорую помощь» и отослал ее назад.

Норина с недоумением взглянула на Фабио.

– Выходит, Лукас – причина моей травмы.

– Ты считаешь, что он тебя избил?

– Не я так считаю, а полиция.

– Ты шутишь. Лукас чуть не умер, так он боялся за тебя.

– Может быть, он нечаянно. Может, он меня толкнул, а я упал.

– Но он бы наверняка что-то сказал. Он не стал бы приходить к тебе в клинику, если не хотел ничего говорить.

– Может, и хотел. Но когда увидел, что я все позабыл, он промолчал.

Норина покачала головой:

– Лукас никогда бы так не поступил.

– Мало ли почему человек может вляпаться в какое-нибудь дерьмо. Не забывай, как велико было искушение. Этот сюжет – настоящая бомба. Прионы в шоколаде!

Норина осушила свой стакан. Фабио налил ей еще вина.

– Даже если так оно и было, – размышляла она, – он бы опубликовал это дело при первой возможности. С чего бы ему брать деньги за то, чтобы его не публиковать?

– Все дело в сумме. Могу себе представить, что на такие случаи у фирмы ЛЕМЬЕ имеется толстый кошелек.

Она решительно покачала головой:

– Для этого Лукас был слишком честен.

– Бесчестное обращение с чем-то, что приобретено бесчестным путем, – в этом есть логика.

Норина поднесла стакан к губам, но пить не стала.

– Думаешь, его убили?

Эта мысль уже посещала Фабио. Но он покачал головой:

– За что его убивать?

– Как раз за то, что он не продался.

– Я считаю, что судебная медицина может установить, прыгнул человек сам или его подтолкнули.

– Она и могла бы. Но следствие не ведется. Ведь полиция имеет мотив самоубийства. – Ее глаза наполнились слезами. – То есть меня.

Норина заплакала.

– У тебя есть носовой платок?

Фабио бросился к шкафу и не нашел платка. И в ванной не нашел. Наконец он вернулся с рулоном туалетной бумаги, сел на корточки перед креслом и принялся методически отрывать по кусочку от трехслойного рулона.

– Ты обязан рассказать эту историю полиции, – проговорила она сквозь слезы.

– Для этого мне нужны доказательства.

– Если они у него были, они в его бумагах.

– А где бумаги?

– У меня. Он собирался… собирался переехать ко мне, а я вдруг поняла, что ничего хорошего из этого не выйдет.

Сделав это признание, она как будто выдохлась, не смогла сказать больше ни слова. Фабио все сидел на корточках и рвал и рвал бумагу. Будь у него свободна рука, он бы погладил ее по волосам.

Так он и сидел, пока она не выплакалась. Он сгреб бумагу, швырнул в мусорное ведро и ушел в ванную. Когда он вернулся, Норина лежала на его кровати.

– Я на минуточку, – пробормотала она.


Фабио сидел на стуле у письменного стола и глядел на спящую Норину. Он закрыл окно и вздрагивал от каждого доносящегося с улицы шума, боясь, что она проснется.


Часа через два он тихо встал, снял с нее туфли и укрыл пледом. Свет он погасил, кроме настольной лампы.

Чуть позже он прошел в ванную, почистил зубы, включил там свет, оставил открытой дверь, а настольную лампу в комнате погасил. Потом снял ботинки и осторожно прилег к Норине.

Он прислушивался к ее спокойному дыханию, а сам едва решался перевести дух. Так он и лежал, мечтая о том, чтобы рассвет не наступил никогда.

Судя по тому, что машины на улице проезжали все реже, было уже поздно, когда он услышал, что ее дыхание изменилось. Наверное, она проснулась и теперь приходила в себя. Она тихо встала. Фабио притворился спящим. Он услышал, как она прошла в ванную. Потом снова появилась в освещенных дверях ванной, и он увидел, что она сняла костюм и осталась только в трусиках и рубашке на бретельках. И скользнула к нему в постель.


Фабио проснулся и почувствовал грудь Норины в своей левой руке. Он боялся пошевельнуться.

Миллиметр за милиметром он переместил руку с левой груди на правую. И почувствовал, как напряглись ее соски.

Только теперь он открыл глаза и, привыкнув к слабому свету, увидел, что она смотрит на него. Он склонился над ее лицом и поцеловал.

Она в отчаянии вернула ему поцелуй.

