home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


3

Все время, пока Фабио лежал в клинике, Норина не появлялась.

При выписке доктор Бертод предписал ему покой, тренировку памяти, физиотерапию и антиэпилептик. Последний – профилактически, подчеркнул он. Вообще-то в таких случаях рекомендуется пребывание в самом узком семейном кругу. Но, зная ситуацию Фабио, доктор не стал касаться этой темы. Зато упомянул больных, которым возвращение в ситуацию, имевшую место «до воздействия причинного фактора», помогало возвратить память.

Фабио уложил свои пожитки в черную дорожную сумку, которую можно было превращать в рюкзак (он любил брать его с собой, отправляясь писать репортаж), надел рубашку с короткими рукавами, легкие хлопковые брюки и бейсболку, чтобы прикрыть выбритое место на затылке. Но на суперкороткую модную стрижку, рекомендованную белобрысым санитаром, он так и не решился. Фабио любил свои волосы, густые и рыжие, цвета меди, как у матери и большинства его родственников.

Он сказал Марлен, что встретится с ней в восемь часов утра в кафетерии клиники. Но уже в половине седьмого он сидел за пластиковым столиком, задумчиво глядя на стоявшую перед ним чашку эспрессо. Вернее сказать, того горького жидкого пойла, которое здесь подают как кофе, да еще в маленькой чашке.

За соседним столиком сидел мужчина, чья левая рука висела на перевязи, а правая загипсована так высоко, словно он ею постоянно прикрывал глаза от солнца. Жена поила его фруктовым соком и при этом трещала без передышки, как заведенная.

В кафетерии было полно народу. Старички в тренировочных костюмах, бледные женщины в стеганых халатах, пациенты в инвалидных колясках, на костылях или с переносными капельницами, которые они повсюду таскали с собой; посетители и родственники больных, одни опечаленные, другие подчеркнуто оптимистичные. Звуковой фон из звяканья посуды и приглушенных голосов. Запах больницы и кофе с молоком.

Фабио больше не выдержал. Взял свою чашку и вышел на воздух.

В парке при клинике начинался еще один душный летний день. Какой-то парень в сетчатой майке вел по газону красную косилку. На дорожках, по которым можно проехать в инвалидных колясках, ни души, кроме двух спешащих куда-то медсестер.

Фабио уселся на скамейку. Пахло свежескошенной травой и выхлопными газами косилки. В одном из окон появилась фигура в белом и опустила штору.

Фабио казалось, что его ссадили с поезда в каком-то незнакомом месте: путь назад отрезан пропастью в пятьдесят дней полной пустоты.

По аллее парка шла молодая женщина. При виде его она взмахнула рукой и побежала. Фабио махнул в ответ, встал, взял свою сумку-рюкзак и пошел навстречу.

Добежав до него, она остановилась. Черное льняное короткое платье на бретельках. Неуверенная улыбка.

Фабио поставил рюкзак на землю и заключил женщину в объятия. Впервые он был рад видеть… Как бишь ее зовут?


Марлен уверенно вела свой старый «гольф-кабриолет», лавируя в утренних пробках. Проехав центр, она направилась в какой-то незнакомый Фабио район на окраине. Узкие улочки, обрамленные коттеджами на две семьи постройки сороковых годов и жилые кварталы семидесятых. Сбавив скорость, она свернула в переулок, остановилась у ворот и вставила ключ в замок. Серые ворота открылись, машина въехала в подвальный гараж мест на двадцать.

Большинство из них пустовали, и открывался вид на зимние шины, вешалки для багажа, санки, свернутые ковры, стеллажи, старые газеты и прочий хлам.

Марлен поставила машину. У стены, рядом с бампером, стояли два велосипеда.

– Мой велосипед, – удивленно произнес Фабио.

– Ждет тебя, – отозвалась Марлен.


