home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 11. Гитлер во главе Европы

Не может быть никакого сомнения в том, что 30 июня 1934 года стало решающей датой для режима Гитлера, В тот день Адольф сделал свой выбор - в пользу войны.

Национал-социалистическая революция в Германии могла бы стать дорогой, ведущей к упрочению мира в Европе. Но для канцлера национал-социализм был бессмысленной фразой. Он не понял ни его реальных потенциальных возможностей, ни его фундаментальных принципов, и он просто боялся того, к чему национал-социализм мог привести. Подобно благоразумному ученику волшебника, он опасался оказаться неспособным управлять силами, которых он сам вызвал к жизни. В своем страхе перед неведомым будущим он нашел спасение в прошлом. Он отказался от_ своих расплывчатых революционных целей в пользу конкретных реалий пангерманизма, пруссачества и их империалистских устремлений.

Может быть, он полагал, что будет способен повернуть обратно, когда обстоятельства станут тому благоприятствовать; возможно, он все еще верил, что будет способен управлять событиями. Но есть логика событий, против которых человеческая воля бессильна.

Как экономические, так и политические тенденции, обнаружившиеся после массовых расправ над представителями «второй революции», должны были неизбежно вести к катастрофе.

В середине июля 1934-го Гитлер предложил Ялмару Шахту, президенту Рейхсбанка, пост министра национальной экономики. Финансы и промышленность были поставлены под единый контроль, и перевооружение армии началось.

16 марта 1935 года повторно введена обязательная воинская повинность.

7 марта 1936 года началась ремилитаризация Рейнской области.

24 августа 1936 года срок военной службы увеличен до двух лет.

1937 год был полон важных событий во внешней политике. Оформилась ось Рим-Берлин, был подписан антикоминтерновский пакт, и Германия вмешалась в Гражданскую войну в Испании. Была подготовлена сцена для побед 1938 года.

В марте 1938 года войска Гитлера оккупировали Вену. Стратегические и политические причины для захвата Австрии хорошо известны, но у Гитлера был также еще и тайный повод, которому никогда не придавали должного значения. Ему следовало сделать Австрию немецкой, чтобы наконец-то перестать самому быть иностранцем в Германии.

После оккупации Вены Адольф бросает жадные взоры на Прагу. В сентябре 1938 года он оккупирует Судетскую область, и 15 марта 1939 года немецкие войска вступают в столицу Чехии. Спустя несколько дней они заняли Мемель. Тут же развернулась пропагандистская кампания против Польши.

Все это осуществлялось в соответствии с тщательно разработанным планом. Хотя некоторые инциденты замедляли его выполнение, Адольф Гитлер никогда не упускал из вида этот план.

В сентябре 1939 года немецкая армия перешла границу Польши, и с этого момента война вспыхнула на двух фронтах.

Роковые последствия этих беспрестанных актов агрессии не попали в поле зрения диктатора. В течение всех этих лет его неизменным политическим приоритетом был союз Германии с Италией и Великобританией против России и Франции. В этом отношении он находился на одних позициях с пангерманистами и в частичной оппозиции по отношению к настоящим пруссакам. Последние, представленные кликой юнкеров, из которой вербовались армейские офицеры, были за союз с Россией. Их центр находился в Бонне, студенческая организация была известна под названием «боруссианцы», название, которое подчеркивает расовое сходство между славянами СССР и славянами с берегов Шпрее.

В течение столетий все обладающие чувством собственного достоинства пруссаки признавали лишь трех врагов - Францию, Австрию и Польшу, три державы, которые угрожали им.

Но в 1871 году, когда родился немецкий капитализм и немецкая внешняя торговля начала свое триумфальное шествие, новая идея зародилась в умах национал-либералов, поддерживавших тяжелую промышленность и крупных финансистов. Это была идея пангерманизма.

Пангерманизм стремился господствовать в Европе. Он проповедовал союз с Британией в интересах внешней торговли и был непримиримо враждебен по отношению к России и Франции.