– Что мы делаем, так нельзя, – простонала она.

– Нельзя, – хрипло подтвердил он.


Фабио лежал на спине, Норина пристроилась у него под боком. Светало. Он слышал щебет воробьев и стук дождя по жести карниза.

– Ты знаешь, что вчера я впервые увидела, как ты плачешь? – прошептала Норина. Он еще крепче прижал ее к себе.


Около семи Фабио встал и заварил чай. Он собирался отнести его Норине в постель, но она уже встала.

– Съемка начинается в девять, а мне еще нужно заехать домой, переодеться.

– Я тебя немного провожу, мне нужно на тай-чи.

– Ты ходишь на тай-чи?

– Такая терапия. Нужно восстановить равновесие.

Когда он стоял под душем, ему послышался звонок в дверь. Выйдя из ванной, он увидел, что Норина как-то странно усмехается.

– Заходила чернокожая девушка. Просила сказать тебе до свиданья. Она уезжает на месяц в Мюнхен.

– Это танцовщица с Гваделупы.

– И что она танцует?

– То самое, что ты имеешь в виду.

– Она очень красива.

– Дело вкуса.

– И на ней была твоя коралловая нитка.


Когда им пора было расставаться, Фабио спросил:

– И что теперь?

Норина беспомощно пожала плечами.

– Если хочешь, я помогу тебе просмотреть вещи Лукаса. Я знаю, что мы ищем.

Норина колебалась.

– Я тебе позвоню.

Они не знали, следует ли им поцеловаться, и у них получилось нечто среднее между да и нет.


На этот раз на занятиях тай-чи Фабио показал превосходные результаты. Ему удалось сохранить равновесие почти во всех позах: «аист расправляет крылья», «схвати птицу за хвост», «сыграй на лютне», «обними тигра и поднимайся на гору», «облака слева», «облака справа» и «Нефритовая принцесса за прялкой».

Только «сложенный кнут» и «прорыв к семи звездам» немного вывели его из равновесия.

В конце занятия Хорст Нефф отвел его в сторону.

– Господин Росси, – торжественно произнес он, – я полагаю, вы на правильном пути и вскоре снова обретете вашу срединную сущность.

Фабио кивнул:

– Неужели?

Позже, стоя под горячим душем, при мысли о Норине он с наслаждением ощутил свою срединную сущность.


Дождь перестал. Сквозь разрыв в тучах, заливая сиянием мокрый город, проглянуло июльское солнце. Проходя мимо приемной доктора Фогеля, Фабио вывел из подвала свой велосипед. Проехав несколько сот метров, он снова почувствовал былую уверенность за рулем. Он лавировал в потоке транспорта с такой скоростью, словно никогда не имел проблем с вестибулярным аппаратом.

В пансионе «Флорида» не было подвала для хранения велосипедов. Он оставил свой велосипед в тесном подъезде рядом с лифтом и поднялся по лестнице. Ему хотелось четверть часа полежать в неприбранной кровати, вдыхая запах Норины.

Но госпожа Мичич уже успела побывать в комнате и постелить свежее белье. На кровати лежали его отглаженные вещи и записка: «34».

Фабио проклял сербскую любовь к порядку и уселся за компьютер. Он выписал из Интернета постоянно повторяющиеся фамилии иммунологов-аналитиков и теперь пытался разыскать адреса их электронной почты. В общем, это не составило большого труда. Он отправил всем одно и то же сообщение:

Тема: Наследие доктора Барта

Уважаемый господин Имярек, реконструируя исследовательскую работу д-ра Андреаса Барта, мы натолкнулись на Вашу фамилию. Д-р Барт скончался в апреле сего года. В последние месяцы своей жизни он интенсивно занимался одним проектом в области техники иммуноанализа. Если Вы, будучи выдающимся специалистом в этой области, контактировали с д-ром Бартом, мы были бы Вам весьма признательны за короткое сообщение нижеподписавшемуся об этих контактах.

С уважением, Фабио Росси.

Фабио – уже в который раз за сегодняшний день? – подавил желание позвонить Норине, спустился вниз, к киоску, и, обжигая нёбо, наелся пиццы. Погода еще не приняла решения. Седые облака неслись по не слишком голубому небу. Фабио с чувством профессионального превосходства втянулся в спор с продавцом-курдом из киоска относительно консистенции теста для пиццы.