Квартира располагалась на третьем этаже. Самым большим помещением была гостиная-кухня. Стойка для завтрака отделяла жилую часть от маленькой кухонной, где имелись раковина, плита на три конфорки, холодильник и пара шкафчиков. В жилой части стояли кожаный диван и кресло. Стеклянная дверь вела на маленький балкон с садовым столиком, двумя стульями и несколькими цветочными горшками. С балкона был виден газон с детской площадкой и сад соседнего коттеджа на две семьи.

Балконное окно было загорожено черным письменным столом на металлической ноге. На столе принтер и черный ноутбук. Перед столом – кожаный стул на колесиках, тоже черный. Все четыре предмета принадлежали Фабио.

Окно спальни выходило на крошечный палисадник и на улицу. Все пространство спальни занимала широкая кровать и белый шкаф до потолка с пятью секциями. Марлен открыла одну дверцу, и Фабио узнал несколько своих пиджаков и брюк.

– Welcome back,[1] – сказала она. Положила руки ему на плечи и поцеловала в губы.

Губы Фабио онемели, как после визита к зубному, когда еще действует укол, но все-таки он смог вернуть поцелуй. Ее губы были мягкими, а язык податливым. Но как Фабио ни старался, поцелуй не вызвал в нем никакого воспоминания.

Он открыл глаза и увидел, что и Марлен смотрит на него.

– Может, тебе нужно больше времени, – прошептала она.


Жара не давала Фабио уснуть. Он лежал на спине и пялился в низкий потолок. Рядом лежала Марлен в благопристойной пижаме и спала, как дитя. Окно было открыто настежь, ночь почти не принесла прохлады. Уличный фонарь отбрасывал на стену прямоугольник синеватого света. Изредка слышался шум проезжавшей мимо машины.

Одним из самых ранних детских воспоминаний Фабио была чужая комната. Лет тридцать тому назад они приезжали на лето в Урбино, к бабушке. Фабио проснулся среди ночи, а все оказалось чужим. Кровать, свет, запах, шорохи. Он заплакал, но никто не пришел. Он вылез из постели и нащупал дверь. В доме было тихо и темно. Заливаясь слезами, он блуждал по чужим комнатам, пока не нашел входную дверь. Он вышел из дома в сад и услышал голоса. Его родители, бабушка и какие-то незнакомые люди сидели за столом, пили и болтали. Он с ревом бросился к матери и стал бить ее кулаками. Все смеялись.

Фабио тихо поднялся и вышел в туалет. Вечером, пока Марлен находилась в ванной, ему было неудобно им пользоваться. Он дважды спустил воду и настежь открыл окно.

В зеркале над умывальником он увидел свое лицо. От огромного синяка на правом глазу осталась только легкая желтизна. Рваную рану на голове, сшитую черными нитями, уже скрывала щетина отросших волос. Дырка от введенного в мозг зонда затянулась и почти не была заметна. Правая сторона лица все еще казалась чужой. И чужим казался глядевший на него из зеркала мужчина в трусах-боксерах и белой майке. Он не вписывался в антураж из неизвестных тюбиков, баночек и флаконов.

На трехногом табурете рядом с умывальником были сложены вещи Фабио: электрическая зубная щетка, ножнички для ногтей, расческа, щетка, электробритва, гель после бритья и туалетная вода. Они тоже казались здесь неуместными.

Фабио прошел на кухню, взял из шкафчика стакан, наполнил водой из крана и отнес на балкон. Он встал у перил и стал смотреть в ночь.

На границе с соседним участком росли две березы. Их стволы мерцали в лунном свете.

С балкона этажом выше доносились приглушенные голоса, изредка прерываемые коротким смехом.

По газону шла кошка. Фабио отхлебнул воды. Кошка заметила его движение, остановилась, взглянула вверх и двинулась дальше. На детской площадке она обнюхала песок, выкопала ямку, присела над ней, забросала ямку песком и двинулась дальше.

Фабио захотелось выкурить сигарету. А ведь он никогда не курил.


Утром он услышал, как встает Марлен, и притворился спящим. Вчера она сказала, что ей пора выходить на работу. И он хотел дождаться ее ухода.