Гитлер далеко отошел от программы национал-социализма, которая, конечно же, требовала свободы и возможности воссоединения различных ветвей германского народа, но в то же самое время стремилась сделать Германию членом большой европейской семьи, в этом отношении следуя лозунгу своего духовного лидера, Меллера ван ден Брука, сказавшего: «Мы были тевтонами, теперь мы немцы, мы будем европейцами».

Гитлер, отвергнув идеал национал-социализма, все более и более попадал под влияние реакционеров. Он не только зависел от них материально, он не только приносил им в жертву свои внутриполитические идеи; теперь они казались ему вполне приемлемыми сотрудниками, не встревоженными и не напуганными его безумными идеями мирового господства.

Однако он не мог внезапно сбросить маску. Его врожденное политическое чутье подсказывало ему, что он по-прежнему должен использовать свою революционную лексику, чтобы не потерять доверие своих прежних сторонников.

Он все еще продолжал говорить о социализме, даже после назначения Шахта министром национальной экономики. Он по-прежнему разглагольствовал о Народном сообществе, единстве германского народа, одновременно бросая сотни тысяч немцев в концентрационные лагеря.

Он, как и раньше, рассуждал о мирных методах, в то же время совершая насилие над чехами.

Он по-прежнему заявлял о мире, тем временем развязывая войну.

Двуличность? Это слово является одновременно и слишком слабым, и слишком сильным. Адольф не перестал чувствовать того, чего же хочет немецкий народ. Он говорил о социализме, о Народном сообществе, о мире, ибо его сторонники, да и вся Германия были за социализм, Народное сообщество и мир.

Но его действия находились в вопиющем противоречии с его словами, ибо его безумная идея господства в Европе была теперь поддержана кликой промышленников-пангерманистов и прусских юнкеров, которые использовали его, так же как они использовали ао него кайзера для достижения своих извечных целей.

Тут мне кажется важным опровергнуть доктрину, которая приписывает Адольфу обширные политические проекты, давно задуманные планы, ведущие к его союзу со Сталиным в 1939 году. По моему глубокому убеждению, этот противоестественный для Гитлера союз фактически представлял собой полный крах настоящих идей Адольфа. Я безо всяких колебаний могу назвать Адольфа «неудачливым ухажером Британии».

Лишь одна-единственная вещь имела для него значение в области внешней политики. Он говорил о ней со мной в последний раз, когда я видел его, и за минувшие десять лет он не изменился. Его мечтой был союз с Англией, чтобы установить господство над Европой. «Суша нам, моря - Англии», - сказал он.

В течение всего того времени, когда я часто виделся с Адольфом, у меня развилась привычка записывать, как только я возвращался домой, все то, что он говорил, его фразы, которые приводили меня в изумление. После разрыва с ним я сознательно продолжал, как и прежде, записывать «высказывания Адольфа», которые сообщались мне надежными людьми, постоянно общавшимися с ним.Таким образом, я знаю, что в конце 1938 года он не отказался от своей надежды прийти к пониманию с Англией, и его ненависть к Франции осталась неизменной.

«В Европе может быть лишь одна великая держава, - сказал он мне однажды, - и Германия, самая арийская страна из всех, должна стать этой державой. Другие нации - сплошь метисы и, следовательно, не должны стремиться к господству над другими народами нашего континента.

Нам не нужна колониальная империя, которая была бы бесполезной для нас и лишь втянула бы нас в ненужную ссору с Британией. Британия должна, по самой природе вещей, быть нашим союзником. Все указывает на это. Двумя существенными факторами являются сходство рас и гармония интересов с обеих сторон. Если мы оставим моря Англии, то европейский континент будем нашим.

Не говорите мне о довоенной политике. С помощью англо-германского союза мир мог бы быть обновлен и значение Франции сведено на нет. Наш смертельный враг был бы изолирован. Франция, эта страна «негроидов», пришла бы в упадок, она заслужила это тысячу раз, хотя бы лишь вследствие своей колониальной политики. Когда наступит время свести счеты с Францией, Версальский договор будет детской забавой по сравнению с теми условиями, которые мы ей навяжем. Но для этого мы Должны быть вместе с англичанами».