Он вернулся в подъезд «Флориды» через четверть часа и заметил, что кто-то переставил его велосипед. Фабио зажег свет. Передняя шина была спущена. Задняя шина тоже. Он осмотрел повреждения.

Кто-то взрезал обе шины сбоку ножом и вставил в каждый разрез нечто продолговатое. Фабио вытащил из шин два шоколадных батончика. Марки «Шокофит».


Сердце Фабио колотилось. Он стоял посреди своей комнаты и уговаривал себя не психовать.

Детская проказа. Хулиганство. Местный юмор. Недоразумение. «Шокофит» продается на каждом углу. Если кому-то пришла бы в голову блажь засунуть два батончика в шины, он с большой вероятностью выбрал бы «Шокофит». Случайность. Кто-то неудачно пошутил.

Кто-то, имеющий ключ от подъезда.

А зачем ему ключ? В это время все девушки сидят дома. Позвонить в любую квартиру и крикнуть в домофон: «Почта!»

Фабио медленно успокаивался. С деловой точки зрения все не так уж и скверно. Его волновала эмоциональная сторона. Во-первых, агрессивность хулигана – нужно иметь очень острый нож и очень грубую силу, чтобы вспороть две практически новые трековые шины. Во-вторых, извращенность его воображения – чтобы воткнуть в разверстые шины две шоколадки. В третьих, оскорбительная наглость. Велосипед для Фабио был чем-то сугубо личным, и именно его личная сфера подверглась сознательному кощунственному надругательству.

Фабио закурил сигарету и подошел к окну. На улице шла обычная жизнь: проносились машины, мимо шли прохожие. С другой стороны улицы на него глазел какой-то мужчина в светлом плаще.

Фабио отошел от окна. И что теперь делать?

Звонить в полицию? И что им сказать? Что кто-то засунул ему в шины шоколадные батончики? Или что речь идет о попытке устрашения со стороны пищевого концерна?

Неожиданно он сообразил, что нужно сделать. Нужно это задокументировать. Он вынул из ящика стола свою камеру и прокрался вниз по лестнице.

Когда он находился между вторым и первым этажом, в подъезде вдруг погас свет. Фабио поднялся вверх на несколько ступенек. В темноте он туда не полезет. Он нажал на выключатель и в тот же момент услышал, как захлопнулась входная дверь.

Осторожно, держа наготове камеру, он спустился вниз.

Вестибюль был пуст. Велосипеда не было.


Когда Фабио вернулся к себе в номер, зазвонил его мобильник. Говорил вахмистр Таннер.

– Как ваши дела? – поинтересовался он сочувствующим тоном.

– У меня только что украли велосипед.

– Вы застрахованы?

– Разумеется.

– В таком случае сделайте заявление. Если вам очень повезет, он найдется.

Фабио отказался от мысли ввести полицию в курс дела.

– Господин Росси, я вынужден еще раз вас побеспокоить. В садовом домике двоюродного деда господина Лукаса сохранились кое-какие следы, и хорошо бы получить от вас сопоставительный материальчик.

– Что это значит?

– Отпечатки пальцев, кровь, волосы. Просто чтобы закрыть дело. Мы обнаружили там черенок лопаты с налипшей кровью и волосами. Кстати, волосы рыжие.

– Когда мне прийти?

– Назовите подходящее для вас время, а я попытаюсь назначить прием в лаборатории.

Фабио сказал, что придет через час. Таннер отзвонил и предложил Фабио прийти через полтора.

Фабио был рад уйти отсюда. И еще тому, что у него есть повод позвонить Норине.

Отозвался ее автоответчик. Он оставил сообщение: «Меня вызывают в полицейскую лабораторию на пробу крови и волос. В Турраме» нашли орудие преступления. Позвони мне при первой возможности».

Норина перехватила его еще в полицейском участке.

– Я еще в полиции, не выключай мобильник, я позвоню через… – Он вопросительно взглянул на лаборантку.

– Десять минут, – сказала она.

– …Через десять минут.


Норина сняла трубку, как только он позвонил.

– Что за орудие преступления? – был ее первый вопрос.

– Черенок от лопаты. С большой степенью вероятности. К нему приклеились волосы. – Он помолчал. – Рыжие.

На другом конце связи длилась пауза. Потом Норина сказала.

– Не могу поверить.

– Я тоже не могу в это поверить. Строго говоря, нужно подождать результатов лабораторного анализа. Но мне сказали, что волосы рыжие.