В ванной зашумел душ и снова затих. Чуть позже приотворилась дверь в спальню, и в комнату проник запах слишком дамских духов. Теперь, побывав в ванной, он знал, что это Шанель № 5.

Он слышал, как Марлен возилась у шкафа, и чуть-чуть приоткрыл глаза. В высоком настенном зеркале он увидел ее отражение. На маленьких ягодицах солнце совсем слабо вычертило трусики. На узких бедрах еще заметен был след резинки от пижамы. В каждой руке она держала по вешалке с блузкой.

И как только Фабио совсем открыл глаза, она обернулась и пошла к зеркалу. Он тотчас опять зажмурился.

Когда он снова осторожно приподнял веки, Марлен сделала выбор в пользу одной из блузок, достаточно длинной, чтобы оставить его в неизвестности насчет выбора трусиков.


На стойке для завтраков его ждала записка: 10 часов 30 минут, Штейнхофштрассе, 23, 1 этаж, доктор Фогель. Округлый женский почерк, три крестика, подпись Марлен, номер телефона и приписка: Целый день! Рядом лежал мобильник Фабио.

Фабио набрал номер Норины. Отозвался ее автоответчик, предлагая на выбор: оставить сообщение, послать факс или позвонить на мобильник. Он произнес: «Норина, меня выписали из больницы. Мне нужно сориентироваться в жизни и для этого поговорить с тобой».

То же сообщение он послал на ее мобильник.

Норина работала помрежем по контракту в различных кинокомпаниях. Фабио позвонил по нескольким номерам. Но в настоящий момент она там не числилась.

Он принял душ и почистил зубы. После чего тщательно побрился. Иногда он брился по два раза в день. Такая вот маленькая хитрость. У него слишком быстро отрастала черная борода, а он не хотел, чтобы люди думали, будто его рыжие волосы – крашеные.

Он надел джинсы и белую рубашку с короткими рукавами. День снова обещал быть жарким. В какой-то момент Фабио собрался позвонить Лукасу Егеру, узнать у него, где можно найти Норину. Но потом вспомнил, что в понедельник утром в редакции проводят планерку, и его звонок будет совсем некстати.

Марлен оставила кофеварку включенной. Он рассмотрел кнопки и выключатель и решил, что выпьет кофе по дороге.

Не имея понятия, как добраться до Штейнхофштрассе, он заказал такси.


Перед домом какой-то парень в шортах и футболке катил пустой мусорный контейнер в арку ворот. При виде Фабио он крикнул:

– Каузио, Росси, Беттега!

– Тарделли! – ответил Фабио.

– Бенетти, Заккарелли! – не унимался парень.

– Джентиле, Куккуредду, Скиреа, Кабрини, – ответил Фабио.

И оба одновременно завопили:

– Дзофф!

Парень подошел к Фабио, поздоровался по-итальянски и засмеялся:

– А говорят, у тебя проблемы с памятью!

Фабио рассмеялся тоже и сел в такси. Незнакомец махнул ему рукой на прощанье. Фабио махнул в ответ.

В 1978 году, во время чемпионата мира по футболу, Фабио исполнилось десять лет. На все важные матчи отец брал его с собой в «Солнце», кафе, где постоянно собирались итальянцы из их квартала. На время чемпионата там был установлен телевизор.

21 июня 1978 года итальянцы играли полуфинальный матч с голландцами. Они были бесспорными фаворитами. Чтобы выйти в финал, им достаточно было ничьей. На девятнадцатой минуте дело казалось решенным: Брандтс забил гол в свои ворота и травмировал вратаря Шрейверса, да так сильно, что пришлось заменить его Йонгблудом. Но голландцы не сдавались. На сорок девятой минуте Брандтс сравнял счет, на семьдесят четвертой Ари Хаан забил второй гол. И с этого момента итальянцы потеряли преимущество.