Позже, после его прихода к власти, он сказал одному из членов своего entourage (окружения), который остался мне верен: «Если вспыхнет война, нам не следует ждать три года АО подписания мирного договора в Брест-Литовске. Когда евреи и коммунисты в союзе, то гибель неизбежна».

В 1936 году, после подписания соглашения 11 июля с Австрией, он сказал: «Поход на Восток состоится несмотря ни на что. Вена лишь первый шаг на пути к нему. Колосс на глиняных ногах должен быть повержен, а Россия должна быть вычеркнута из списка европейских держав».

В 1937 году он долго беседовал с иностранным промышленником, дав ему аудиенцию. «Колонии очень мало меня интересуют, - сказал он. - Мне хотелось бы, чтобы Англия поняла это. Если она развяжет мне руки на Востоке, я откажусь даже от увеличения своего торгового флота. Как получилось то, что Англия не понимает, что ее единственным врагом является Франция?»

А в 1936 году, вскоре после визита дуче, он сказал: «Так называемые патриоты обвиняют меня в измене, потому что я отказался от Южного Тироля. Ссоры не могут продолжаться вечно.

Требовать Южный Тироль означало бы совершить преступление, равное вмешательству в колониальную политику Британии. В ходе последней войны Германия рискнула спровоцировать революцию в Индии. Ни одна страна не годится больше, чем Англия, для того чтобы управлять Индией. Индусы меня не интересуют. Англичан нужно будет поставить на колени, прежде чем они откажутся править ими.

Если бы я нашел хотя бы одного человека с моим характером в Англии, англо-германский союз был бы уже подписан, и Германия властвовала бы в Европе».

Наконец, в начале 1939 года Гитлер сказал генералу фон Фричу, защищавшему союз с Россией: «Союз между Германией и Россией был бы не только сигналом к войне, он стал бы для Германии началом конца».

Таким образом, несмотря на явную эволюцию взглядов, фундаментальные идеи Гитлера оставались неизменными, с тех пор как он написал «Майн кампф» с помощью отца Штемпфле. В то время, когда издание «Майн кампф» без ведома Адольфа появилось во Франции, его вера в союз с Британией слегка пошатнулась; он запретил продажу книги и организовал отдельное издание, специально откорректированное для французов.

Но если его политические идеи действительно подверглись каким-либо изменениям, он, конечно же, пересмотрел бы немецкую версию «Майн кампф», ставшую германской библией. Однако он не сделал этого, и последнее издание, вышедшее в свет в 1939 году, является идентичным изданию 1926 года.

Привлекательность того, что Англия последует за Гитлером, в равной степени основывалась как на его расовой мании, так и его убеждении в том, что только дружба с Британией позволит ему осуществить свои империалистические замыслы. Дружба с Британией занимает в его голове такое же место, что и классовая борьба в голове у марксистов. Те, кто позволил ослепить себя подобными навязчивыми идеями, вероятно, не могут четко ориентироваться во внешней политике.

Я вспоминаю беседу с британским дипломатом, аккредитованным в Берлине. К сожалению, я не могу обнародовать его имя.

- Я виделся с Гитлером, - сказал он мне однажды по телефону. - Когда мы можем встретиться?

Я спросил его, можно ли мне взять с собой моего друга Бухруккера, и мы встретились в клубе.

- Во-первых, - начал он, - ваш Адольф начал кланяться немного слишком низко. Я думал, что нахожусь в гостях у звезды, но обнаружил себя лицом к лицу не более чем с маленькой soubrette. Розенберг был там, и мы, естественно, говорили о внешней политике. Довольно любопытно то, что этот будущий министр иностранных дел Европы не знает ни слова ни по-французски, ни по-английски. Гитлер предложил заключить англо-германский союз, потому что, возбужденно кричал он, «нордические расы должны управлять другими и поделить земной шар».