Она долго молчала. Потом произнесла:

– Ты говорил, что хотел бы помочь мне просмотреть его вещи. Когда у тебя будет время?

– Чем раньше, тем лучше.

– Сегодня вечером? В семь?

– Я захвачу с собой еду.


Грация Нери все еще дулась на Фабио. Но, по крайней мере, уже не глядела на него со сладкой улыбкой.

– `E un peccato! Как нехорошо! – неодобрительно отозвалась она о Лукасе, имея в виду смертный грех самоубийства.

Фабио попросил продавщицу завернуть фунт свежих равиоли с сыром рикотта, подсоленное сливочное масло, шалфей, кусок пармезана, пармский окорок и две бутылки бароло. Дыню в сетке он выбрал сам. На лотке перед входом в лавку он обнюхал пять штук, прежде чем остановился на одной.

Пока продавщица заворачивала покупки, Грация расспрашивала его о похоронах.

– Много было народу?

– Довольно много.

Красивая панихида?

– Вроде ничего.

– По католическому обряду? Или по протестантскому?

– Ни то ни другое.

– По иудейскому?

– Панихида была, но не религиозная.

– Как это? – изумилась Грация.

– Трудно объяснить, Грация.

– Вот и я так думаю.

Фабио уже стоял на другой стороне улицы перед подъездом Норины, а Грация все еще качала головой. Или снова качала?


Норина ждала его у приоткрытой двери в квартиру. Она побледнела. Тени под глазами стали еще темней. Грустно улыбаясь, она пригласила его войти.

Фабио старался не смотреть по сторонам. Но он чувствовал, что в квартире кое-что изменилось. Зеркало над комодом заменил рекламный постер, рядом с дверью появилась хромированная вешалка, из прихожей исчез коврик, а паркет был заново отциклеван и натерт.

Он отнес покупки в кухню. В кухне все вроде бы осталось по-прежнему. Если не считать, что рядом с кофеваркой появилась соковыжималка для апельсинов.

Дверь из кухни в маленькую лоджию была открыта. Там виднелись три горшка, в которых махрово цвела конопля. Лукас иногда позволял себе подобные удовольствия. Единственно, чтобы доказать, какая ты богема, поддразнивал его Фабио.

Фабио распаковал еду и принялся резать дыню. Норина сортировала мусор. Бумагу в один контейнер, пластик – в другой, дынные семечки – в третий, с пищевыми отходами. Она была в узкой юбке до колен, в туфлях на плоском каблуке и просторном тонком хлопчатобумажном свитере, под которым, когда она двигалась, то и дело вырисовывалась грудь. Все это было выдержано в тонах, не желавших иметь ничего общего с черным цветом.

Фабио срезал с окорока жирные края, свернул ломтики и уложил их на две тарелки с ломтями дыни. Потом откупорил вино.

– Только на тот случай, если ты будешь пить. Я вчера перебрала, – заметила Норина.

Фабио отставил бутылку на кухонный стол. Развернул пачку масла, бросил его на маленькую сковородку и поставил на конфорку. Потом вымыл шалфей, нащипал листочков и высыпал на скворчащее масло.

Ели они за кухонным столом. Молча. Каждый боялся сказать что-то фальшивое. Кухню наполнял аромат шалфея.


После еды Норина отвела его в комнату, которая когда-то была его комнатой. Теперь там стояли письменный стол, стул и кресло, знакомые Фабио по квартире Лукаса. Еще там валялись картонные коробки, некоторые пустые, некоторые битком набитые, некоторые полупустые или наполовину заполненные книгами. У стены громоздились книжные полки и еще не собранный книжный стеллаж.

Они поставили на середину комнаты пустую коробку и сложили в нее валявшиеся на полу вещи. А потом стали разбирать содержимое коробок.

Каждый листок, каждая заметка, каждая газетная вырезка, каждая квитанция, каждая рукопись – все, что журналист успел собрать за свою короткую жизнь, казалось им обоим достаточно важным, чтобы в последний раз взять это в руки, рассмотреть, оценить и отложить в сторону.