Фамилии игроков итальянской команды, покрывшей себя несмываемым позором, занимали почетное место в бранном лексиконе отца Фабио. «Каузио-Росси-Беттега-Тарделли-Бенетти-Заккарелли-Джентиле-Куккуредду-Скиреа-Кабрини-Дзофф!» Никто не умел выплевывать эти имена с такой скоростью и презрением, как Дарио Росси. Разве что его сын Фабио, который много лет подряд слышал от отца эту исполненную ненависти тираду.

Но у Фабио имелся и хвалебный гимн итальянской сборной: «Конти-Росси-Грациани-Альтобелли-Каузио-Ориали-Тарделли-Кабрини-Колловати-Скиреа-Джентиле-Бергоми-Дзофф!» Его ода была посвящена парням, выигравшим финальный матч у Германии в 1982 году. Они кардинально изменили всю жизнь Фабио Росси.

Правда, к тому времени итальянцев в Германии уже перестали считать гражданами второго сорта. К ним относились почти как к равным. А уж после победы над Германией, исконным своим футбольным врагом, итальянские гастарбайтеры окончательно завоевали сердца немецких работодателей. С того дня быть итальянцем стало престижно.

Четырнадцатилетний Фабио обладал умением приспосабливаться и кучей подростковых комплексов. Внезапный итальянский бум дал сильный толчок его самосознанию. Он открыл в себе итальянскую природу и в теплые летние вечера праздновал сие открытие, встречаясь со своими соотечественниками на тусовках, которые в одну ночь превратились в сплошные итальянские сходки. Он стал по-итальянски одеваться, по-итальянски говорить и вести себя по-итальянски. Как и положено тезке короля бомбардиров мирового чемпионата Паоло Росси (шесть забитых мячей).

О тяготах жизни итальянца за границей он узнавал только из рассказов отца. Сам же он в этой роли чувствовал себя настолько хорошо, что до сего дня сохранял свой итальянский паспорт.


Штейнхофштрассе находилась недалеко от центра, в жилом районе, где большинство квартир использовались не по назначению, а как офисы, канцелярии и врачебные кабинеты. У дома 23 Фабио вышел из такси, пересек небольшой палисадник, подошел к входной двери и нажал кнопку рядом с табличкой «Кабинет психотерапии и нейропсихологии. Д-р фил. Пауль Фогель». В тот же момент дверь с жужжанием отворилась, Фабио поднялся по истертой от времени, навощенной деревянной лестнице на второй этаж и вошел в приемную. «Без звонка», как и предписывала табличка на двери.

Апатичная медсестра записала его данные и провела в предбанник.

Помещение напоминало склад старого барахла. Какой-то винегрет из стульев всех стилей. Какой-то игровой уголок, заваленный истрепанными игрушками и исчерканными книжками для раскрашивания, два клубных стола разной высоты, оба завалены журналами, такими же старыми, как и мебель. На стенах – картинки в рамках и без, шедевры изотерапии за последние двадцать лет.

В предбаннике было душно. Фабио открыл окно и сел. Среди старых иллюстрированных изданий, зоожурналов и медицинских брошюр валялся забытый кем-то номер «Воскресного утра» трехнедельной давности с репортажем «Машинист в гневе на самоубийцу». Подпись: Фабио Росси.

На самом большом фото был изображен угрюмый машинист Эрвин Штоль, текст под фотографией гласил: «Пусть бы он лучше повесился!»

Фабио прочел репортаж. Интервью со Штолем он помнил отлично. Да и лица других машинистов показались ему знакомыми. Но некоторые их фразы забылись напрочь. Наверное, он опрашивал их еще раз, чтобы выяснить, злятся ли они на самоубийц. Он даже зашел так далеко, что сопоставил два интервью: машиниста Штоля и вдовы другого самоубийцы, некой Жаклины Барт. Бледная, ненакрашенная женщина лет сорока пяти высказалась весьма замечательным образом: «Передайте ему, я бы тоже предпочла, чтобы мой муж этого не делал».

В предбанник вошла сестра:

– Господин Росси!

Фабио отложил «Воскресное утро» и проследовал за ней в кабинет.