- И что же вы ответили? - спросил я.

- Я сказал, ему, что обширные и экстравагантные проекты такого рода кажутся мне лишенными смысла. Англия - древняя страна, внешней политике которой вот уже несколько сот лет. В 1801 году мы разбили флот нордической Дании и подвергли бомбардировке Копенгаген; в 1914 году мы вооружили арийских сикхов против нордических германцев. Догматические отношения по этому вопросу кажутся нам иллюзорными; мы защищали наши национальные интересы. Но сильные национальные интересы других народов являются вещами, которые Гитлер, охваченный страстью к господству над Европой, никогда не поймет.

Я встретился с Гитлером в 1928 году, в Динкельсбюле, после похорон моего брата, и мы говорили о великих исторических деятелях. Великими людьми в глазах Гитлера были лишь великие завоеватели. Было естественным, что в таком месте беседа коснется темы жестокой борьбы между Валленштейном и Ришелье.

- Нет, Ришелье не был великим человеком, - возбужденно воскликнул Гитлер. - У Франции есть только один великий человек, Наполеон, а он был итальянцем!

- Но что же в таком случае вы скажете о Рабле, господин Гитлер?

Он с изумлением посмотрел на меня и провел рукой по брови. Я прекрасно знал, что Адольф, возможно, никогда не слыхал о Рабле, и я не придавал этой реплике серьезного значения. Я пояснил, что для меня Рабле представляет французскую joie de vivre, искусство наслаждаться жизнью, любовь к веселью, вину и женщинам.

Адольф брезгливо пожал плечами и продолжил:

- Давайте говорить серьезно. Можете вы назвать каких-либо великих французов?

- Посмотрим, - сказал я. - Ришелье, Генрих IV, Дантон, Клемансо.

- Все они были посредственностями, страдающими недостатком честолюбия, - ответил Адольф. - Они не были титанами. Их мечты не выходили за рамки их ограниченных представлений.

- Сдержанность является одним из главных признаков великого человека, это единственная вещь, которая отличает его от утопистов и сумасшедших, - указал я. - Человек, не знающий границ своих собственных возможностей, неизбежно терпит крах и тянет вниз за собой что-нибудь еще. Взгляните на Карла V, Наполеона или этого маньяка Вильгельма II.

- Тем не менее идея одной нации, призванной управлять другими, коренится в мозгу каждого великого человека. Германия призвана преобладать там, где другие потерпели неудачу.

- Нет, господин Гитлер, вы отказываетесь признавать, что первым инстинктом нации является инстинкт свободы. Этот инстинкт в конечном счете всегда будет сильнее, чем любая человеческая «воля к власти». И наконец, вы забываете, что желание подчинить народы других государств противоречит основному принципу национал-социализма.

По словам Гитлера, долгом вождей Германии будет с годами прийти к организации рейха на спартанских началах, чтобы подготовить его к гегемонии в Европе.

- Только немецкий народ останется народом воинов; другие нации будут илотами, обслуживающими касту воинов тевтонцев. Наш меч будет гарантом их мира и компенсацией за их труд. В Европе больше не будет пяти, шести или восьми великих держав; будет лишь одна всесильная Германия.

Я возразил, что такой проект мог быть осуществлен лишь после ряда войн.

- Нет, - ответил он. - Европа прогнила насквозь, но что значит война, если впоследствии вечный мир будет гарантирован мечом Германии?

- Вы, конечно же, должны знать, что даже Спарта потерпела неудачу в установлении своей диктатуры над Афинами, - ответил я. - Но в результате их ссор и демократические Афины и мрачная Спарта в равной мере стали добычей чужаков-варваров. Вы читали «Демосфена» Клемансо? Вы знакомы с Филиппиками? Единство было тем, что могло бы спасти Грецию, и лишь единство может спасти Европу. Хороший национал-социалист должен быть европейцем, он должен вносить вклад в европейскую солидарность.