Они просидели на полу до двенадцати ночи, сосредоточенно разбирая архив Лукаса. С каждым часом его присутствие в комнате становилось все более ощутимым. Фабио был потрясен тем, какое важное место он, Фабио, занимал в его жизни. Они обнаружили папки со статьями, которые публиковал Фабио Росси; записи, которые оставлял на картонках под пиво и салфетках Фабио Росси; дурацкие афоризмы, которые приклеивал к экрану компьютера Фабио Росси; заметки на полях рукописей Лукаса, которые делал Фабио Росси; фотографии Фабио Росси с Лукасом Егером; фотографии Фабио Росси с Нориной Кесслер. Но ни малейшего следа материалов доктора Барта они не обнаружили.


Когда они потушили свет в комнате и закрыли дверь, Норина сказала:

– Теперь я бы выпила стакан вина.

Фабио раскупорил бутылку и наполнил два стакана. Они сели за кухонный стол и подняли стаканы.

– Помянем Лукаса, – сказала Норина.

– Помянем Лукаса.

Они молча выпили.

После долгой паузы Фабио заметил:

– Я не знал, что играл такую важную роль в его жизни.

Норина кивнула.

– Фабио сказал. Фабио так считает. Фабио всегда так делал, Фабио то, Фабио се.

– Это, конечно, действовало тебе на нервы.

– Если мы ссорились, то в большинстве случаев из-за тебя. Он был потрясен твоим поведением. Тем, как ты изменился. Для него это было крушением целого мира. И все-таки он ни в чем тебя не обвинял.

Норина глотнула вина. Она даже немного раскраснелась.

– Представляешь, мы ссорились из-за того, что я отказывалась навещать тебя в клинике, Он взывал к моей совести, когда я не отвечала на твои звонки и сообщения. Мне кажется, он готов был собственноручно уложить меня в твою постель. Однажды он сказал, что тебя спасло чудо. И нам не подобает лишать тебя шанса прожить вторую жизнь.

– Чудо второго шанса. И такое заявил атеист. – Он наполнил стаканы. – For the road, на. дорожку.

– Ты приехал на велосипеде?

Фабио прикинул, стоит ли говорить ей правду, и не решился.

– Его украли, – только и сказал он.

– Твой шикарный алюминиевый велосипед? – Штернштрассе – не самое подходящее место для шикарных алюминиевых велосипепедов.

Норина неуверенно предложила:

– Ты мог бы переночевать и здесь.

Фабио посмотрел ей в глаза.

– Я бы с удовольствием.

– На кушетке для гостей, о'кей?

– О'кей, – согласился Фабио, словно ничего другого он и не имел в виду.

– Вчера… – она подумала, – вчера мы напились с отчаяния.

– И прекрасно.

– Прекрасный отчаянный поступок двух пьяных.


Когда они вместе застилали кушетку, Норина сказала:

– Последние два дня он жил в «Гурраме». Может быть, эти документы остались там, в его вещах? Давай завтра съездим и поищем. Завтра после обеда я свободна: национальный праздник.

Он настоял на том, чтобы она первой заняла ванную. Подошел к открытому окну и стал вглядываться в ночь. Во всех домах на другой стороне улицы было темно. Только витрина пиццерии Нери была освещена. Чтобы отпугивать грабителей, согласно теории покойного Лино Нери.

Норина вышла из ванной:

– Я там положила для тебя махровое полотенце и зубную щетку.

Они поцеловались и пожелали друг другу спокойной ночи. От нее пахло зубной пастой и ее таинственными кремами.

– А что, если мы обнаружим бумаги Барта? Тогда полиции придется рассматривать версию убийства.

– Еще бы.

– Ты подумай, я считала, что он совершил самоубийство, и терзалась угрызениями совести. А его убили.

– Никто не отвечает за самоубийство другого человека.


В семь утра Фабио уже явился в лавку Грации Нери. Хозяйка взглянула на него с явным неодобрением.

– Грех какой, – резюмировала она, на этот раз имея в виду грех прелюбодеяния, ведь Фабио ночевал у новоиспеченной вдовы.

Но она все-таки угостила его своим черным сладким кофе и тостом с куском салями.

– Окорок вы ели вчера на ужин, – съязвила она.


Фабио вошел в подъезд меблированного дома «Флорида» и обнаружил, что его велосипед стоит на своем старом месте.

Он осторожно приблизился. Новенькие, с иголочки, шины и отлично накачаны.

Он взбежал вверх по лестнице, ворвался в квартиру и остановился у стола, переводя дыхание.