Доктор Фогель был, пожалуй, самым толстым из мужчин, когда-либо встреченных Фабио. С трудом воздвигнувшись из широченного кресла, он направился к пациенту. При каждом шаге ему приходилось замахиваться одной ногой, дабы пронести ее мимо другой, такими жирными были его ляжки, и взмахивать короткими руками, торчавшими из округлого туловища, как крылышки пингвина. Он протянул Фабио пухлую руку и немного посторонился, чтобы не загораживать своим телом проход к столу.

На лбу врача блестели жемчужины пота, а рука была липкой, хотя в помещении работал кондиционер и температура приближалась к зимней. От доктора Фогеля несло одеколоном, но его испарения источали более сильный аромат.

– Это моя проблема, а в чем ваша? – были его первые слова. Наверное, так он приветствует всех своих новых пациентов, подумал Фабио.

Указав гостю на стул, доктор втиснулся за свой письменный стол и, тяжело дыша, принялся листать историю болезни Фабио.

– У нас три проблемы, – начал он. – Амнезия до, амнезия после и плохая профессиональная память теперь.

– Что вы имеете в виду, говоря о профессиональной памяти?

– Вы забывчивы. Вам трудно запоминать имена, сроки и события.

– Сейчас не забываю.

– Жаль, здесь мы могли бы кое-что сделать. Перейдем ко второй проблеме: амнезия после. Вы не помните ни самого инцидента, ни того, что случилось сразу после него. Утешу вас. Так оно и останется.

Надо же, какой веселый толстяк, подумал Фабио.

– Ну, а теперь займемся тем, что вы считаете вашей самой главной проблемой, – ретроградной амнезией. – Доктор Фогель поднес к лицу левую руку, подцепил правой рукой короткий рукав рубашки с открытым воротом и краешком утер со лба пот. – Возможно, отрезок времени, выпавший из вашей памяти, постепенно сократится. Возможно, что в море вашего забвения неожиданно всплывут островки воспоминаний. Возможно также, что вы вдруг вспомните все сразу. Но возможно и то, что память об этом отрезке времени вообще никогда не вернется. Проблема в том, что я не могу на это повлиять.

– Я полагал, что существуют методы восстановления утерянных воспоминаний.

– Только если память утеряна в результате психической травмы. Но не черепно-мозговой. Вы припоминаете адрес?

– Какой адрес?

– Здешний.

Фабио задумался. Но адреса не вспомнил.

– Я не запоминал. Он был записан.

– Рекомендую тренировку памяти. Используйте ваш мозг. Учите наизусть стихи. Запоминайте ненужные сведения. Читайте, решайте кроссворды, играйте в компьютерные игры, выходите на работу, как только будете в силах. Чем успешнее вы приведете в порядок ваши серые клетки, тем больше вероятность возвращения памяти. Вы курите?

Фабио покачал головой.

– Хорошо. Как насчет алкоголя? Пьете?

– Да вроде нет.

– Откажитесь полностью. Хотя бы из-за антиэпилептика. Больше спать. Заниматься спортом. Все во благо памяти.

Остальное время приема Фабио пришлось запоминать картинки, преобразуя их в мысленные образы.

– Изображения, – пыхтел доктор Фогель, – визуальный ввод – это наилучший стимулятор для мозга. Изображение говорит нам больше, чем тысячи слов, вам как журналисту это известно.

– Наши фотографы всегда так говорят.

– И что вы им отвечаете?

– Фотографируйте на здоровье.

Фогель рассмеялся высоким фальцетом.

Фабио испугался. Он не ожидал, что эта гора мяса может издавать такой пронзительный и тонкий писк.

– Надо взять это на заметку, – пропыхтел он, отдышавшись. И действительно что-то себе записал.

Ровно через сорок минут доктор Фогель выпростался из кресла и выпроводил Фабио за дверь.

– До свиданья, господин доктор, – попрощался Фабио.

– Фогель,[2] – уточнил тот. – Мысленно представьте себе бегемота.

– А птица?

– Сидит у бегемота на голове.


предыдущая глава | Идеальный друг | cледующая глава