- В Европе нет никакой солидарности; есть только подчинение. Спарта потерпела неудачу потому, что у нее не было тирана, и потому, что она управлялась кликой неспособных аристократов.

Интерес на сегодня представляет вопрос, почему Гитлер отказался от дружбы с Англией и согласился стать союзником СССР; почему он уступил своему министру фон Риббентропу, принадлежавшему к группе юнкеров и милитаристов, в которых нашли свое воплощение политические амбиции пруссачества. Секретный доклад об армейской элите, датированный 12 декабря 1939 года, проливает некоторый свет на этот вопрос. Вот цитаты из него: «...Не допускайте там никаких недоразумений. То, что произошло и происходит в отношении Польши, так же как и России, является исключительно результатом военной политики. Гитлер играет роль марионетки. Гестапо - это орудие террора, необходимого для того, чтобы осуществлять планы генералов».

«Когда генералы вошли в Польшу, они верили, несмотря на заявления Франции и Британии, что кампания быстро закончится в их пользу и что не будет никакой войны».

«Еще до того, как все стало ясно, я информировал вас, что, если Гитлер или его люди осмелились бы совершить в отношении России крайние действия, они должны были бы быть арестованы и расстреляны за государственную измену. Гитлер выбрал правильный путь прежде, чем это было бы слишком поздно сделать».

«Я предупреждаю вас, что можно ожидать других сюрпризов. Весь мир внимательно наблюдает за Россией, которая стоит сейчас у ворот Германии. Все очень нервничают, но не немецкие генералы. Мне нет никакой нужды рассказывать вам, что они думают о союзе с Италией; в армейских кругах он расценивается лишь как целесообразный и временный».

Давление, оказывавшееся на Адольфа Гитлера немецкой армией, становится явно заметным со времени этого сообщения. Лично я никогда не сомневался в его существовании. Дух Гинденбурга все еще жил в Германии. Но было бы недостаточно этого отдельного фактора, чтобы отклонить Адольфа от его великой идеи. Он никогда не отказался бы от своей ненависти к большевикам, никто из его непосредственного окружения не согласился бы с этим, если бы внезапно не обнаружилась неискренность мыслей Адольфа. Франция не была страной «метисов» и не была слабой страной, испытывающей недостаток во внутреннем единстве; у нее не было никакого желания повторить свою трагическую ошибку при Садовой, пожертвовав Польшей.

Британцы оставались равнодушными к торжественным заявлениям своих немецких «братьев» о дружбе. Обещание немцев оставить Британии ее господство над морями не побуждало ее выпустить из своего поля зрения европейский континент; и опасность со стороны немцев казалась Британии куда более грозной, чем со стороны французов. Наконец, Польша доказала Гитлеру, что страсть народа к свободе может заставить его пойти на отчаянные поступки.

Голубые книги, желтые или белые книги никогда не передадут всю меру разочарования Гитлера, когда Британия и Франция вступили в войну. Когда он подписывал свой пакт Россией, он все еще надеялся, что это лишь временный шаг; он верил, что по-прежнему сохранял за собой свободу действий в будущем. У него все еще бывают моменты, когда он полагает, что благодаря Герингу и его другу Стиннесу он сможет склонить Англию на свою сторону.

Однако его мечты о господстве в Европе остаются неизменными. Так как Англия отказывается понимать его, он решил, что и она должна испытать судьбу других покоренных народов, будучи низведенной до статуса илота, находящегося на службе у спартанской Германии.

Воодушевленный горячей любовью к своей стране и глубокой преданностью европейской идее, убежденный, что Германия должна жить, охраняя порядок, для того чтобы могла жить Европа, я осуждаю чудовищные планы Гитлера о мировом господстве. Каковы бы ни были обещания Гитлера или его друзей, он стремится лишь к одной-единственной цели - поставить Европу на колени и править континентом в качестве его полновластного хозяина и тиранить другие нации так же, как он тиранит Германию.



Глава 10. Бойня в Германии | Гитлер и я | Глава 12. Будущее против Гитлера