Он не понимал, что его больше испугало: то ли надругательство над его велосипедом, то ли его неожиданное возвращение. Похоже, некто давал ему понять, что может в любой момент зайти к нему в дом и поступить с его собственностью по своему усмотрению. С его собственностью и с ним самим.

Только встав под душ и регулируя температуру воды, он немного отвлекся от этой мысли и расслабился. И даже нашел объяснение случившемуся: это просто безобидная шутка какого-то мальчишки, которого родители во избежание неприятностей быстро призвали к порядку.

Чем дольше он размышлял над этой версией, тем больше она ему нравилась. К тому же во время бритья он ощутил вибрацию бритвенной головки на верхней губе. Это было так здорово, что его мысли обратились к Норине. Внезапно ему стало совсем хорошо.

Они снова будут вместе. Все к тому идет. Пусть не сегодня и не завтра, но скоро. Она поможет ему вспомнить забытое и даст ему второй шанс. Она проявит милосердие и вернет его к жизни.

Он оделся и включил ноутбук. На сервер пришло три ответа на его обращение к ученым-иммунологам. Двое респондентов выражали сожаление, что ничем не смогут быть ему полезными, так как никогда не имели контакта с доктором Бартом.

Третье сообщение гласило:

Уважаемый господин Росси,

ссылаюсь на Ваше обращение к профессору Вайдеру и прошу Вас как можно быстрее связаться со мной.

С дружеским приветом,

Дулиман Босвелл.

Ниже был указан номер мобильника, и Фабио поспешил его набрать.

– Да? – сказали в трубке.

– Доктор Босвелл?

– Да.

– Говорит Фабио Росси. Я получил ваше сообщение касательно доктора Барта.

– Ах, господин Росси. Спасибо, что так быстро отозвались. Мы могли бы встретиться? У меня есть важная информация на интересующую вас тему.

– Охотно. Когда? Где?

– Вы знаете «Голубой Нил»? В это время там мало народу.

– Но это закрытый клуб.

– Назовите мое имя, если придете раньше меня. За полчаса доберетесь?

Фабио затолкал в сумку два стенографических блокнота и диктофон и оседлал свой вновь обретенный велосипед.

Теплый светло-серый день еще не пришел к окончательному решению остаться сухим. По случаю национального праздника машин было мало, и они не особенно спешили. Фабио крутил педали и думал о своем собеседнике. Что-то его смущало: голос показался ему знакомым.


Интерьер «Голубого Нила» был выдержан в колониальном стиле. Очевидно, архитектор именно так представлял себе английский офицерский клуб в Каире. Много кожи и красного дерева. Тропические шлемы, слепки с археологических находок в гробницах, ретушированные фотографии двадцатых годов с видами Нила, раскопками и верблюжьими скачками.

В ресторане не было никого, кроме официанта с красной перевязью на животе. Тот сразу устремился навстречу Фабио.

– Я условился с господином Босвеллом.

– Его еще нет. Но если хотите пока что занять место, господин Босвелл обычно сидит вон там. – Он указал на маленькую нишу, наполовину скрытую египетской ширмой. – Что вам подать?

Фабио заказал эспрессо. Официант принес медную джезву с густым горячим арабским кофе и тарелочку с восточными сладостями.

Странное место для встречи с ученым, подумал Фабио, кладя на стол блокнот и диктофон.

Через некоторое время в дверях появились двое мужчин. Один остался стоять у дверей, второй подошел к Фабио.

Липовый доктор Марк.

Фабио встал.

– Давно ждете, господин Росси? Сидите, сидите.

Фабио пожал протянутую руку. Оба сели.

– Вы – господин Дулиман Босвелл?

Мужчина указал на диктофон:

– Надеюсь, не включен?

Фабио кивнул.

– Вот и не включайте. Разговор не для протокола. Да, я Дулиман Босвелл. Прошу простить мою эскападу во время нашей последней встречи. Маленькая мера предосторожности.

Фабио почувствовал, как бешено колотится его сердце.

– Кто вы такой?

– Сотрудник ЛЕМЬЕ.

– В какой должности?

– Секьюрити. В самом широком смысле.

Официант принес чайник с зеленым чаем и церемонно наполнил высокой струей маленький расписной стакан.

– Я вижу, вы предпочитаете кофе, – заметил Босвелл. – На то вы и итальянец.

– Вы – не сотрудник профессора Вайдера.

– Скажем так: профессор Вайдер – наш сотрудник. И тоже в самом широком смысле. Он переправил мне ваше сообщение.

Мягкий женский голос запел что-то по-арабски.

– Файруз, – мечтательно произнес Дулиман Босвелл, секьюрити. – Вы ее знаете?

Фабио покачал головой.

– Значит, вы еще никогда не бывали в Египте.

– Что вам известно о докторе Барте?

Босвелл осторожно глотнул чая.

– Доктор Барт был весьма одаренным исследователем. – Отставив стакан, он внимательно рассматривал один из своих острых, наманикюренных ногтей. – Какой непоправимый шаг. И чего ему не хватало?

– ЛЕМЬЕ его купила?

– Не его. Его изобретение. Высокочувствительный метод обнаружения прионов в продуктах питания. Именно то, чего так ждут во всем мире.

– Почему же мир ничего об этом не знает?

– Метод еще не совсем апробирован. Но в ближайшее время мы это сделаем. Так мне сказали в нашем исследовательском отделе.

– Почему же сам он не довел метод до апробации?

– Тому есть различные причины. Одна из них была связана с его работодателем. Очевидно, его не устраивали условия контракта – лично я не принимал участия в переговорах. Благодаря тому, что в дело включились мы, стало возможным куда более выгодное для него решение.

– А ЛАБАГ примирился с тем, что упустил эту сделку?

– ЛАБАГ на все сто процентов – наше дочернее предприятие.

– И всегда им был?

– Да нет, – скромно уточнил Босвелл. Манеры этого человека начали действовать Фабио на нервы.

– А прионы в шоколаде наверняка повлияли на финансовое урегулирование разногласий?

– Разумеется. Представьте себе, какой бы произошел скандал. Вы знаете, сколько нашего шоколада съедают в год только у нас, в Швейцарии?

– Четыре килограмма на душу населения, – ответил Фабио.

– Примерно. А вдруг в один прекрасный день в газеты проник бы слух, что в шоколаде ЛЕМЬЕ обнаружены прионы.

– Не слух, – поправил Фабио, – а доказательное утверждение.

– Доказательства, полученные не до конца апробированным методом, не слишком убедительны. Нет, нет: доктор Барт принял правильное решение, когда пришел к финансовому соглашению с нами.

– Похоже, сам он был другого мнения. Босвелл, изображая сожаление, воздел и бессильно уронил вниз руки.

– Он проявил чувство ответственности, и теперь хотя бы его вдова получает дивиденды.

Фабио хмыкнул. Человек у двери бросил взгляд в его сторону.

– И тут, когда вы решили, что все отлично уладили и замели под ковер, возникаю я.

Босвелл ответил не прежде, чем допил свой чай. Но до этого успел кивнуть.

– И тут возникаете вы.

– Я предполагаю, что вы попытались купить и меня, а когда не выгорело, обратились к Егеру, чтобы он на меня повлиял. А когда и у него не выгорело, я получил по черепу. Сколько вы ему заплатили?

Босвелл налил себе новый стакан чая. Струей. Не такой высокой, как у официанта, но достаточно высокой, чтобы образовалось немного пены.

Роль господина Егера было иной. Он вышел на сцену позже, когда вы возобновили свое расследование и явились в ЛАБАГ. Он пытался убедить нас, что вы хотите только заполнить пробел в памяти. Что вы не помните о нашем деле. Для него это было очень важно.

Фабио не придумал ответа. Поднес ко рту кофейную чашку, заметил, что она пуста, и снова поставил на стол. Босвелл хлопнул в ладоши. Тотчас явился официант. Босвелл довольно улыбнулся.

– Видите, здесь придают значение аутентичности. – Он заказал еще кофе для Фабио. – Поэтому я и выступил тогда в роли доктора Марка. Я хотел лично убедиться в том, что у вас полная амнезия. Результат не совсем меня удовлетворил. К тому же вы слишком часто упоминали доктора Барта. О чем я и сообщил господину Егеру. Но он всячески противился моему участию в этом деле.

Официант принес кофе. Фабио к нему не притронулся.

Босвелл продолжал:

– Однако же вы продолжали вести расследование. Отправились в Амальфи. Посетили ПОЛВОЛАТ. И мне, несмотря на все сочувствие к вашему особому положению, ничего не оставалось, как поставить господина Егера в известность, что теперь мы примем свои меры.

– И что? Как он среагировал?

– Неудачно. Во время нашей последней встречи…

– …в вестибюле «Европы».

На какую-то секунду Босвелл оторопел, но потом продолжил:

– Во время нашей последней встречи в «Европе» он совершенно открыто пригрозил мне, что сам опубликует материал, чтобы исключить вас из зоны обстрела. Нам пришлось отнестись в этому всерьез. Мы исходили из того, что у него имеется копия документов. Но он, как известно, избрал другой путь. Лично я весьма об этом сожалею. Лояльность молодого человека произвела на меня глубокое впечатление. Никакой необходимости в ней не было. И для него тоже имелся иной, куда более оптимистичный выход из положения.

Фабио задал вопрос, который давно вертелся у него на языке:

– Сколько вы ему заплатили?

Босвелл и теперь сохранил деловой тон:

– Восемьсот тысяч долларов. По тогдашнему курсу это составило примерно один миллион четыреста тысяч швейцарских франков.

Это было немного больше, чем предполагал Фабио.

– Но мы заплатили не ему. А вам, господин Росси, вам. Тут господин Егер был непреклонен.

Фабио показалась, что чья-то холодная рука вцепилась ему в шею. Он не мог произнести ни слова. Не мог пошевелиться.

Босвелл встал.

– Вот о чем я хотел бы напомнить вам, господин Росси. Рассматривайте эту информацию как мой вклад в восстановление вашей памяти.

Он указал на стол:

– Вот это, разумеется, за мой счет. И если у вас не пропал аппетит, заказывайте что угодно, не стесняйтесь.

Фабио не заметил протянутой руки.

– И простите мне историю с велосипедом. Мои люди иногда ведут себя немного по-детски.

Фабио смотрел вслед Босвеллу. Человек, дежуривший у входа, придержал ему дверь.


Он не решался ехать на велосипеде. Он не знал, сколько времени уныло просидел в «Голубом Ниле». В какой-то момент он позвонил Фреди и сообщил, что хочет срочно с ним встретиться.

Фреди не пришел в восторг. Он направлялся на лодочную станцию, собираясь провести вторую половину дня с друзьями на своей яхте «Либеллула», а вечером посмотреть с озера праздничный фейерверк. Но Фабио настоял на встрече. Всего полчаса, обещал он.

И повел свой велосипед в «Бертини». Это было недалеко от «Голубого Нила».

Неужели это возможно? Неужели его экскурс в своего двойника, как назвал это доктор Фогель, зашел так далеко?

Когда Фабио явился в «Бертини», Фреди уже ждал его там. В белой рубашке с открытым воротом, двубортном блейзере с золотыми пуговицами и вышитым гербом с надписью «Либеллула». Он пил белый мартини, по всей вероятности, свой спортивный напиток. К сему прилагалась тарелка с закусками. Ресторан был еще пуст, на всех столах красовались таблички «Заказ».

– Что будешь пить? – спросил Фреди.

– Ничего. У меня к тебе всего один вопрос. Ты говорил, что, когда мы в первый раз встретились, я распространялся о вещах, которые прежде меня не интересовали. Например, о деньгах.

Фреди спокойно посмотрел ему в глаза.

– Верно. – Он подцепил кружок салями и пододвинул тарелку поближе к Фабио. Тот отрицательно покачал головой.

Например, о такой сумме, как восемьсот тысяч долларов?

– Например.

– Где они?

– Хорошо инвестированы. В некую фирму. Как договорились. – Он выудил с тарелки кусок коппы, разжевал и запил белым мартини.

Фабио ударил ладонью по столу и завопил:

– Мать твою!

Официант изумленно воззрился на него. Фабио приглушил голос.

– Я принес тебе восемьсот тысяч долларов и попросил вложить их в дело?

Фреди кивнул с набитым ртом.

– Наличными?

Фреди ухмыльнулся, проглотил еду и сказал:

– В джутовой кошелке из биолавки.

Фабио снова стукнул по столу:

– Твою мать! Почему ты ничего мне не сказал?

Фреди невозмутимо взглянул на него:

– Хотел посмотреть, вспомнишь ли ты об этом.

– А если бы я не вспомнил? – Фабио почти кричал.

Фреди одарил его одной из своих обворожительных улыбок.

– Тогда бы ты и не пожалел о них.


предыдущая глава | Идеальный друг | cледующая глава